РМ 1884 (ДО)

ЛЮДИ СТАРАГО ПОВЕДЕНІЯ

Но что у жизни взято разъ, Не можетъ рокъ отнять у насъ! Н. Некрасовъ.

Конецъ Русанова.

I.

Тяжелый, старой конструкціи, колесный пароходъ «Елатьма» не то что шелъ, а скорѣе пробирался, напряженно, неувѣренно по Окѣ, каждыя пять минутъ мѣняя курсъ: онъ то и дѣло лавировалъ между отмелями, то и дѣло слышалось громыханье по палубѣ постоянно передвигаемыхъ рулевыхъ цѣпей; то и дѣло дно парохода скользило по песку и чувствовалось напряженное пыхтѣніе паровика, силившагося то переднимъ, то заднимъ ходомъ выбиться изъ песчаной пучины.

При каждомъ изъ такихъ пассажей съ пароходомъ, въ каютѣ втораго класса раздавались веселыя остроты, хохотъ, перемѣшанныя восклицаніями и молитвами испуганныхъ, и затѣмъ непремѣнно слѣдовалъ рядъ разсказовъ о пароходныхъ приключеніяхъ, вродѣ того, какъ однажды вотъ «эдакимъ же манеромъ пришлось засѣсть, а потомъ, по приглашенію капитана, покорнѣйше — „очистить“ и „облегчить“ пароходъ, прогулявшись въ бродъ на берегъ», и т. п.

Во второмъ классѣ теперь, впрочемъ, было не особенно много пассажировъ; два купца, нѣсколько молодыхъ прикащиковъ, сѣденькій старичекъ-священникъ, два гимназистика и нѣсколько неизвѣстныхъ лицъ, повидимому, пароходныхъ служащихъ, которые давно уже, совсѣмъ по-домашнему, сняли съ себя все платье, вплоть до нижняго бѣлья, послали по боковымъ диванамъ постели, закутались въ одѣяла и спали, совершенно равнодушные въ перипетіямъ пароходнаго путешествія. Наконецъ, на середнемъ диванѣ, передъ столомъ съ чайнымъ приборомъ, освѣщеннымъ висящей съ потолка лампой, сидѣли другъ противъ друга два интеллигентныхъ господина: одинъ постарше, темнорусый, съ просѣдью въ длинныхъ жидкихъ волосахъ и въ такой-же жидкой, узкой бородѣ, въ старой пуховой шляпѣ и драповомъ, сильно поношенномъ пальто, съ блѣднымъ, худымъ, вытянутымъ лицомъ и мягкими, задумчивыми глазами, другой — бѣлокурый, значительно моложе, лѣтъ около 25-ти, съ лицемъ не столько полнымъ, сколько здоровымъ, круглымъ и красивымъ, купеческаго типа, съ бѣлой кудрявой бородкой и карими, умными, но нѣсколько раскосыми глазами, въ фуражкѣ нѣмецкаго покроя и гуттаперчевомъ пальто.

Было часовъ около десяти вечера, когда съ пароходомъ снова приключилась «оказія».

— Святъ! святъ! святъ! Опять?! Ахъ ты, Господи, улечься не дадутъ! — сказалъ одинъ изъ купцовъ, только что начавшій снимать сапоги и укладываться. — Какъ же, господа, надѣвать опять, значитъ, сапоги-то? — спрашивалъ онъ, обращаясь къ публикѣ и подымая руку съ сапогомъ.

— Не безпокойтесь… Что вы? Укладывайтесь… съ Богомъ! Помолитесь покрѣпче и на боковую… Вѣдь, это, чай, только-съ больше для острастки, чтобы Бога чаще вспоминали… Ха, ха, ха! — утѣшалъ купца одинъ изъ прикащиковъ.,

— Ну, то то, — сказалъ купецъ. — Да и то сказать: коли въ воду лѣзть придется, такъ еще оно и свободнѣй на легкѣ-то!

— На что лучше-съ! Вотъ въ прошломъ году былъ случай… — заговорилъ было другой прикащикъ.

— Э-э!… Нѣтъ, должно быть, надо одѣться… Вишь-тѣ деретъ какъ по дну-то… Это что же? Значитъ, заднимъ ходомъ теперича двинется?

— Такъ точно-съ… Заднимъ ходомъ обойдемъ, вздоху дадимъ ей, а тамъ ужъ, — Господи благослови, — по легоньку и впередъ двинемся, — утѣшалъ все тотъ же прикащикъ.

Но оказалось, что и задній ходъ помогалъ плохо; стащить съ мели стащили, но слишкомъ поспѣшно рванулись вбокъ и опять врѣзались въ отмель такъ, что пароходъ накренило.

— Вотъ такъ чисто засѣли!… Это еще плотнѣе будетъ, чѣмъ прежде, — сказалъ кто-то.

Купецъ пересталъ уже смѣяться и торопливо одѣвался, шепча молитву. Старичекъ-священникъ боязливо озирался и истово крестился; гимназистики перетрусили… На палубѣ поднялась бѣготня; слышно было, какъ ругался капитанъ на весь пароходъ; взбудораженныя волны хлестали въ борта и окна. Половина пассажировъ изъ каютъ выбѣжала на палубу.

Только два интеллигентныхъ собесѣдника продолжали спокойно сидѣть за чайнымъ столомъ, поглядывая на происходившую суматоху, да какой-то юноша, худой, съ болѣзненно-грустнымъ лицомъ, смирно и, повидимому, безучастно ко всему происходившему сидѣлъ невдалекѣ отъ нихъ на краю дивана и изрѣдка взглядывалъ на собесѣдниковъ.

— Право, въ Россіи все одно къ одному, — сказалъ бѣлокурый молодой собесѣдникъ, улыбаясь своему спутнику. — Да это и понятно: каждая страна на все кладетъ свой собственный отпечатокъ… Посмотрите, что выдѣлываетъ пароходъ: очевидно, онъ идетъ на-обумъ, зря, ощупью… Фарватеръ не провѣренъ, капитанъ пьянъ, лоцманы невѣжи… А публика?… Нигдѣ я не видалъ за границей такой публики: то она рычитъ, гогочетъ, шапки вверхъ бросаетъ отъ непонятнаго восторга, то, при малѣйшемъ замѣшательствѣ, начинаетъ соваться изъ угла въ уголъ, ныть, креститься, творить молитвы и каждый думаетъ единственно о спасеніи своей грѣшной души.

— Отчего же это, какъ вы думаете? — спросилъ господинъ съ просѣдью.

— Отъ непривычки къ жизни, отъ домосѣдства, отъ косности… За границей совсѣмъ другое дѣло…

— Вы уже не разъ были за границей?

— Да. Я часто бываю тамъ.

— Скажите: дѣйствительно замѣтна рѣзкая разница между той и нашей жизнью?

— Несомнѣнная, — воскликнулъ молодой человѣкъ, вскинувъ на собесѣдника свои свѣтлые, умные и загорѣвшіеся удовольствіемъ глаза. — Да вотъ возьмите хоть опять это сравненіе… Вѣдь, и за границей такого рода приключенія не только не рѣдкость, но они тамъ чаще и далеко серьезнѣе… Вамъ извѣстно, конечно, какія тамъ бываютъ акціи и реакціи! — замѣтилъ онъ, тонко улыбнувшись. — Но дѣло въ томъ, что эти акціи и реакціи, несмотря на ихъ напряженность, никогда не колеблятъ самыхъ основъ жизни, т.-е., я хочу сказать, не приводятъ къ замѣшательство, не производятъ стихійной и беззалаберной сумятицы… Вы чувствуете — какіе бы громы ни гремѣли въ воздухѣ — основной процессъ жизни не колеблется ни на минуту; онъ совершается неуклонно, могуче, энергично…

«Процессъ жизни!» — подумалъ про себя пожилой господинъ, и, улыбаясь своими мягкими, задумчивыми глазами, пристально смотрѣлъ на своего молодаго собесѣдника. Онъ любовался имъ, любовался съ тѣмъ болѣзненнымъ и завистливымъ удовольствіемъ, съ какимъ больной любуется здоровой, рѣзвой юностью. Надо отдать справедливость, молодой человѣкъ представлялъ настолько характерное явленіе, что не могъ не обратить особаго вниманія. Прежде всего, онъ нисколько не походилъ на тѣхъ нашихъ заграничныхъ жуировъ, которые, сохранивъ въ неприкосновенности безпорядочность русскихъ культурныхъ нравовъ, кичливо тычутъ своимъ европеизмомъ въ носъ всякому встрѣчному. Его сдержанность, при всей рѣзкости выраженій, самый сюртукъ, скромно застегнутый почти на всѣ пуговицы, и, наконецъ, полное, нѣсколько даже утрированное самообладаніе, державшее его постоянно на-сторожѣ, — все это говорило, что онъ человѣкъ особаго закала.

— Вы очень любите Европу? — спросилъ его пожилой господинъ.

— Да… То-есть собственно не Европу, а я люблю цивилизацію… Люблю и уважаю цивилизованнаго человѣка вообще… Люблю за его энергію, трудъ, самообладаніе, разсчетливую экономизацію силъ, — за все то, чего, къ сожалѣнію, такъ мало у насъ, — опять съ тонкой улыбкой прибавилъ онъ.

— Но, можетъ быть, у насъ есть другія достоинства…

— Какъ ихъ не знать!… Но… я очень, очень желалъ бы къ этимъ достоинствамъ прибавить… вотъ тѣ, которыя я вамъ пересчиталъ… Я люблю нашъ народъ, но ненавижу безсиліе, — отчетливо произнесъ молодой человѣкъ послѣднюю фразу, а въ его раскосыхъ глазахъ сверкнулъ огонекъ затаеннаго раздраженія.

Легкая судорога пробѣжала по лицу пожилаго господина; онъ слегка поблѣднѣлъ и горькая улыбка искривила его усы. Но собесѣдникъ этого не замѣтилъ, а пожилой господинъ ничего не сказалъ, но за то сидѣвшій на краю больной юноша приподнялся и пересѣлъ ближе гь разговаривавшимъ.

— Вотъ вамъ примѣръ, продолжалъ прежнимъ, ровнымъ, деликатнымъ тономъ, очевидно, сдерживая себя, молодой человѣкъ, — возьмите нашего рабочего и европейскаго… Вамъ, конечно, извѣстно, въ какомъ положеніи этотъ европейскій рабочій находится… А, между тѣмъ, онъ настолько же внимательно слѣдитъ за всѣмъ и даже участвуетъ въ рѣшеніи «собственнаго вопроса», насколько, въ то же время, остается энергичнымъ, трудолюбивымъ, исполнительнымъ работникомъ… А у насъ?… Малѣйшая неудача, и мужикъ теряетъ голову, впадаетъ въ апатію, все у него валится изъ рукъ, онъ портитъ работу, обманываетъ въ контрактахъ, плачетъ, ноетъ… Да и одинъ ли мужикъ?

— Вотъ это основательно! Вотъ это вѣрно господинъ говоритъ! За что есть похвалить, такъ всегда похвалишь… Ну, ну! Разговаривай дальше, какъ тамъ, у нѣмцевъ-то… Думалъ было заснуть, да, признаться, тебя заслушался, — неожиданно заявилъ купецъ, уже давно успокоившійся насчетъ оказіи съ пароходомъ и лежавшій вверхъ животомъ вблизи собесѣдниковъ, по другую сторону стѣны дивана.

При словахъ купца, молодой человѣкъ непріятно поморщился, какъ будто поймавши себя на неумѣстной откровенности и неловкости.

— Вы, конечно, понимаете меня, что я собственно хочу этимъ сказать? — замѣтилъ онъ пожилому господину.

— Да, понимаю… Но, вѣдь, это все одно, — какъ будто про себя добавилъ пожилой господинъ.

— Да, вѣдь, и я понимаю! Ты что думаешь? — закричалъ и купецъ. — Понимаю, братъ, что всѣ мы одною поля ягоды… Тоже и нашего брата малость распусти, онъ и раскисъ… Давай мертвую пить… Охъ, съ нашимъ братомъ держи ухо востро! Чуть поблажку сдѣлалъ — пропало!

Молодой человѣкъ улыбнулся и не сказалъ ничего. Подошелъ буфетчикъ собирать со стола посуду. Бѣлокурый господинъ продолжалъ молчать, хотя ему, очевидно, хотѣлось что-то досказать, какъ будто ему казалось, что его можно понять не такъ, какъ слѣдуетъ. Однако, онъ ждалъ, пока буфетчикъ не только унесъ посуду, но и стряхнулъ салфетку, поправилъ фитиль лампы, получилъ деньги, принесъ сдачу, и только уже увѣрившись, что буфетчикъ рѣшительно кончилъ съ ними всѣ возможныя съ его стороны операціи, бѣлокурый господинъ началъ говорить, но уже значительно понизивъ голосъ и не глядя на своего собесѣдника.

— Я, все-таки, настаиваю на томъ, что надъ нами еще до сихъ поръ слишкомъ тяготѣютъ традиціи крѣпостнаго права, — началъ онъ, почему-то предполагая въ пожиломъ господинѣ молчаливаго своего оппонента. — Домосѣдство насъ загубило, прикрѣпощенность своему мѣсту, углу… Развѣ вы не замѣчаете, какой мы всѣ отличаемся позорной неподвижностью? Вы только представьте себѣ, что цѣлые легіоны мужиковъ гдѣ-нибудь въ Архангельской или Вологодской губ. даже самаго смутнаго представленія не имѣютъ о томъ, какой и какъ живетъ мужикъ въ Астрахани, въ Малороссіи, казанецъ не имѣетъ понятія о Бѣлоруссіи, не говоря уже объ инородцахъ, о Сибири… Что ужь говорить о мужикѣ! Возьмите самые культурные наши классы, — они-то имѣютъ ли, кромѣ какъ изъ учебника по географіи, какое-нибудь представленіе о живыхъ, не отвлеченныхъ, о живыхъ своихъ собратьяхъ, раскинутыхъ по отдаленнѣйшимъ окраинамъ?

— Что касается культурныхъ классовъ, — да и народа, пожалуй, — замѣтилъ пожилой господинъ, — то, вѣдь, существуютъ общія психическія, такъ сказать, характеристики, которыя при извѣстныхъ условіяхъ болѣе или менѣе аналогичны, однородны…

— Да, вѣдь, это все отвлеченныя представленія! — раздраженно возразилъ бѣлокурый господинъ, повидимому, задѣтый за больное мѣсто. — Живаго человѣка мы не знаемъ… А живой человѣкъ конкректно понимается только въ живомъ общеніи, только… А у насъ живой человѣкъ въ Архангельскѣ представляетъ собой нѣкоторымъ образомъ лермонтовскую сосну, которая «дремлетъ, качаясь» и платонически вздыхаетъ о пальмѣ, изнывающей гдѣ-то тамъ, въ Каменецъ-Подольскѣ… Умственный и нравственный голодъ такъ же ужасенъ для націи, какъ и голодъ физическій… Мы еще недостаточно развились до сознанія этой истины… Мы, напримѣръ, додумались (т.-е. собственно изъ Европы взяли), что желѣзными дорогами мы очень удобно можемъ залежавшійся въ Одессѣ хлѣбъ двинуть въ голодающую Пинегу и спасти ее, но что такія же желѣзные дороги необходимы дли живаго умственнаго и нравственнаго общенія, до этого… Мы даже., видите ли, все это находимъ антинаціональнымъ! Мы копаемся каждый въ своемъ муравейникѣ… Въ углу этомъ душно, плохо, затхло… Всѣ наши усилія сдѣлать что-нибудь въ немъ оканчиваются вздоромъ… Мы доходили до невѣроятныхъ нравственныхъ жертвъ — и только обезсиливали себя… Мы въ этихъ углахъ топимся, вѣшаемся, стрѣляемся, воображая, что на нашихъ уголкахъ весь міръ клиномъ сошелся.

Бѣлокурый господинъ замолчалъ, облокотился на столъ и сталъ нервно вертѣть между пальцами папиросницу. Его возбужденное лицо пылало широкимъ румянцемъ во всю щеку, а раскосые глаза, немного прищуренные, блестѣли раздраженно-иронически.

Пожилой господинъ, попрежнему, задумчивыми глазами продолжалъ любоваться своимъ собесѣдникомъ; только онъ теперь никакъ не могъ объяснить себѣ такого неожиданно-страстнаго его возбужденія; ему казалось даже, что его собесѣдникъ собственно говорилъ вовсе не для него; въ особенности это стало замѣтнѣе по мѣрѣ того, какъ юноша, сидѣвшій вдали отъ нихъ, подвигался къ нимъ все ближе и вслушивался все внимательнѣе. Ему даже казалось, что бѣлокурый молодой человѣкъ, хотя и не оборачивался назадъ и все время обращался въ разговорѣ къ нему, чувствовалъ, однако, за своей спиной даже самое дыханіе болѣзненаго юноши.

— Жизнь — штука суровая, — проговорилъ бѣлокурый господинъ, опять улыбаясь пожилому своему собесѣднику блестѣвшими насмѣшливой ироніей глазами (и опять пожилому господину показалось, что эта улыбка предназначалась собственно вовсе не для него).

— Да, суровая, — продолжалъ онъ. — Нужно быть сильнымъ.

— Но если я… если кто не можетъ? — спросилъ пожилой господинъ, и вдругъ весь вспыхнулъ и смутился, какъ школьникъ.

Это смущеніе замѣтилъ и бѣлокурый молодой человѣкъ и въ изумленіи взглянулъ на своего пожилаго собесѣдника: такимъ страннымъ, дѣтскимъ выраженіемъ дѣйствительнаго безсилія свѣтилось это лицо, изборожденное морщинами и складками. Бѣлокурый молодой человѣкъ еще соображалъ, какъ отвѣтить, какъ передъ обоими собесѣдниками вдругъ остановилась худая, высокая фигура болѣзненнаго юноши, опершись руками о столикъ, какъ будто ему тяжело было сдерживать свое худощавое тѣло, съ сверкавшими болѣзненно-лихорадочнымъ огнемъ глазами, смотрѣвшими изъ глубокихъ впадинъ, онъ почти сердито, какъ смотрятъ больные на надоѣвшаго врача, остановилъ свой взглядъ на молодомъ бѣлокуромъ человѣкѣ и повторилъ тихимъ, слабымъ, но внушительнымъ голосомъ:

— Да… если кто не можетъ?… Вотъ ты тутъ долго говорилъ… Все это прекрасно… Очень хорошо… Ну, а если… кто не можетъ?

— Ты, пожалуйста, только не волнуйся, — съ предупредительностью сидѣлки въ больному сказалъ бѣлокурый молодой человѣкъ, слегка дотрогиваясь рукой до плеча юноши.

— Я ее волнуюсь… Тебя спрашиваю не одинъ я: если кто не можетъ? — опять повторилъ юноша, продолжая упорно смотрѣть въ глаза своего товарища.

Чувство непріятнаго раздраженія охватывало бѣлокураго молодаго человѣка, но онъ, видимо, сдерживался и молчалъ, лихорадочно сдувая пепелъ съ сигары.

Пожилой господинъ не спускалъ глазъ съ юноши: такъ поразительно рѣзокъ былъ контрастъ между нимъ и цвѣтущимъ, крѣпкимъ, коренастымъ бѣлокурымъ собесѣдникомъ. Юноша все стоялъ, опершись на столъ, какъ воплощеніе полнаго безсилія, съ блѣднымъ лицомъ, на которомъ только пятнами вспыхивалъ румянецъ; русые длинные волосы выбивались волнистыми космами изъ-подъ шляпы; бѣловатые усы и бородка только что показывались на свѣтъ Божій; весь костюмъ его, очевидно, былъ цѣнный, но онъ висѣлъ на немъ, какъ на вѣшалкѣ, да и юноша, кажется, дало обращалъ на него вниманія: нѣсколько пуговицъ на пальто висѣло полу оторванными на ниточкахъ, одинъ рукавъ былъ испачканъ въ дегтю, на воротникѣ глаженой сорочки не было галстуха.

Бѣлокурый молодой человѣкъ продолжалъ молчать.

— Вы признаете какъ будто право на жизнь за одними сильными… Но есть же и право безсильныхъ? — спросилъ пожилой господинъ, настолько же желая, кажется, разрѣшить какую-то внутреннюю собственную тревогу, насколько помогая выйти въ затрудненія обоимъ молодымъ людямъ.

— Какое такое право безсильныхъ? — спросилъ бѣлокурый человѣкъ, не поднимая глазъ и продолжая нервно курить. — Я не знаю… Есть одно общее право у всѣхъ — право стать сильнымъ… бы объ этомъ говорите?

Глаза юноши блестѣли все больше и онъ лихорадочно переводилъ ихъ съ одного собесѣдника на другаго.

— Нѣтъ, — сказалъ задумчиво пожилой господинъ. — Я хочу сказать: если имѣетъ право на жизнь сильный, то отчего не имѣетъ этого права безсильный?… Простаго права…

— Такого права нѣтъ, не можетъ быть… и не должно быть, — какъ-то проворчалъ сквозь зубы молодой бѣлокурый человѣкъ, быстро туша сигару, и затѣмъ, вынувъ изъ сакъ-вояжа гуттаперчевую подушку, сталъ усиленно надувать ее. Его раскосые глаза свѣтились теперь все большимъ раздраженіемъ, а надутыя щеки стали красны какъ кумачъ. — Жизнь дѣло суровое, — прибавилъ онъ, затыкая подушку пробкой, — и это ужь не наша вина… Станемъ всѣ сильны — и тогда всѣ получимъ право жить, — прибавилъ онъ еще, уже веселѣе, поднимаясь и съ улыбкой взглядывая на пожилаго господина и юношу.

— А до тѣхъ поръ… если кто не можетъ? — спросилъ глухо юноша. — Умереть?

Бѣлокурый молодой человѣкъ, все еще улыбаясь, пожалъ иронически плечами, взглянулъ сначала на внезапно смущеннаго и поблѣднѣвшаго пожилаго господина, затѣмъ на юношу, у котораго румянецъ выступилъ во всю щеку, и, съ тайной непріязнью сильнаго человѣка къ безсилію своихъ близкихъ, проговорилъ: «Намъ трудно понять другъ друга».

— Виноватъ, — прибавилъ онъ, бросая подушку въ изголовье и разстилая пледъ, — я васъ утомилъ… Пора отдохнуть.

Онъ легъ на диванъ, вытянулъ сначала ноги, затѣмъ руки, наконецъ, потянулся весь своимъ коренастымъ корпусомъ, какъ будто наслаждаясь переливами крови въ здоровыхъ мускулахъ, и закрылъ глаза, сложивъ крестомъ на груди руки.

Блѣдный юноша, съ секунду постоявъ около него, какъ тѣнь медленно прошелъ къ своему мѣсту и, свернувшись суркомъ, прикорнулъ въ уголку дивана.

Пожилой господинъ долго, молча, слѣдилъ за нимъ, потомъ опустилъ голову и задумался. Этотъ пожилой господинъ былъ Русановъ.

II.

На пароходѣ все уже давно успокоилось; давнимъ давно храпѣлъ на всю каюту купецъ; ему разнообразными носовыми свистками подтягивали прикащики. Только сѣденькій старичекъ-священникъ что-то долго не рѣшался ложиться, но вотъ и онъ, тщательно помолившись, улегся. Наконецъ, и самъ буфетчикъ, съ выраженіемъ человѣка, неуклонно исполнившаго свой долгъ и потому имѣющаго право смотрѣть на всѣхъ съ высоты нѣкотораго величія, методически и неторопливо отстегивалъ подтяжки, снималъ штаны, сапоги. Эта методичность исполнившаго свой долгъ человѣка и несокрушимая уравновѣшенность какъ-то странно занимали вниманіе Русанова: онъ чувствовалъ, какъ его напряженная душевная тревога смирялась передъ этой методичностью; ему становилось легко — сердце билось ровно, мозгъ заснулъ. Онъ прослѣдилъ всю операцію раздѣванья буфетчика до конца. Прежде чѣмъ лечь, буфетчикъ долго сидѣлъ на своей постели, равнодушно поглядывая на Русанова; потомъ онъ быстро повернулся къ нему задомъ, какъ бы желая окончательно подавить его равнодушіемъ человѣка, исполнившаго свой долгъ, закутался съ головой въ одѣяло и тотчасъ же уснулъ, какъ мертвый, не пошевелившись ни однимъ членомъ. «Вотъ и опять я одинъ!» — съ улыбкой подумалъ Русановъ, какъ будто искренно сожалѣя, что даже буфетчикъ съ такимъ равнодушіемъ повернулся къ нему спиной.

Онъ поднялся, медленно оглянулъ погруженную въ сонъ каюту и вдругъ вздрогнулъ: изъ противуположнаго угла, въ которомъ, какъ ему казалось, мирно успокоился свернувшійся суркомъ юноша, на него внимательно смотрѣли изъ глубокихъ впадинъ два блестящихъ глаза. Образъ юноши съ блѣдными щеками, съ безсильно двигавшимися членами внезапно всталъ передъ нимъ и, какъ бы протягивая къ нему руки, шепталъ: «Умереть? Да?…» Русановъ почувствовалъ, какъ какія-то старыя, знакомыя ощущенія охватили всю его душу, — ощущенія любви, сожалѣнія, участія; онъ чувствовалъ, что какая-то невидимая сила тянетъ его къ юношѣ; ему такъ страстно хотѣлось бы приблизить къ себѣ эту юную душу, вызвать въ ней довѣріе къ себѣ, проникнуть въ тайну этого молодаго существованія и затѣмъ… «Нѣтъ! нѣтъ!» — быстро, почти вслухъ, проговорилъ Русановъ, весь вспыхнувъ, и съ ужасомъ отверну лея, избѣгая взгляда юноши, чувствуя, какъ ознобъ пробѣгалъ по его головѣ и какъ гнетущіе образы изъ недавняго прошлаго будто встаютъ одинъ за другимъ въ его воспоминаніи. Ему стало жутко.

Онъ поспѣшно поднялъ огонь лампы, вынулъ изъ кармана письмо и, какъ будто ища въ немъ спасенія, принялся внимательно читать. Это письмо было получено Русановымъ наканунѣ отъѣзда изъ Москвы. Онъ вспомнивъ, что письмо явилось тогда очень не кстати, что только пробѣжавъ первые строки письма, онъ уже раздраженно бросилъ его на столъ и съ тѣхъ поръ объ немъ не вспоминалъ. Теперь онъ, какъ человѣкъ, «покончившій со всѣмъ (такъ ему казалось), со всѣмъ прежнимъ», могъ, какъ думалъ онъ, прочесть письмо хладнокровно и внимательно. Вотъ что писалъ ему старый пріятель, съ которымъ онъ нѣкогда началъ было оживленную переписку:

«Что же это ты смолкъ, старый дружище? Живъ ты или, можетъ быть, смиренно покоишься на Ваганьковскомъ, какъ многіе изъ нашихъ, о смерти которыхъ всегда какъ-то нашъ братъ узнаетъ не раньше, какъ спустя годъ или два, и то случайно? Впрочемъ, ты, можетъ быть, обидѣлся, что я въ отвѣтъ на твои письма подтрунилъ надъ твоей проповѣдью смиренія и даже подосадовалъ на тебя за измѣну своимъ? Напрасно. Я очень былъ радъ твоимъ письмамъ. Среди вашей уѣздной скуки, съ безконечнымъ винтомъ и другими безобразіями, они доставляли мнѣ, признаюсь, истинное удовольствіе. А этотъ „учительный“ тонъ и потомъ несомнѣнный, дружище, талантъ, съ которымъ ты описываешь разныя сценки изъ жизни нашихъ, право, отъ души меня забавляли! А что бы тебѣ, въ самомъ дѣлѣ, въ литературу пуститься? Можетъ быть, и объ насъ бы словечко замолвилъ… Пора намъ, въ самомъ дѣлѣ, и самихъ себя вспомнить! Пиши же. Ну, а насчетъ смиренія, извини, другъ мой. Это еще мы посмотримъ… Гордости въ тебѣ нѣтъ, благородной обиды ты не чувствуешь! Это была всегдашняя твоя слабость, впрочемъ… Да, еще посмотримъ… Скажу тебѣ откровенно: вотъ я теперь занимаю, другъ, казенное мѣсто, спокойное, безгрѣшное, не требующее напряженія ни ума, ни совѣсти (по акцизному вѣдомству), играю въ винтъ по вечерамъ, а больше сижу въ халатѣ дома, почитываю газетки и, признаюсь, съ величайшимъ удовольствіемъ слѣжу, какіе это выкрутасы выдѣлываетъ та телѣга, которую ты возвышенно называешь „процессомъ жизни“! Посмотримъ, далеко ли ускачетъ!… Твой Страховъ».

Русановъ съ напряженнымъ вниманіемъ дочиталъ письмо — ему стало смѣшно, грустно и больно. «Что это — смерть, которая силится улыбнуться своими костистыми челюстями?» — думалъ онъ и ему представился кабинетъ его пріятеля, диванъ и на немъ, поджавъ ноги, въ халатѣ, безобразный, ехидно улыбающійся скелетъ, съ голымъ желтымъ черепомъ. Русановъ невольно взглянулъ въ уголъ каюты, — и оттуда тоже смотрѣли, казалось, одни глубокія впадины, вмѣсто глазъ. Онъ раздраженно засунулъ письмо въ портъ-папье и, не обертываясь, надвинувъ плотнѣе на голову шляпу, быстро вышелъ іа палубу.

Палубная сѣрая публика тоже спала, валяясь кое-какъ во лавкамъ и полу. На него никто не обратилъ вниманія. Даже прислуга пароходная — и та спала, прикорнувъ кое-какъ около машинной трубы. Только бодрствовалъ рулевой, изрѣдка поворачивая рычагъ, да лоцманъ время отъ времени монотонно выкрикивалъ: «пять! шесть! пять! шесть!».

На палубѣ было холодно и сыровато. Свѣжій, влажный вѣтеръ порывисто обдувалъ ее, нанося мелкую водяную пыль отъ колесъ. Темная, съ той особой прозрачностью, которая свойственна весеннему воздуху, тихая ночь висѣла надъ Окой. Рѣдкія, мелкія звѣздочки мелькали кое-гдѣ въ безграничной темной дали. Сплошной, однообразной пеленой окутывалъ мракъ всю вкрестность и только на краю горизонта, сзади парохода, чуть брежжила тонкая полоска догоравшей зари. Полная, беззвучная, тишина царила кругомъ, и на водѣ, и на отлогихъ берегахъ. и на самомъ пароходѣ, который шелъ, мѣрно разсѣкая воду, какъ заколдованный; даже монотонные, шипящіе звуки отъ колесъ, кипятившихъ волны, и размѣренные крики лоцмана не нарушали общей гармонической тишины.

Русановъ, облокотившись, на бортъ, неподвижно и упорно смотрѣлъ на темныя волны, съ изумительнымъ однообразіемъ поглощавшія одна другую и несшіяся ему на встрѣчу. Онъ чувствовалъ, какъ это царство соннаго, однообразно-механичнаго движенія захватывало и его своими умирающими чарами: исчезла порывистая раздражительность, сердце билось въ тактъ съ прибоемъ волнъ о носъ парохода.

«Догорѣла!» — подумалъ онъ, когда исчезъ съ горизонта послѣдній отблескъ потухшей зари, — и ему стало грустно, и въ его воспоминаніи понеслись легкія, меланхолическія тѣни знакомыхъ образовъ: вотъ юный Конрадъ мелькнулъ съ своими черными, задумчивыми глазами и кивалъ ему головой; за нимъ Аполлонъ, мрачный, желтый, съ своей ироническо-грустной и скорбной улыбкой; Анна, вся окутанная въ бѣлое покрывало, теперь величаво-спокойная, съ тріумфомъ побѣды въ большихъ черныхъ глазахъ — съ маленькой дѣвочкой, съ черными кудрями, сидѣвшей на рукахъ матери и прильнувшей въ ея плечу… А вотъ худенькое, все прозрачное, сухое существо, съ жидкими, подрѣзанными волосами, въ бѣломъ кружевномъ чепчикѣ, съ сурово-серьезнымъ и какъ будто сердитымъ выраженіемъ на исхудаломъ, истомленномъ лицѣ… «Хорошо! Хорошо!… Не извиняйтесь… Я васъ понимаю… Благодарю васъ», — шепчетъ она, не открывая блѣдныхъ, безкровныхъ губъ. Это — Клеопатра. Онъ именно такою видѣлъ ее наканунѣ ея смерти, въ сыроватомъ, грязненькомъ номеркѣ «Карса», на желѣзной кровати, скорчившейся, какъ больной ребенокъ, подъ несообразно-толстымъ байковымъ «номернымъ» одѣяломъ. Еще раньше она ему какъ-то говорила: «Отчего это такъ хочется умереть тамъ, гдѣ родилась? А у меня такая была славная, теплая, большая, сухая дѣтская, съ тяжелыми драпри на окнахъ (этихъ противныхъ колесъ не было слышно вовсе и вотъ этого ужаснаго лязганья подъ ихъ ударами желѣзной рѣшетки надъ водоотводной трубой!). Я помню, мнѣ очень нравилась большая изразцовая, съ лѣпными украшеніями, печь… и каминъ… И надъ нимъ всегда стояли двѣ вазы съ свѣжими цвѣтами. Это каждое утро мнѣ мама ставила… Потомъ у меня была бонна — швейцарка, маленькая, но съ такимъ большимъ, горбатымъ носомъ, ходившая всегда въ короткой юбкѣ, изъ-подъ которой виднѣлись синіе чулки… И такая была веселая и болтливая старуха!… Бывало, она, каждый вечеръ уперевъ руки въ бокъ, скакала со мной по цѣлымъ часамъ, а папа и мама смотрѣли на насъ… Мнѣ такъ напоминали ее нѣкоторые фламандскіе жанры…» Но, однако, Клеопатра, умирая, была сурова. Она только сказала: «Потрудитесь передать мнѣ мой ридикюль и флаконъ… Благодарю васъ!» И ему припомнилось, какъ она, собираясь нѣкогда «бѣжать» съ нимъ «изъ народа», точно также говорила столпившейся вокругъ ней благодушно-льстивой и соболѣзнующей кучкѣ мужиковъ, бабъ и ребятитекъ: «Хорошо, хорошо… Я васъ понимаю… Благодарю васъ».

А у самой губы были блѣдны, и дрожали. Потомъ онъ помнитъ, какъ его поразило ея худое, все высохшее тѣльце, безъ мышцъ, безъ крови, съ плоской, какъ доска, грудью, съ желтымъ, сморщеннымъ старческимъ лицомъ, когда толстый, жирный Катай, схвативъ ея тѣло въ охапку, сунулъ въ гробъ. «Полвѣка прожила барыня, а посмотрѣть не на что!» — сказалъ онъ съ замѣтнымъ досадливымъ сожалѣніемъ къ такому вопіющему воплощенію человѣческаго безсилія. Потомъ онъ помнитъ, какъ «жиличку» въ то же утро поспѣшно «стащили» на дроги, какъ тотчасъ же Катай принялся выкуривать уксусомъ изъ сыроватаго номерка даже самый воздухъ, которымъ нѣкогда это существо дышало, торопясь замести всякій слѣдъ его. Потомъ двѣ заморенныя клячи «поволокли» это миніатюрное тѣльце на расшатавшихся дрогахъ по грязнымъ улицамъ Москвы, почти одинокое… А когда любопытные спрашивали возницу о скромной покойницѣ, онъ лаконично отвѣчалъ: «Жиличка! Жиличка изъ номеровъ!» Потомъ Русановъ долго стоялъ около ея свѣжей могилы, увязая по колѣна въ мокрой отъ весенней распутицы глинѣ. Холодноватый вѣтеръ раздражительно трепалъ его волосы, мелкій дождь щекоталъ лицо, забирался подъ галстухъ. По небу быстро неслись, какъ дымъ, разорванныя, облака, сквозь которыя иногда на мгновеніе проскальзывалъ солнечный лучъ. Дождь мелкой пылью крутился около него, застилалъ все вокругъ туманной пеленой. Русановъ слѣдилъ, какъ свѣжій холмикъ на могилѣ расползался, таялъ, проваливался на его глазахъ. Еще нѣсколько часовъ, и отъ него не останется слѣда. Русановъ пошатнулся, жгучія рыданія душили его, и онъ помнитъ, что чуть не упалъ въ эту липкую глину на колѣна, передъ прахомъ этой безсильной жертвы суроваго процесса жизни.

«Могилы, могилы — шепталъ Русановъ и смотрѣлъ въ безграничную даль полупрозрачныхъ сумерекъ весенней ночи, гдѣ только изрѣдка сверкали отдаленные огоньки сторожевыхъ теплинъ. И ему казалось, что пароходъ торопливо уносилъ его въ безграничный мракъ вѣчнаго покоя и забвенія.

«Вѣдь, и тамъ, куда я ѣду, для меня тоже только однѣ, могилы… тамъ, на этой моей родинѣ… Это вотъ уже они. моя родные луга. Пройдетъ еще два часа, и я буду «тамъ, гдѣ я рожденъ». Но къ кому я постучусь тамъ, въ родной деревнѣ? Кто приметъ меня, кто пуститъ только на одинъ ночлегъ? Съ кѣмъ осталась у меня тамъ хотя какая-нибудь связь? Знаю ли я хоть чье-нибудь имя? А мое? О, оно, вѣроятно, давно уже стерлось тамъ, какъ гербъ на истертой полушкѣ… Десять лѣтъ! Ужь если десять лѣтъ назадъ, — думалъ Русановъ, между тѣмъ какъ дрожь пробѣгала по его кожѣ при воспоминаніи о холодномъ могильномъ «одиночествѣ», которое испыталъ нѣкогда онъ, «заподозрѣнный баринъ», въ своемъ собственномъ барскомъ домѣ, когда искалъ и жаждалъ только «вздоха», — ужь если десять лѣтъ назадъ, когда я былъ «силенъ» еще, когда… Что же теперь для этой родины я, безсильный? Умереть? — спросилъ онъ себя, поблѣднѣвъ, и ему показалась, что это спросилъ не его голосъ. Онъ вздрогнулъ и обернулся. Не вдалекѣ отъ него, также облокотившись на бортъ парохода, стоялъ болѣзненный юноша и внимательно слѣдилъ за нимъ большими, блестѣвшими глазами. Встрѣтившись взглядами, они оба тотчасъ же смущенно отвернулись другъ отъ друга и стали напряженно глядѣть въ сумрачную, лежавшую передъ ними даль рѣки. Но Русановъ чувствовалъ, что какая-то таинственная, непонятная, странная свянь должна существовать между нимъ и этимъ юношей. Смутно какъ будто сознавалъ это и юноша, и, въ то же время, что-то стояло между ними и не давало имъ сблизиться. Они продолжали молча, неподвижно сидѣть не вдалекѣ другъ отъ друга, кажется, чувствуя каждое дыханіе груди, каждое біеніе сердца одинъ у другаго.

А, между тѣмъ, впереди нихъ, на востокѣ, уже прорѣзывалась на краю горизонта свѣтлая полоса утренней зари, то исчезая, то вновь вспыхивая, какъ будто борясь съ мракомъ и разгоняя кучившіяся надъ нею и постоянно заслонявшія ее гряды облаковъ.

III.

Половина неба уже была охвачена бѣловато-розовыми лучами разсвѣта, гнавшими передъ собой, вмѣстѣ съ сумракомъ ночи, и вереницы разорванныхъ облаковъ, когда вдали начала показываться пристань. Сквозь туманъ, клубившійся надъ засеребрившейся рѣкой и зазеленѣвшими лугами, рѣзкими очертаніями вырисовывался крутой, гористый берегъ.

Вдругъ пароходъ зычно загудѣлъ надъ самымъ ухомъ Русанова, весело вымахнувъ кверху высокую струю пара, и дерзко нарушилъ торжественное молчаніе еще спавшаго утра. Гулко, пронзительно и тяжело пронесло эхо этотъ звукъ — и какъ будто именно этого только оклика и ждала охваченная чарами сна окрестность.

Пароходъ кричалъ все упорнѣе, все сильнѣе. Ему, казалось, самому стало весело отъ своего зычнаго крика, и вотъ онъ, прибавивъ паровъ, пошелъ бойчѣе, увѣреннѣе, огибая песчаную косу отлогаго противуположнаго берега. Проснулась жизнь и на пароходѣ. На трапѣ появился капитанъ; палубные пассажиры, крестясь, приподнимались.

Въ томъ мѣстѣ, гдѣ скалистая стѣна берега достигаетъ наибольшей высоты и переходитъ почти въ гору, пароходъ пошелъ тише и, наконецъ, присталъ къ «конторкѣ».

На верху горы лѣпились избушки деревеньки; самую грудь склона прорѣзывала узкая ложбина, вся заросшая зеленымъ дубнякомъ, между которымъ вилась узкая дорога къ самой вершинѣ. Внизу, какъ будто нѣжась въ лучахъ разсвѣта, сонно колыхалась, подернутая легкой рябью, рѣка. Первые солнечные лучи ударили прямо въ вершину горы и она зардѣлась розовымъ огнемъ. Прозрачный воздухъ былъ свѣжъ, здоровъ, пахучъ. Русановъ обернулся назадъ: за рѣкой, на противуположной сторонѣ, лежала безграничная зелень поймъ.

Какъ ни мрачны были ночныя думы и видѣнія Русанова, но и они разсѣялись и растаяли, какъ бѣловатый туманъ поймы, и Русановъ какъ-то невольно, въ умиленіи, снялъ шляпу и вздохнулъ всей грудью, какъ уже давно-давно не вздыхалъ.

Мимо него сходили на берегъ пассажиры и входили новые. Вотъ быстро прошелъ бѣлокурый его собесѣдникъ, съ сакъвояжемь, и слѣдомъ за нимъ юноша, который показался теперь Русанову значительно бодрѣе и здоровѣе, чѣмъ въ полутьмахъ пароходной каюты, и даже глаза его не сверкали такъ зловѣще. Молодые люди, проходя мимо него, съ улыбкой приподняли шляпы и быстро побѣжали по качающимся сходнямъ на берегъ. Русановъ, опустившись въ каюту и захвативъ вещи, сошелъ вскорѣ вслѣдъ за ними. Но когда онъ, пройдя черезъ «конторку», спустился на землю, молодые люди уже сидѣли въ большомъ старинномъ тарантасѣ. Пара вороныхъ здоровыхъ жеребцовъ, ловко затянутыхъ возжами бойкимъ молодымъ ямщикомъ, круто подхватила экипажъ и, раздувая красныя ноздри, азартно помчала вверхъ, на самую крутизну ската.

«Неужели это купцы?» — подумалъ Русановъ, нѣсколько какъ будто изумленвый этимъ обстоятельствомъ, между тѣмъ какъ его окружили ямщики.

Родная деревня Русанова не близко, верстъ на 18 была отъ рѣки, путешествіе по которой онъ предпочелъ желѣзной дорогѣ.

Лошади бѣжали бойко, ямщикъ былъ веселый, и свѣжее, розоватое, пахучее весеннее утро разсѣяло въ воспоминаніи Русанова даже маленькія дорожныя непріятности. Можетъ быть, онъ вполнѣ отдался бы наслажденію чарующей прелестью роднаго пейзажа, еслибъ довольно скоро не пришла ему въ голову одна мысль, которая, послѣ тѣхъ таинственно-фантастическихъ и напряженныхъ бредней, которыя терзали его ночью на пароходѣ, изумила его своей реальной простотой. Да и мысль была не новая, — она уже являлась ему и раньше, — но она тогда какъ-то скользнула мимоходомъ только.

«А въ самомъ дѣлѣ, къ кому я ѣду? — спросилъ самъ себя Русановъ, бросая окурокъ сигары. — Вѣдь, ужь у меня тамъ, кромѣ могилъ, ничего и никого нѣтъ! Давнимъ давно мною порваны всѣ связи, какія были тамъ, въ деревнѣ… Да и были ли онѣ у меня? Вѣдь, тѣ, старыя связи, были не мною заложены, а дядей, матерью… и онѣ уже, конечно, давно умерли вмѣстѣ съ тѣми, старыми людьми… А гдѣ и съ кѣмъ мои связи? Я убѣжалъ изъ своей деревни, убѣжалъ огорченный, разобиженный. Положимъ, мнѣ было дѣйствительно обидно, тяжело, больно, но, вѣдь, что-жь изъ того? Вѣдь, не могъ же я, однако, предположить, что если я, интеллигентный баринъ, всегда имѣлъ и имѣю возможность бѣжать отъ того, что мнѣ. непріятно, то и деревня тоже убѣжитъ куда-нибудь отъ разныхъ „умственныхъ“ чадъ своихъ вродѣ страшнаго Кабанова (при этомъ воспоминаніи невольное чувство глубокаго отвращенія, обиды и непріязни вдругъ больно зашевелилось въ груди). Нѣтъ, ей, моей деревнѣ, некуда бѣжать, и силъ у нея нѣтъ. Да и куда убѣжитъ она отъ Кабановыхъ, когда это ея собственныя чада? Такъ или иначе, хорошо или дурно, но ей самой, своими средствами и силами, оставалось на свой собственный страхъ, вѣдаться съ своими горами и бѣдами. А бѣжать ей некуда, ибо для деревни нѣтъ такихъ злачныхъ мѣстъ, „гдѣ оскорбленному есть чувству уголокъ“ и гдѣ можно, поджавъ ноги на диванѣ, злорадно „слѣдить за тѣми выкрутасами, которыя выдѣлываетъ телѣга, возвышенно называемая процессомъ жизни“… (Русанову опять припомнился, съ чувствомъ ужаса и отвращенія, „акцизный“ скелетъ, въ халатѣ, съ сигарой въ зубахъ, съ картами въ рукѣ, съ улыбкой „винтящій“ безконечный винтъ). Нѣтъ, некуда бѣжать моей деревнѣ… А а вотъ опять ѣду въ нее… Положимъ, я теперь ѣду къ могиламъ… Да, и вотъ, я опять ѣду въ нее… А, между тѣмъ, никого, никого какъ есть я тамъ уже не помню. Даже ни одного мужика по имени и отчеству не знаю… Даже объ этомъ не позаботился!»