РМ 1884 (ДО)

АЛЕКСАНДРЪ МАНЦОНИ.

(Историко-литературный этюдъ).

I.

Итальянскіе писатели не пользуются популярностью въ Россіи. Уго Фосколо, Сильвіо Пеллико, Леопарди, Гверацци — знакомы русскимъ только по имени или по короткимъ отрывкамъ изъ ихъ произведеній. Многіе даже изъ числа нашей интеллигенціи имѣютъ очень смутное представленіе объ этихъ корифеяхъ новѣйшей итальянской поэзіи. Немногимъ болѣе другихъ посчастливилось въ этомъ отношеніи и Александру Манцони, одному изъ наиболѣе видныхъ представителей итальянской литературы настоящаго столѣтія. Правда, его пріобрѣтшій всемірную извѣстность романъ «I promessi sposi» былъ когда-то и кѣмъ-то плохо переведенъ на русскій языкъ, но не обратилъ на себя, кажется, ничьего вниманія и скоро былъ забытъ читающей публикой. Въ одномъ изъ новѣйшихъ справочныхъ изданій, именно въ Энциклопедическомъ словарѣ г. Березина о Манцони говорится буквально слѣдующее: "Манцони, Александро, итальянской поэтъ (1784—1873), сынъ графа, съ 1860 года итальянскій сенаторъ; извѣстны его трагедіи: «Inni sacri» (1810), «Il conte de Carmagnola» (Миланъ, 1820); главный его трудъ. «I promessi sposi» (Миланъ, 1827) положилъ начало итальянскому роману. На русскомъ: «Обрученные» (Москва, 1854). Его «Opere» изданы Н. Томмазео (Флоренція, 1828—1829). Ни, на многосложность, на на точность сообщаемыхъ г. Березинымъ свѣдѣній пожаловаться нельзя!… Въ нашихъ журналахъ до самаго послѣдняго времени мы не нашли ни одной болѣе или менѣе серьезной, обстоятельной статьи, въ которой обрисовалась бы надлежащимъ образомъ историческая личность и литературная дѣятельность этого, во всякомъ случаѣ, замѣчательнаго человѣка. Между тѣмъ, и -его личныя качества, и его литературные труды, и самая та эпоха итальянской исторіи, въ которой онъ жилъ и дѣйствовалъ, даютъ ему полное право на вниманіе. Желаніе пополнить существующій, такимъ образомъ, пробѣлъ въ нашей литературѣ, вызвать изъ мрака забвенія величавую тѣнь этого крупнаго литературнаго дѣятеля и представить, хотя бы въ общемъ очеркѣ, картину политическаго положенія Италіи въ началѣ XIX вѣка, — вотъ мотивы, дающіе намъ смѣлость предложить вниманію читателя нижеслѣдующія страницы. Мы сказали — смѣлость, потому что хорошо сознаемъ трудности, съ которыми придется встрѣтиться: въ хаосѣ событій итальянской исторіи первой половины настоящаго столѣтія легко заблудиться. Многіе факты и до сихъ поръ еще совершенно неизвѣстны или темны. Историческихъ источниковъ довольно, но пользоваться ими можно только съ большой осторожностью: даже оффиціально опубликованные документы часто не заслуживаютъ никакого довѣрія.

Политическое единство Италіи и тѣмъ болѣе ея національная независимость были предметомъ самыхъ горячихъ желаній всѣхъ великихъ людей этой страны, начиная съ Данта, Петрарки и Маккіавели. По только со времени первой французской революціи сознаніе національности, усвоенное, благодаря новымъ учрежденіямъ, культурными классами, стало мало-по-малу проникать въ народныя массы. Вслѣдствіе этого почти тотчасъ же за реставраціей 1815 года патріоты различныхъ частей полуострова боязливо на первый разъ начали дѣлать попытки къ освобожденію Италіи, которыя и закончились въ 1870 году завоеваніемъ Рима, предназначеннаго всей предъидущей исторіей быть столицей независимой и объединенной страны.

Въ 1789 году Италія дѣлилась на большое число государствъ, изъ которыхъ нѣкоторыя соединились подъ эгидой одного и того же властителя. На югѣ Сицилія и Неаполь принадлежали одному изъ испанскихъ Бурбоновъ, который владѣлъ также частью острова Эльбы и пользовался правами сюзерена надъ Пьомбино. Въ срединѣ лежала Папская область, разрѣзывавшая полуостровъ на двѣ почти равныя части. Герцогство Тосканское и республика Луккская тянулись отъ папскихъ владѣній къ Средиземному морю; республика Венеціанская — къ востоку и Генуезская къ западу нанимали морскія окраины. Между сѣверной частью Аппенинъ и рѣкой По было расположено герцогства Пармское, Пьяченца и Гвастала, находившіяся подъ властью другаго Бурбона, а также Модена, Реджіо и Мирандоль, которыя наслѣдникъ дома д' Эстё долженъ былъ передать въ руки эрцгерцога австрійскаго вмѣстѣ «уѣ герцогствомъ Масса и княжествомъ Каррара. Австріи принадлежали Мантуя и Миланъ, за исключеніемъ тѣхъ частей этихъ герцогствъ, которыя составляли собственность Венеціи. Наконецъ, король сардинскій владѣлъ Пьемонтомъ и другими провинціями къ западу отъ Тессино; кромѣ того, на французскомъ склонѣ Альпъ ему принадлежали графство Ницца и герцогство Савойя, колыбель его дома. Два маленькія государства: республика СанМарино и франко-итальянское княжество Монако, вмѣстѣ съ многими чрезполосными владѣніями, дополняли общую картину политической раздробленности полуострова къ этому времени.

Французская революція произвела крупную перемѣну въ политическихъ и территоріальныхъ условіяхъ Италіи. Король сардинскій Викторъ-Амедей III, слишкомъ поторопившійся вступить въ союзъ противъ Франціи, немедленно былъ наказанъ отнятіемъ Савойи и Ниццы (1792). Его сынъ и преемникъ, Карлъ-Эммануилъ IV увидѣлъ себя вынужденнымъ уступить Французской республикѣ всѣ свои владѣнія на материкѣ и удалиться на островъ Сардинію (1798). Впрочемъ, присоединеніе Пьемонта къ французской территоріи окончательно совершилось не раньше 1802 года. Другія провинціи верхней Италіи должны были перенести на себѣ результаты военныхъ нуждъ Австріи, противъ воли втянувшей ихъ въ борьбу, и постепенно исчезли, чтобы дать мѣсто новымъ государствамъ, организованнымъ по образцу, французской конституціи. Въ 1796 году Модена, Реджіо и отнятыя у папы легатства Болонья и Феррара были превращены генераломъ Бонапарте въ Циспаданскую республику. Годъ спустя, эта первая республика, увеличенная, съ одной стороны, Романьей, съ другой — Миланомъ, Мантуей и венеціанскими провинціями на правомъ берегу Адижа, изъ которыхъ побѣдитель сначала хотѣлъ сдѣлать республику Транспаданскую, превратились въ республику Цизальпинскую. Генуезская республика, не завоеванная, но реформированная ічогучимъ властителемъ, превратилась въ республику Лигурійскую. Занятыя французскими войсками, венеціанскія владѣнія также предполагалось перестроить на демократическихъ началахъ, какъ вдругъ Бонапарте, не повинуясь прямому распоряженію Директоріи, по кампо-формійскому миру (1797), уступилъ Австріи Венецію со всѣми ея землями до Адижа. Республика Римская, созданная вмѣсто Папской области (1798), существовала не долго; еще меньше жила республика Партенопейская, замѣнившая собой на время королевство Неаполитанское (1799), и паденіе ея сопровождалось страшной реакціей. Республиканскій режимъ во Флоренціи носилъ совершенно фиктивный характеръ. По договору между Испаніей и Бонапарте, бывшимъ въ это время первымъ консуломъ, великое герцогство Тоскана превратилось въ королевство Этрурію (1801) и было передано наслѣдному принцу Пармскому въ замѣну его отцовскихъ владѣній, занятыхъ Франціей въ 1802 году и окончательно присоединенныхъ къ ней въ 1805 году.

Новымъ итальянскимъ государствамъ, связавшимъ свою судьбу съ судьбой Франціи, пришлось испытать не мало перемѣнъ. Республики, основанныя Директоріей, должны были измѣнить свою конституцію при консульствѣ. Бонапарте наименовалъ, себя президентомъ Итальянской, бывшей Цизальпинской, республики (1802). По своему выбору онъ назначилъ дожа республикѣ Лигурійской. Сдѣлавшись императоромъ, онъ превратилъ Итальянскую республику въ королевство, возложивъ въ Миланѣ, 26 мая 1805 года, желѣзную корону древнихъ ломбардскихъ королей на свою голову, и оставилъ вице-королемъ своего пасынка Евгенія Богарне. Въ скоромъ времени, именно въ 1806 году, итальянское королевство увеличилось отнятой у австрійцевъ Венеціей. Лигурійская республика, уступая внушеніямъ императора, передалась Франціи и образовала 3 департамента (1805); республика Луккская готова была сдѣлать то же, но Наполеонъ отдалъ ее въ удѣлъ своей сестрѣ Элизѣ, бывшей замужемъ за Феличе Бачіоки, которую еще раньше сдѣлалъ принцессой Пьомбинсной. Въ слѣдующемъ году ей же онъ отдалъ Массу и Каррару, а другой своей сестрѣ, Полинѣ, женѣ принца Боргезе, передалъ Гвасталу. На другой день по заключеніи пресбургскаго мира (27 дек. 1805 г.) Наполеонъ подписалъ въ Шенбрунѣ извѣстный по своему лаконизму декретъ: „династія Бурбоновъ въ Неаполѣ перестала царствовать“ и тотчасъ же далъ предписаніе генералу Массенѣ занять неаполитанскія владѣнія съ 35-ти тысячнымъ корпусомъ. Такое предписаніе было выполнено безъ всякихъ затрудненій: Фердинандъ бѣжалъ въ Сицилію еще до появленія непріятеля и, спустя 7 дней, императоръ провозгласилъ королемъ неаполитанскимъ своего брата Іосифа, котораго два года спустя замѣнилъ Іоахимомъ Мюратомъ, мужемъ другой своей сестры, Каролины. Тоскану онъ отнялъ у молодаго короля Этруріи (1807), чтобы включить ее въ составъ французской имперіи подъ управленіемъ Элизы Бачіоки, получившей въ 1809 году титулъ великой герцогини. Часть папскихъ владѣній онъ прирѣзалъ для округленія границъ къ итальянскому королевству, а другую, вмѣстѣ съ Римомъ, декретомъ 17 мая 1809 года, присоединилъ къ Франціи.

Въ своихъ мемуарахъ Наполеонъ говоритъ, что его постоянной мыслью было стремленіе сдѣлать свободнымъ и независимымъ итальянскій народъ и что временное присоединеніе къ имперіи различныхъ частей полуострова имѣло единственной цѣлью ускорить перевоспитаніе этого народа, самымъ короткимъ путемъ привести его къ сознанію національнаго единства. У насъ нѣтъ основаній довѣрять искренности этихъ указаній падшаго деспота. Къ 1809 году, когда общественныя отношенія Европы нѣсколько установились, совершенно во власти Наполеона было возстановить единство Италіи и упрочить ея независимость и благоденствіе. Этотъ шагъ, конечно, повліялъ бы самымъ благопріятнымъ образомъ на общее теченіе дѣлъ, но онъ не сдѣлалъ его: вмѣсто распространенія системы либеральныхъ конституцій, онъ постепенно отмѣнялъ всѣ республики на полуостровѣ и заботился, кажется, только объ одномъ — о безусловномъ подчиненіи страны своей власти. „Не кроткимъ правленіемъ пріобрѣтешь ты любовь своихъ поданныхъ, — писалъ Наполеонъ Іосифу, — прежде внуши имъ благотворный страхъ“. Во время своего могущества онъ не выносилъ словъ „независимость“ и „свобода“ и, не стѣсняясь, отдавалъ народъ, какъ стадо барановъ, въ подданство своимъ роднымъ и генераламъ, возведеннымъ въ княжеское достоинство. Представленныхъ немного выше примѣровъ вполнѣ достаточно для подтвержденія этой мысли. Правда, почти все то же дѣлалось и прежде въ тѣхъ фамильныхъ и секретнымъ трактатахъ, въ силу которыхъ Бурбоны занимали престолы Испаніи и Неаполя, а Габсбурги занимали мѣста вымирающихъ мелкихъ итальянскихъ династій, но никогда еще безграничный произволъ не практиковался въ такихъ огромныхъ размѣрахъ, съ такимъ явнымъ пренебреженіемъ къ народу, законамъ и справедливости. Съ непостижимымъ легкомысліемъ Наполеонъ строилъ и перестраивалъ политическую карту Италіи, — занятіе легкое для него самого, но совсѣмъ не легкое для ощущавшихъ на себѣ его результаты итальянцевъ: за честь побыть въ подданствѣ, — всегда короткомъ, иногда продолжавшемся лишь нѣсколько недѣль, — у этихъ новыхъ правителей они потомъ должны были выплачивать имъ огромныя пожизненныя ренты.

Но при всѣхъ тягостяхъ, связанныхъ съ иноземнымъ господствомъ, французское владычество внесло въ общественную жизнь Италіи много благодѣтельныхъ началъ, выработанныхъ переворотомъ 1789 года, и послужило исходнымъ пунктомъ позднѣйшаго возрожденія этой страны. Отъ Альпъ до Мессинскаго залива теперь дѣйствовали одни и тѣ же законы уголовные и гражданскіе, торговые и административные. Мѣсто прежняго произвола замѣнила власть закона; тайные, особенно ненавистные духовные суды инквизиціи замѣнило гласное судопроизводство, а въ дѣлахъ уголовныхъ — присяжные; вмѣсто монаховъ, стали засѣдать въ судахъ свѣтскіе люди, чуждые фанатизма и сословныхъ пред убѣжденій. Уничтоженіе остатковъ феодализма, право отчужденія и дѣлимость собственности, независимость магистратуры, свобода богослуженія, покровительство искусству, наукѣ и торговлѣ, — все это было богатымъ наслѣдствомъ французской цивилизаціи. Сословныя преимущества и предразсудки, въ силу которыхъ прежде всѣ почетныя и выгодныя должности отдавали въ исключительную собственность дворянству и духовенству, исчезли передъ началомъ гражданскаго равенства — равенства передъ закономъ. Такое же равенство введено было и въ распредѣленіи государственныхъ налоговъ: крестьянству теперь не приходилось уже платить для освобожденія отъ податей тѣхъ именно сословій, которыя доселѣ одни только пользовались выгодами отъ государственныхъ учрежденій. Французы организовали народное просвѣщеніе, подняли военный духъ, дали итальянскому народу возможность принять участіе въ славѣ французскаго оружія; мало того, они воскресили самое имя Италіи болѣе чѣмъ для цѣлой ⅓ населенія полуострова, словомъ, французское владычество оставило неизгладимые слѣды, создало множество потребностей, о которыхъ страна не имѣла понятія въ прежнее время, и для нея теперь должна была начаться новая жизнь. „До французской революціи, — говоритъ одно донесеніе австрійской тайной полиціи отъ 1826 г., найденное венеціанскими инсургентами въ 1848 г. въ архивѣ дѣлъ австрійскихъ блюстителей порядка, — народъ, подчиняясь равнымъ итальянскимъ правителямъ, или вовсе не сознавалъ недостатковъ политическаго и соціальнаго устройства, или не обращалъ на нихъ, вниманія. Всѣ счастливой апатіи спокойно подчинялись порядку вещей, существовавшему при отцахъ и дѣдахъ; никто не надѣялся на преобразованія, никто и не желалъ ихъ“. Но отношенія французовъ къ итальянцамъ, все-таки, были отношеніями побѣдителей къ побѣжденному и угнетенному народу, а это зло было слишкомъ велико и итальянцы не замѣчали перемѣнъ къ лучшему. Дѣйствительно, наглость солдатчины, тяжесть конскрипцій и обременительность налоговъ заставляли много терпѣть. Чиновники слишкомъ уже строго, слишкомъ деспотически исполняли свои обязанности; мнѣнія уважались, а человѣкъ продолжалъ быть рабомъ человѣка; мысль была свободна, а тѣло — въ неволѣ; чувство патріотизма унижалось всѣми возможными способами. Стараясь заглушить политическую свободу и національную независимость итальянцевъ, французы тѣмъ самымъ совершенно утратили въ ихъ глазахъ право на благодарность за всѣ свои заслуги. Франція дала Италіи сознаніе ея національности; пробужденная этимъ сознаніемъ Италія впослѣдствіи повернулась противъ покорившей ее Франціи.

Когда имперія рухнула столько же подъ тяжестью своихъ ошибокъ, сколько подъ ударами европейской коалиціи, зданіе, которое Наполеонъ воздвигъ въ Италіи, легко и быстро разрушено было союзниками. Италія, 28 апрѣля 1814 года, 4 недѣли спустя послѣ паденія Парижа, добровольно и охотно приняла въ свои города австрійскіе гарнизоны, съ тѣмъ, чтобы принцъ изъ дома Маріи-Терезіи управлялъ ею, какъ независимымъ государствомъ. Этотъ шагъ былъ ошибкой: не свободу, а рядъ вѣроломныхъ притѣсненій и насилій дало австрійское владычество Италіи. Австрія вовсе не разсчитывала создать на полуостровѣ единое и сильное государство, — она ввела въ итальянскіе города подъ охраной своихъ гарнизоновъ прежнія правительства, изгнанныя оттуда французами. Изъ числа французскихъ владѣтелей Италіи дольше другихъ уцѣлѣлъ одинъ только Мюратъ, прежде всѣхъ измѣнившій шурину. Но въ 1815 году, когда Наполеонъ оставилъ островъ Эльбу, Мюратъ захотѣлъ воспользоваться возвращеніемъ императора, чтобы сдѣлаться королемъ всей Италіи. Онъ поднялъ знамя національной независимости, но не встрѣтилъ сочувствія, и разбитый 2—3 мая при Толентино, вынужденъ былъ отказаться даже отъ Неаполя, которымъ не замедлилъ завладѣть Фердинандъ IV.

Представивъ въ общихъ чертахъ ходъ дѣла на Аппенинскомъ полуостровѣ до времени реставраціи, перейдемъ теперь къ послѣдней. Со времени вѣнскаго конгресса и до самаго учрежденія независимаго итальянскаго королевства, исторія Италіи представляетъ развитіе двухъ принциповъ: одинъ изъ нихъ созданъ былъ революціей и имперіей, другой — трактатами 1815 г., возстановившими въ Италіи прежнихъ правителей. Реставрація сама собою рождала вопросъ: въ какія отношенія вступятъ эти правители къ новымъ потребностямъ, явившимся въ странѣ, возвратятся ли они къ прежнимъ учрежденіямъ, или, сообразуясь съ общественнымъ мнѣніемъ, пойдутъ путемъ постепеннаго и вѣрнаго прогресса? Они избрали первый путь. Тогда, естественно, приходилось отвѣтить на другой вопросъ и дѣйствовать сообразно съ этимъ отвѣтомъ: что дѣлать Италіи? Улучшить ли правительства для сохраненія націй, или уничтожить націю для сохраненія насильственно навязанныхъ правительствъ? Таковъ общій смыслъ итальянскаго вопроса, проходящаго чрезъ всю политическую исторію этой страны въ нашемъ столѣтіи. Ошибка, допущенная Италіей въ дѣлѣ принятія австрійскихъ гарнизоновъ, вполнѣ естественна и понятна: какъ мы указали выше, вражда къ Франціи зрѣла въ ней цѣлый рядъ, годовъ и она въ значительной мѣрѣ побудила ее сдѣлать этотъ фальшивый шагъ. Кромѣ того, съ паденіемъ имперіи Наполеона, связавшаго судьбу свою съ судьбой этого полуострова, какъ дымъ, разлетѣлись всѣ надежды ея на свободу, во имя которой Италія посылала своихъ дѣтей на поля битвъ въ Испанію, Австрію, Германію, Россію; ихъ кровь, потоками лившаяся подъ чужими знаменами за чужое право и славу, не доставила ей ни чести, ни спасенія. Она разомъ осталась одинокой, такъ какъ у ней не было ни друзей, ни оружія, ни золота противъ союза народовъ, гордыхъ своими недавними побѣдами, успѣвшихъ поправить свои разстроенные финансы и съ надеждой глядѣвшихъ впередъ. Австрійцы, съ которыми она вела такую отчаянную борьбу, изъ ненависти къ которымъ почти съ радостью приняла такъ дорого стоившій ей союзъ съ Франціей, теперь еще прочнѣе, чѣмъ когда-либо, утвердились въ ней и. казалось, хотѣли отомстить за нѣсколько лѣтъ ея независимости! Они и другіе сосѣди стремились „исправить“ на ея счетъ свои границы: дипломаты копались въ архивахъ, перерывали самые ветхіе, запыленные документы, надѣясь найти въ нихъ указанія на какія-нибудь „права“ или поводъ къ притязаніямъ. Естественныя пограничныя линіи — Альпы и море — были забыты этими трудолюбивыми изслѣдователями; исторіи страны, называемой Италіей, на этотъ разъ, повидимому, не нашлось ни въ одной библіотекѣ политическихъ кабинетовъ Европы. „Вѣнскій конгрессъ, — говоритъ Кошутъ, — въ своей безцеремомности, не заботился ни объ интересахъ, ни о симпатіяхъ народа; онъ думалъ только о династіяхъ и о раздѣлѣ власти“. Причины такого отношенія къ дѣлу понятны: иные, какъ Меттернихъ, мечтали только о пріобрѣтеніи преобладающаго вліянія въ Италіи, другіе, какъ Талейранъ, заботились только о болѣе выгодной продажѣ своего голоса. Неаполитанскій дворъ истратилъ около 2 1/2 милліоновъ рублей „на пріобрѣтеніе содѣйствія иностранныхъ дипломатовъ“ на этомъ конгрессѣ; больше милліона изъ этой суммы „заработалъ“ одинъ Талейранъ.

Фактъ раздѣла Италіи становится тѣмъ чудовищнѣе, что онъ совершался не во имя права силы, но во имя тѣхъ высшихъ правъ, которымъ, будто въ насмѣшку, дали названіе божескихъ, — во имя интересовъ справедливости и политическаго равновѣсія. Какъ будто изъ желанія еще больше обезопасить интересы сильныхъ державъ того времени, эти права, это равновѣсіе были поставлены подъ защиту „священнаго союза“. Практическіе люди того времени съумѣли воспользоваться выгодами пріобрѣтенія, но и не подумали взять на себя его тягости. Послѣ 1815 года Италія пала такъ низко, что ей, повидимому, уже некуда было идти дальше по тернистому пути несчастій и позора. Она до дна выпила чашу униженія; вчерашніе друзья обошлись съ ней ни чуть не лучше исконныхъ враговъ. Она, какъ добыча охоты, была брошена въ жертву иноземному хищничеству и, казалось, самое имя ея хотѣли вычеркнуть изъ списка народовъ.

Но трактатъ 1815 года не умиротворилъ, не успокоилъ Италіи, а скорѣе, наоборотъ, сдѣлалъ изъ нея вѣчно дымящійся политическій вулканъ. Народъ, утомленный цѣлымъ рядомъ войнъ, первоначально обрадовался реставраціи, видя въ ней благодѣяніе и залогъ лучшаго будущаго. Австрія изъ всѣхъ силъ поддерживала эти обманчивыя надежды. Такъ, эрцгерцогъ Іоаннъ въ своемъ адресѣ къ итальянскому народу говорилъ: „Если Всевышній поддержитъ священное предпріятіе императора, то Италія будетъ имѣть конституцію, и ея границы будутъ внѣ опасности отъ иноземнаго вторженія. Европа знаетъ очень хорошо, что обѣщаніе императора такъ же чисто, какъ и непреложно, небо говорить его устами. Возстаньте же, народы Италіи! Мы идемъ только помочь вамъ и возвратить свободу“. Это же говорилъ и англійскій генералъ Ньюджентъ, надѣлавшій, много шума своей прокламаціей „къ независимому итальянскому королевству“, гдѣ, между прочимъ, выражается такъ: „Долго вы были стѣснены; мы хотимъ освободить васъ. Вся Италія сдѣлается независимой націей“. Въ такомъ же вкусѣ составлялись многочисленныя прокламаціи и манифесты мелкихъ итальянскихъ владѣтелей, мечтавшихъ въ глубинѣ души только объ ѣдномъ: о возстановленіи въ прежнемъ видѣ всѣхъ порядковъ и учрежденій, осужденныхъ прогрессомъ общественной жизни, и объ упроченіи своего абсолютизма. Очень скоро оказалось, что возстановившая миръ реставрація совсѣмъ не соотвѣтствуетъ справедливымъ желаніямъ общества, требовавшаго свободы и реформы: обѣщанія свободы замѣнились перемѣной ига, слово — независимость переведено было словомъ — законность. Возвративъ себѣ Ломбардію, австрійскій императоръ рѣшился замѣнить власть Наполеона въ Италіи своей собственной и, утвердившись въ Миланѣ, господствовать надъ всѣмъ полуостровомъ. Переходъ отъ французскаго господства къ владычеству старинныхъ феодальныхъ династій былъ слишкомъ крутъ и рѣзокъ, чтобы остаться незамѣтнымъ. Обѣщанія автономіи для Ломбардіи и Венеціи не могли продолжаться безъ конца, тѣмъ болѣе, что населеніе видѣло, какъ подъ шумокъ этихъ обѣщаній нѣмецкіе чиновники министерства трехъ работали совершенно въ другомъ направленіи. Цѣди австрійской дипломатіи постепенно разоблачались все болѣе и болѣе, и, наконецъ, выступили во всей своей страшной для Италіи наготѣ. Императоръ Францъ, наконецъ, открыто сказалъ: „Жители Ломбардіи должны забыть, что они — итальянцы; мои итальянскія провинціи могутъ быть связаны съ своимъ императоромъ только одними узами, именно — узами покорности“. Еще яснѣе говорилъ Меттернихъ французскому посланнику, маркизу Санъ-Марсану: „Императоръ хочетъ уничтожить всякую идею итальянской независимости и конституціи; вотъ почему онъ не принимаетъ титула итальянскаго короля, вотъ почему старается уничтожить итальянскую армію и* всѣ учрежденія, которыя могли бы поддерживать мысль о національности; онъ хочетъ истребить итальянское якобинство и тѣмъ упрочить спокойствіе Италіи“.

Безразсвѣтное отчаяніе наполнило сердца патріотовъ. Внезапность катастрофы такъ поразила умы, что бѣду сочли непоправимой, при полномъ отсутствіи всякой внѣшней помощи, всякой внутренней силы; реставрированные волей Меттерниха правители, казалось, хотѣли превзойти другъ друга въ жестокости, скудоуміи и безнравственности.

Фердинандъ Неаполитанскій при своемъ вступленіи на престолъ далъ Австріи обязательство не дѣлать никакихъ нововведеній, которыя могли бы обострить политическія надежды другихъ частей полуострова. Человѣкъ, недалекій отъ природы и лишенный всякаго образованія, онъ зависѣлъ отъ своихъ приближенныхъ, нерѣдко состоявшихъ на жалованіи у Австріи, и довѣрялъ болѣе всего людямъ, которые льстили ему и поддерживали его абсолютизмъ. Онъ поспѣшилъ принять конкордатъ, по которому возвратилъ духовенству секвестрованныя имущества, передалъ въ его руки цензуру и отдалъ школы въ вѣдѣніе іезуитовъ; его ни мало не смущала мысль, что послѣдняя изъ этихъ мѣръ отодвигаетъ народное образованіе на цѣлое столѣтіе назадъ, — онъ занятъ былъ приготовленіемъ новой Варѳоломѣевской ночи карбонарамъ. Правленіе этого „законнаго“ короля было по вкусу однимъ только бандитамъ, промыселъ которыхъ достигъ въ короткое время такой степени процвѣтанія, что въ 1817 году насчитывалось около 30 т. человѣкъ, занимавшихся имъ. Безсильное для борьбы съ такимъ врагомъ, правительство старалось помочь горю тѣмъ, что заключало формальные договоры съ начальниками бандъ и, такимъ образомъ, обезоруживало грабителей съ помощью ихъ же вождей. Взрывъ народнаго негодованія заставилъ было Фердинанда, повидимому, пойти на уступки: 13 іюня 1820 года онъ присягнулъ при многочисленномъ собраніи на вѣрность конституціи, составленной по образцу испанской, и даже произнесъ при этомъ слѣдующія слова: „Всемогущій Боже! Ты, который, своимъ всепроникающимъ окомъ видишь душу человѣка и читаешь грядущее! Если я лгу или хочу нарушить клятву, то порази меня въ это мгновеніе громомъ праведнаго гнѣва Твоего!..“ Ближайшія событія показали, что все это была только ловко съигранная комедія: въ январѣ 1821 года, на лайбахскомъ конгрессѣ, онъ нарушилъ свою клятву, замѣнивъ ее обѣтомъ принести церкви богатые дары (изъ государственныхъ суммъ, конечно). Въ маѣ этого года онъ съ австрійскимъ войскомъ вступилъ въ Неаполь и публично объявилъ о своемъ нежеланіи признавать какую бы то ни было конституцію. „Конституція была утверждена присягой Фердинанда IV Сицилійскаго, — говорилъ онъ, играя словами, — но Фердинандъ I, король обѣихъ Сицилій, не клялся ни въ чемъ“. Затѣмъ для королевства обѣихъ Сицилій наступило страшное время: до 16 т. карбонаровъ были заключены въ тюрьмы, до 800 изъ нихъ казнены; армія раскассирована, строгость цензуры доведена до крайности, — запретили даже катехизисъ, употреблявшійся для преподаванія въ школахъ, потому что онъ въ числѣ обязанностей человѣка считалъ любовь къ отечеству. Директоромъ полиціи назначенъ былъ кавалеръ Медичи, который ввелъ въ употребленіе систему развращенія гражданъ, вмѣсто убійства ихъ; шпіонство, доносы, продажа мѣстъ, покровительство и поощреніе разврата были его любимыми средствами. Издано было множество драконовскихъ „временныхъ“ законовъ, которые въ теченіе болѣе 20 лѣтъ продолжали дѣйствовать и до самаго 1848 года оставались страшнымъ орудіемъ въ рукахъ враждебной народу администраціи. Положеніе не измѣнилось къ лучшему и со вступленіемъ 4 января 1825 года на неаполитанскій престолъ Франциска I. Слабый, бездушный деспотъ, онъ все свое вниманіе обращалъ на роскошные обѣды и неприличные балы. При немъ законы сдѣлались настоящей паутиной, въ которой запутывались мелкія мухи и пролетали большія. Суды приговаривали къ тюремному заключенію или ссылкѣ на галеры несчастныхъ, съ голода воровавшихъ курицу или кусокъ хлѣба, и не смѣли коснуться разныхъ привилегированныхъ хищниковъ. Продажа мѣстъ вошла въ обычай; чрезъ придворныхъ лакеевъ можно было сдѣлаться министромъ: Баронрезо заплатилъ камердинеру короля 10 т. рублей и былъ назначенъ на постъ министра финансовъ. По словамъ Ля-Фарины, король самъ поощрялъ своего камердинера, говоря: „не теряй времени. обдѣлывай дѣлишки!“ Окруживъ себя 6,000 преторіанцевъ, Францискъ беззаботно предавался безобразнымъ оргіямъ.

Въ королевствѣ Сардинскомъ Викторъ-Эммануилъ I возстановилъ худшія эпохи деспотизма: съ его возвращеніемъ снова явились феодальные порядки, особые суды, пытки, преобладаніе духовенства и неразрывно связанное съ нимъ религіозное ханжество, нетерпимость въ дѣлахъ вѣры и ненависть ко всякому движенію мысли. Благороднымъ должникамъ дана была на нѣсколько лѣтъ отсрочка уплаты долговъ, позволялось даже не платить процентовъ. Перемѣны коснулись и платья: введены были остроконечныя шляпы, короткія пальто, напудренные парики съ длинными косичками. Не щадили даже словъ; они также были гонимы: уничтожили возможность просить милости у короля, чтобы въ документахъ не существовало французскаго слова „pétition“. Одинъ чиновникъ былъ изгнанъ за то, что назвалъ себя гражданиномъ; ему сказали: „здѣсь нѣтъ гражданъ; есть король — властитель, есть дворяне, которые управляютъ, и плебеи, которые повинуются“. Въ своей ненависти въ новымъ порядкамъ, введеннымъ французами, правительство доходило иногда до смѣтнаго. Оно проектировало разрушить великолѣпный мостъ черезъ По, потому что онъ построенъ былъ Наполеономъ, и не выдавало подорожныхъ лицамъ, желавшимъ ѣхать по дорогѣ чрезъ Монъ-Сенисъ, такъ какъ хотѣло, чтобы это созданіе того же Наполеона пришло въ упадокъ. Правительству, разумѣется, старались подражать и его вѣрноподданные: придворный садовникъ, напримѣръ, не желая отстать отъ вѣка, оказался такимъ хорошимъ роялистомъ, что въ ботаническомъ саду выкопалъ и уничтожилъ всѣ экземпляры растеній, посаженныхъ французами; однимъ словомъ, реставрація не щадила ничего — ни живаго, ни мертваго. Подавленіе революціи 1821 года и вступленіе на престолъ короля Карла открыли эпоху новыхъ ужасовъ. Той же политики необузданнаго деспотизма держался и преемникъ его, Карлъ-Альбертъ. Разница состояла только въ томъ, что послѣдній любилъ прикрываться маской либерализма: кричалъ о прогрессѣ и сочувствіи къ радикальной партіи — и, въ тоже время, желѣзной рукой сдавливалъ и душилъ всякое проявленіе личной свободы; основывалъ сохранныя кассы, дѣтскіе пріюты, домы призрѣнія нищихъ — и десятками вѣшалъ своихъ подданныхъ.

Благодѣянія реставраціи не миновали и Церковной области. Папа Пій VII представлялъ собой оригинальную натуру, выработанную римскимъ дворомъ. Во всемъ, какъ въ духовномъ, такъ и свѣтскомъ, древность и преданіе считалъ онъ высшими, неоспоримыми правами. Напрасно было бы стараться возбудить въ немъ благодарность — благодѣяніями, испугъ — силой, смягченіе — лаской, забвеніе — временемъ; напрасно было бы думать, что можно когда-либо вымолить его прощеніе. Буллой 7 августа 1814 года Пій VII возстановилъ орденъ іезуитовъ, уничтоженный Климентомъ XIV; затѣмъ послѣдовало такое же возстановленіе священной инквизиціи и осужденіе библейскихъ обществъ. Свѣтская власть папы была такъ же неподвижна, какъ и духовная; она не могла идти вслѣдъ за вѣкомъ и потому вѣкъ просвѣщенія долженъ былъ превратиться въ вѣкъ варварства. Тотчасъ же по реставраціи за одинъ разъ открыто было въ Церковной области до 2,436 монастырей, содержаніе которыхъ легло тяжелымъ бременемъ на плечи народа. Пій VII замѣнилъ кодексъ Наполеона сборникомъ законовъ, дѣйствовавшихъ раньше, передалъ высшее судопроизводство прелатамъ и возвратилъ баронамъ всѣ прежнія преимущества. Наступило „духовное“ царство. Аббаты и монахи управляли теперь всѣмъ: они исполняли въ своихъ приходахъ обязанности мэровъ, мировыхъ судей, полицейскихъ коммиссаровъ, факторовъ, посредниковъ между мужьями и женами и любовниками. Преемники Пія VII, Левъ XII и Григорій XVII, заботились объ упроченіи такого неестественнаго порядка вещей. Первый изъ нихъ, ярый фанатикъ, покровительствовалъ монашескимъ орденамъ, возстановилъ старинныя конгрегаціи кардиналовъ, даровалъ монахамъ и священникамъ множество льготъ и привилегій, словомъ, хотѣлъ возстановить для духовенства средніе вѣка. Не останавливаясь на этомъ, ненависть къ прогрессу шла далѣе: кардиналъ Пакка такъ энергично дѣйствовалъ противъ французскихъ законовъ и учрежденій, что не пощадилъ даже введеннаго французами освѣщенія улицъ и предохранительнаго оспопрививанія. Евреи были лишены всѣхъ правъ предъ закономъ; въ Римѣ имъ отвели для жительства тѣсное, грязное пространство, въ которомъ и забирали ихъ съ заходомъ солнца. Употребленіе итальянскаго языка въ школахъ и присутственныхъ мѣстахъ было воспрещено. Безумная жестокость папы Григорія XVII заставила, наконецъ, европейскія правительства обратиться съ нотами по этому поводу, но онъ мало обратилъ вниманія на сдѣланныя ему представленія и продолжалъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ смотрѣть на ввѣренный его попеченіямъ „челнокъ св. Петра“, предоставляя ему по произволу носиться по бурнымъ волнамъ житейскаго моря, а самъ беззаботно проводилъ дни въ роскошныхъ палатахъ Ватикана и волшебныхъ садахъ Квиринала, наслаждаясь жизнью, ухаживая совсѣмъ не безгрѣшно за женой своего камердинера и продолжая начатую его предшественникомъ травлю карбонаризма. Стремленіемъ раздавить „гидру свободы“ особенно отличался кардиналъ Бернетти и преемникъ его по должности государственнаго секретаря, Ламбрускини. И тотъ, и другой со всей широтой ничѣмъ не ограниченной власти, въ дикомъ опьяненіи силы, не задумываясь, пускали въ ходъ всѣ мѣры для полнаго подавленія протестующихъ элементовъ общества. Правительство, ослѣпленное вѣрой въ то, что для его блага необходимо истребить всѣхъ враговъ, давало полную свободу всевозможнымъ ужасамъ или даже больше: умышленно поощряло ихъ; такой именно смыслъ имѣетъ изданіе въ правленіе Льва XII знаменитаго закона „о подозрѣніи“. Государственный строй, поддерживаемый австрійскими штыками и висѣлицами, не могъ, конечно, возбуждать довѣрія къ своей прочности, и умные люди того времени со дня на день ждали его окончательнаго распаденія. „Если поживу еще, — говоритъ статсъ-секретарь Льва XII, кардиналъ Бернети, — то увижу, быть можетъ, паденіе свѣтской власти папы“.

Странная игра случая сдѣлала такъ, что итальянскія правительства быстро катились по наклонной плоскости и сами собой готовили торжество новому порядку, главнымъ образомъ, по волѣ князя Меттерниха, который ничего такъ не болся, какъ этого торжества, которому мила и дорога была реакція: итальянская жизнь этого періода опредѣлялась предписаніями изъ Вѣны. Занявъ Ломбардію, Австрія пріобрѣла преобладающее вліяніе въ дѣлахъ полуострова: его правители были ея вассалами. Даже папа подпалъ этому вліянію, какъ можно видѣть изъ одного письма къ Григорію XVI членовъ умѣренной партіи: „Все это больно, до горечи больно, — отзывались они относительно господствовавшихъ въ Церковной области Экономическихъ безпорядковъ, бывшихъ причиной повсемѣстной гнетущей нужды, — но больнѣе всего намъ то, что папа Сдѣлался рабомъ чужестранцевъ“. Обидное сознаніе подчиненія иноземцамъ, тяжесть ихъ ярма, — австрійскія провинціи въ Италіи платили налоговъ больше всѣхъ остальныхъ владѣній Австріи (28:16), — и пониманіе опасныхъ послѣдствій его для будущаго родной страны возбудили въ средѣ итальянскихъ патріотовъ оппозицію правительству, но ей не доставало законной, публичной арены для борьбы съ нимъ. Пришлось прибѣгнуть къ незаконнымъ и опаснымъ средствамъ — подпольной агитаціи и тайнымъ союзамъ. Правительства вынуждены были опираться на солдатъ и полицію; но не вѣрили и своей полиціи и, однако, держали ее. Для недовѣрія были весьма основательныя причины: полиція не только обманывала и вводила въ заблужденіе правительство, но иногда просто потѣшалась надъ нимъ. Она поглощала громадныя суммы, возбуждала массу неудовольствія и лишала правительство страны послѣднихъ крохъ уваженія, пользы же никакой не приносила: рѣдко удавалось ей предупредить какой-либо политическій заговоръ или помѣшать готовящемуся преступленію. Несмотря на свои огромныя права и широкую сферу дѣятельности, она занималась мелочами: правительственные чиновники шпіонили другъ за другомъ, доносили одинъ на другаго; являлись по начальству съ ничтожными донесеніями о положеніи и симпатіяхъ лицъ, посѣщавшихъ купанья, о князьяхъ, ѣхавшихъ incognito, вродѣ Людовика Баварскаго. Въ провинціяхъ они составляли списки всѣхъ подозрѣваемыхъ въ безпокойномъ характерѣ или бывшихъ когда-либо въ подозрѣніи, всѣхъ массоновъ и приверженцевъ вице-короля.

Цѣлый рядъ постоянныхъ преслѣдованій, стѣсненій и придирокъ нагналъ ужасъ на всю Италію, деморализовалъ либеральную партію и произвелъ невообразимый сумбуръ въ понятіяхъ. Какъ всегда бываетъ въ мрачныя эпохи народной жизни, высшіе слои населенія предавались наслажденіямъ и удовольствіямъ, потопляя въ нихъ сознаніе своего униженія и цинично гордясь своей безнравственностью и индифферентизмомъ, если только не полнымъ отсутствіемъ всякаго религіознаго и національнаго чувства. Алтарь давно уже потерялъ въ Италіи свое обаяніе, быть можетъ, потому, что его видѣли здѣсь слишкомъ вблизи, но теперь, когда католическое духовенство, изъ желанія удержать за собой прежнюю свѣтскую власть, отдалось душой и тѣломъ новымъ полуиностраннымъ владыкамъ, забывъ свое высшее назначеніе, узы крови и всѣ самыя святыя обязанности человѣка, авторитетъ его долженъ былъ пасть и дѣйствительно палъ еще ниже. Народъ погрязъ въ тяжелой нуждѣ и житейскихъ дрязгахъ, отличался грубостью нравовъ и суевѣріемъ, умышленно держался въ невѣжествѣ своими руководителями.

Оппозиція не имѣла никакой внутренней цѣлости и единства: одна ненависть въ иностранцамъ не могла служить основаніемъ новаго политическаго порядка; насчетъ же всего остальнаго не было, кажется, и двухъ человѣкъ на всемъ полуостровѣ, которые сходились бы между собой въ основныхъ убѣжденіяхъ. Карбонары, федераты, санфедисты, консисторіалы, равно какъ и члены другихъ тайныхъ обществъ, густой сѣтью покрывавшихъ весь полуостровъ, ни въ одномъ пунктѣ не сходились другъ съ другомъ. Въ самомъ дѣлѣ, что общаго могло быть у карбобаровъ, выходившихъ изъ раціонализма и стремившихся къ политическому и нравственному освобожденію народа, съ консисторіалами, желавшими господства священной инквизиціи и верховнаго главенства папъ надъ королями? Черезъ эту бездну перекидывался одинъ узенькій мостикъ — ненависть къ „cani tedeschi“ (собакамънѣмцамъ), — мостикъ непрочный, ненадежный, неудобный для практическихъ цѣлей. При такой разрозненности силъ, при отсутствіи единства интересовъ, нечего было и думать объ единствѣ плана дѣйствій, имѣющихъ цѣлью освобожденіе страны; народъ долженъ былъ пройти тяжелую школу испытаній и собственнымъ опытомъ придти къ мысли, что единственное средство спасенія заключается въ свободѣ отъ господства иноземцевъ, которую можно достичь только лишь при помощи единодушія и силы оружія.

И такъ, вотъ условія, при которыхъ должно было начаться дѣло національнаго освобожденія: на одной сторонѣ стоялъ народъ, идеалы котораго, хотя и въ разрозненномъ видѣ, лежали въ будущемъ, на другой-правительства, употреблявшія всѣ усилія для возстановленія далекаго прошлаго. Согласія, равновѣсія здѣсь не было; напротивъ, шла непрерывная борьба, въ которой одни опирались на армію и полицію, другіе — на заговоры и возмущенія, а тѣ и другіе вмѣстѣ — на грубую силу въ соединеніи съ обманомъ и коварствомъ. Кто долженъ былъ взять верхъ въ этой мучительной, отчаянной борьбѣ, — ясно для насъ, послѣ совершившихся съ того времени событій, но совсѣмъ не ясно было для людей той эпохи, съ завязанными глазами и связанными руками бродившихъ безпомощно въ темномъ лѣсу всесильной реакціи. Конецъ этой долгой борьбы за народную свободу и независимость ея участники могли только предчувствовать сердцемъ, предугадывать душой, но имъ нельзя было холодно и безпристрастно разсчитать его: всякая попытка вооруженнаго возстанія представлялась мертворожденной, такъ какъ противъ нея были и австрійскіе штыки, и недостатокъ средствъ, и тягость административнаго и полицейскаго ярма. Маккіавели, хорошо изучившій характеръ своихъ соотечественниковъ, упрекалъ ихъ въ недостаткѣ дисциплины: „Умные люди не любятъ повиноваться, ибо каждый думаетъ, что онъ и самъ уменъ“. Но почти полвѣка непрерывной борьбы во имя національной независимости и самыхъ элементарныхъ правъ исцѣлили итальянцевъ и отъ этого недостатка, и они, въ концѣ-концовъ, научились даже дисциплинѣ. Тридцать лѣтъ собиралась въ Италіи крупная гроза, пока, наконецъ, въ 1848 году не разразилась миланской революціей. Этой грозы ждали европейскіе дипломаты, но они не понимали ни ея историческаго смысла, ни размѣровъ. Такъ, Англія не задолго до начала революціи усиленно совѣтовала итальянскимъ правительствамъ предотвратить ее разными уступками, реформами и амнистіями. Кажется, одинъ только Меттернихъ видѣлъ истинное положеніе дѣлъ; за 8 мѣсяцевъ до взрыва возстанія онъ отвѣчалъ на совѣты Англіи: „Здѣсь дѣло идетъ не о реформахъ. Итальянцы хотятъ быть націей; они хотятъ, чтобы Италія была географическимъ терминомъ: имъ желательно превратить ее въ итальянское государство; Австрія же, напротивъ, хочетъ сохранить свои итальянскія владѣнія. Въ этомъ все дѣло; рѣшить его путемъ уступокъ и реформъ нельзя“.