ОЗ 1878 (ДО)

I

Чертогъ сіялъ. Ежели пѣвцы не гремѣли хоромъ при звукѣ лиръ, то потому только, что лиры давно вышли изъ употребленія. Тѣмъ не менѣе:

«Она всѣхъ обводила взоромъ

И пышный оживляла пиръ».

Кстати же, ее звали Клеопатрой Ивановной.

Чертогъ представлялся въ видѣ большой, высокой, изящно отдѣланной гостиной предсѣдательши заглохловской земской губернской управы. Потолки были лѣпные, хотя и аляповатые. Подоконники были мраморные, хотя треснувшіе и пожелтѣвшіе; обои были безукоризненно темно-бархатистые съ тоненькими золотыми вѣточками. Въ паркетѣ не хватало нѣсколькихъ треугольничковъ, но зато на него было наведено столько скользкости, что не будь чертогъ сплошь заставленъ и засаженъ отборными цвѣтами заглохловскаго общества, страшно было бы ходить. Но цвѣты въ шлейфахъ, фракахъ и мундирахъ густо наполняли чертогъ, и взаимно охраняли другъ друга отъ опасности, усугубляемой изящной мебелью на тоненькихъ комариныхъ ножкахъ, цѣплявшихся за тяжелые шлейфы. «Она», какъ мы сказали, была Клеопатра Ивановна. Она сидѣла въ уголку на козеткѣ и состояла изъ темнофіолетоваго бархатнаго платья и огромнаго количества пышно взбитыхъ золотистыхъ волосъ. Кромѣ того, она состояла изъ продолговатаго лица, съ продолговатымъ, отмѣченнымъ кокетливымъ горбикомъ посрединѣ носикомъ; съ губками граціозными, словно онѣ постоянно произносили букву «пэ», съ небольшими голубыми, немного недоумѣвающими глазами. Не то эти глаза чего-то опасались, не то что-то сторожили, не то недавно плакали о чемъ-то. На этомъ лицѣ лежалъ густой остатокъ пудры; красота не исчезла, а какъ будто подсохла и зажелтѣла немного.

Потомъ, она состояла, разумѣется, изъ рукъ, тоже продолговатыхъ и высохшихъ, тоже покрытыхъ слоемъ пудры. Вопреки обычаю заглохловскихъ дамъ, ея руки были безъ перчатокъ; зато рубины, сапфиры, бриліанты и опалы такъ и сверкали на безъимянныхъ пальцахъ и мизинцахъ обѣихъ рукъ; царапали руки тѣхъ, кто съ ней здоровался — она жала руку крѣпко, дружески и издавали сухой царапающій звукъ, когда она граціозно клала ихъ одна на другую.

Все это вмѣстѣ взятое — много бархатнаго платья, много золотистыхъ волосъ, маленькое личико, и продолговатыя руки — составляло гибкое, стройное, граціозное цѣлое и издавало много членораздѣльныхъ звуковъ на разныхъ нарѣчіяхъ. Звуки были вообще пріятные и разнообразные, напоминавшіе то игривость дѣтскихъ лѣтъ, то пѣвучесть юности, то томную грусть и сожалѣніе о прошедшемъ. Рѣчи были занимательныя, надо полагать, ибо мужчины предпочитали ея бесѣду бесѣдѣ съ остальными дамами, съ буфетомъ и даже картамъ. Около ея шлейфа сталкивались фраки и мундиры. Несомѣнно, что она

Пышный оживляла пиръ.

— Le coeur saignant, я отъѣхалъ вчера отъ вашего крыльца, не заставъ васъ дома, докладывалъ Клеопатрѣ Ивановнѣ изящный управляющій государственными имуществами, упрямо до чина дѣйствительнаго статскаго сохранявшій почти юношескій видъ, словно на зло своей быстро старѣющейся и ревнивой супругѣ.

Онъ былъ въ нѣкоторомъ родѣ заглохловскій Антоній, и Клеопатра, какъ-то ухитрись убрать съ половины козетки свой бархатъ и оцарапавъ Антонію руку бриліантами, по пріятельски посадила его рядомъ съ собой.

— Ce qui est rétardé n’est pas perdu. Causons.

И они стали causer.

Позиція, занятая юнообразнымъ статскимъ генераломъ на козеткѣ, была крѣпкая, но все-таки оказалась непрочною. Непріятель наступалъ со всѣхъ сторонъ, и былъ слишкомъ многочисленъ, чтобы можно было удержать за собой драгоцѣнную мѣстность. Гусарскій ротмистръ выбилъ изъ-за бархатнаго окопа счастливца, и занялъ его мѣсто. Управляющій государственными имуществами отретировался съ легкимъ вздохомъ и, опрокинувъ по дорогѣ вверхъ золотыми ножками не имѣющій вѣсу стулъ, наступилъ на два шлейфа, произнеся полдюжины извиненій и дюжину комплиментовъ, и пробрался къ двери хозяйскаго кабинета. Почувствовавъ взглядъ супруги, заботливо слѣдившей за нимъ во время его путешествія между шлейфами, онъ еще разъ вздохнулъ и нырнулъ въ кабинетъ, дабы не сокрушать свою дрожайшую половину, трепетавшую, какъ бы въ гостиной не захватила и не увлекла его какая-нибудь шолковая волна.

Въ кабинетѣ мужчины играли или собирались играть, и черезъ пять минутъ онъ сдавалъ карты гемороидальному губернатору, сухонькому насмѣшливому, дрыгающему безпрестанао подъ столомъ ногами прокурору и самому хозяину, рыхлому, большому, округлому, съ лица простоватому, съ макушки лысоватому Петру Степановичу Калинину, недавно избранному въ предсѣдатели губернской земской управы.

У каждаго изъ высокопоставленныхъ партнеровъ было по царапинѣ на пальцѣ, и, можетъ статься, на сердцѣ, оставленной соприкосновеніемъ съ Клеопатрой Ивановной, и покуда карты не поглотили ихъ вниманія, рѣчь шла о ней же. Каждый по своему похвалялъ ее. Веселый прокуроръ замѣтилъ, что она превеселая барыня, расхохотался и дрыгнулъ ногами подъ столомъ. Управляющій былъ эстетикъ: восхищался превосходно развитымъ бюстомъ; при этомъ его глаза покрывались маслянистой влагой. Губернаторъ воздалъ должное ея умѣнью одѣваться. Калининъ былъ человѣкъ положительный. Онъ рѣшительно заявилъ, что это все не то, а что главное дѣло она ангелъ жена и мать; идеалъ добродѣтели.

— Вѣдь она, помилуйте, говоритъ хозяинъ: — изъ аристократической семьи, привыкла къ Петербургу, къ удовольствіямъ, къ роскоши, къ богатству! и теперь, посмотрите, какъ все это переноситъ…

— Да что же она такое переноситъ? спросилъ прокуроръ; онъ въ Заглохловѣ былъ вновѣ еще.

— Помилуйте! какъ что? такъ изумился хозяинъ, что даже не съ той масти вышелъ: — виноватъ!.. какъ что? Да вѣдь ея мужъ служилъ въ гвардіи, въ кавалеріи, у него и у нея было огромное состояніе. Все это прожили; сначала ея состояніе, потомъ его, а тутъ какъ разъ дѣти пошли…

Губернаторъ замѣтилъ, что проживать состояніе, когда дѣти рождаются, весьма предосудительно. Управляющій вступился, объяснивъ:

— Такія прелестныя женщины либо наживаютъ, либо проживаютъ состоянія. Прозябать онѣ не могутъ; это неестественно.

— Что дѣлать, всѣ мы подъ Богомъ ходимъ, продолжалъ хозяинъ, недавно продавшій выкупныя свидѣтельства по низкому курсу: — ну, прожили, что дѣлать! Зато какъ она это переноситъ! вы поглядите! Мужъ бы теперь могъ гвардейскимъ поломъ командовать, а онъ для армейскихъ полковъ овесъ закупаетъ; изъ подъ майорскихъ эполетъ не выберется на этомъ мѣстѣ; однимъ жалованьемъ живутъ. И какъ прилично живутъ.

— Да, туалеты блистательные, и экипажи прелесть, замѣтилъ прокуроръ: — и дома обстановка хоть во дворецъ.

— Все это, — соболѣзнованіе изобразилось на лицѣ Калинина, — все это остатки прежняго величія; все это крохи, которыя она, понявъ свое положеніе, спасла, соскребла, сохранила. Обставила себя и мужа прилично. Хоть обстановка позволяетъ иногда забывать о потерянномъ положеніи и потерянномъ состояніи. А главное дѣло, какъ она хозяйство, семью ведетъ; какъ дѣтки одѣты, какъ они воспитаны; и гувернантка англичанка… Какъ она о мужѣ заботится!

— Да, заботится, о немъ надо заботиться. Кабы не она, онъ, проживъ состояніе, погибъ бы гдѣ-нибудь въ долговомъ, въ Петербургѣ. Ему бы не выдумать даже на мѣсто опредѣлиться. Право. Онъ честенъ, это безспорно, честенъ, до… до…

— До глупости, ха! ха! ха! подсказалъ прокуроръ.

— Пожалуй… стоить взглянуть на него.

Супругъ Клеопатры Ивановны тоже въ карты игралъ, въ противоположномъ углу кабинета, и на него дѣйствительно стоило взглянуть. Это былъ образецъ красиваго животнаго человѣка. Ему было лѣтъ 35. Рослый, съ прямоугольными плечами, высокой грудью, густыми, какъ папаха, курчавыми черными волосами, съ смуглой, но нѣжной кожей, вообще очень красивый лицомъ, съ пухлыми, яркими, добрыми губами, небольшими усами и темными глазами теленка, потерявшаго надежду когда-либо быть взрослымъ. На немъ былъ общій армейскій майорскій мундиръ съ коваными эполетами. Онъ держался прямо, шевелился мало, игралъ въ карты, какъ автоматъ, улыбался добродушно и невпопадъ. Для женщины нѣтъ ничего легче, какъ влюбиться въ такого человѣка, и нѣтъ ничего легче, какъ управлять имъ.

Мужчины питали къ нему чувство, схожее съ любовью къ добронравной ньюфоундлэндской собакѣ.

II

Петръ Степановичъ Калининъ былъ человѣкъ добродѣтельный. Въ этомъ никто не сомнѣвался. У него было много добродѣтелей семейныхъ, общественныхъ, гражданскихъ и патріотическихъ. Между прочими его добродѣтелями занимала особенно видное мѣсто любовь, можно сказать страсть воспѣвать добродѣтели другихъ, безъ различія пола, возраста и званія. Онъ никогда не упоминалъ о недостаткахъ ближняго; но у всякаго умѣлъ находить несомнѣнныя достоинства, которыя и любилъ избирать темами своихъ бесѣдъ. Краснорѣчіе его было убѣдительно и картинно. Если, напримѣръ, Иванъ Иванычъ былъ глупъ, но честенъ, Калининъ никогда не намекалъ на глупость Ивана Иваныча, но честность иллюстрировалъ событіями идзъ дѣяній Ивана Иваныча. Если Федоръ Федоровичъ былъ пошлъ, но остроуменъ, Калининъ касался только остроумія Федора Федоровича и находчивости. Кучеръ Карпъ пилъ запоемъ, но въ трезвомъ видѣ правилъ четверкой, какъ Аполлонъ; Калининъ приравнивалъ Карпа къ олимпійскимъ героямъ, избѣгая намековъ на олимпійца Бахуса. «Сорокинъ съ братьями» продавалъ отличныя копченья и скверныя вина; Калининъ никогда не упускалъ случая за закуской похвалить Сорокинскій балыкъ, или семгу, но вина его игнорировалъ. Даръ слова былъ великой силой Петра Степановича: онъ могъ бы легко убѣдить всякаго, что черное бѣло и обратно. Можете, послѣ этого, себѣ представить, какимъ яркимъ, ослѣпительнымъ блескомъ озарялось дѣйствительно бѣлое, когда къ нему прикасалось краснорѣчіе Калинина. Эта похвальная добродѣтель заглохловского оратора содѣйствовала утвержденію его ораторской репутаціи, а пуще всего укореняла во мнѣніи его друзей — а кто не былъ его другомъ? — увѣренность въ томъ, что самъ Петръ Степановичъ добродѣтельнѣйшій изъ добродѣтельныхъ смертныхъ, ибо всѣхъ, дескать, на свой аршинъ мѣряетъ. Нѣкоторые находили, что онъ слишкомъ увлекается иногда людскими добродѣтелями, слишкомъ довѣрчивъ. Но такъ какъ онъ увлекался и тѣми, кто такія еретическія сужденія имѣлъ, то и они, поразмысливъ, охотно прощали ему его увлеченія.

Петръ Степановичъ, при всякомъ удобномъ случаѣ, расхваливалъ Клеопатру Ивановну. Но и безъ посредства Калининскаго краснорѣчія, подобно телескопу приближавшаго къ глазу обыкновенныхъ смертныхъ чуть замѣтныя свѣтила, достоинства Клеопатры Ивановны были очевидны, ярко на виду у всѣкъ сіяли, какъ звѣзды первой величины.

Клеопатра Ивановна была идеаломъ свѣтской женщины. Были, конечно, взыскательные резонёры, называвшіе ее въ ранней молодости пустой, а ныньче неразвитой. Но такихъ людей было мало. Клеопатра Ивановна была образцомъ пріятной свѣтской женщины, и, что еще важнѣе, пріятной не во всѣхъ отношеніяхъ. Не было такого мужчины на свѣтѣ, начиная съ петербургскихъ сановниковъ и кончая сосланнымъ въ Заглохово студентомъ изъ евреевъ, познакомившимся съ ней черезъ ея дѣтей въ городскомъ саду, который не могъ бы похвалиться отмѣнно любезнымъ съ нимъ обращеніемъ Клеопатры Ивановны. И вмѣстѣ не было такого мужчины (начиная съ красавца барона, полнаго генерала, командовавшаго въ Петербургѣ полкомъ кавалерійскихъ солдатъ и, по крайней мѣрѣ, эскадрономъ дамскихъ сердецъ, и кончая толстопузымъ, лысымъ купчиной Краснопуповымъ, имѣвшимъ дѣла по службѣ съ ея мужемъ и облизывавшимся при ея видѣ, какъ песъ передъ недоступной для него тарелкой съ костями), который могъ бы похвалиться, что она оказала ему предпочтеніе, или хотя малѣйшую наклонность быть въ его пользу пріятной во всѣхъ отношеніяхъ.

Она была превосходной женой, и ея нью-фоундлэндскій песъ могъ быть спокоенъ. И хорошо, что онъ могъ быть спокоенъ. Онъ бы зубами разорвалъ на куски того, кто осмѣлился бы чѣмъ бы то ни было доступнымъ его разумѣнію оскорбить репутацію его жены.

Она была превосходною матерью, и несравненной хозяйкой. Жалованья было меньше 1000 руб., состояніе — въ трубѣ, и все-таки семья и домъ, какъ игрушечка.

Всѣ эти достоинства Клеопатры Ивановны кидались въ глаза всякому прохожему, имѣвшему понятіе о положеніи ея мужа и повстрѣчавшему на улицѣ вѣнскую коляску, уносимую орловскими рысаками, и наполненную нарядными, веселыми, здоровенными дѣтьми и счастливѣйшими родителями. Важно то, что всѣ эти достоинства были не казовыя; что оборотная домашняя сторона медали была еще привлекательнѣе. Дома, въ семьѣ, въ ситцевой блузѣ, въ дѣтской, Клеопатра Ивановна была еще добродѣтельнѣе, чѣмъ въ янтарномъ бархатѣ, въ сіяющемъ чертогѣ, среди кавалеровъ aux coeurs saignants.

Она рѣдко давала вечера и обѣды. Но, появляясь на всѣхъ заглохловскихъ пиршествахъ, была обязана изрѣдка гостепріимствомъ отвѣчать на гостепріимство. И когда она приглашала къ себѣ гостей, они во всѣхъ отношеніяхъ имѣли право оставаться довольными; не только хозяйкой — это само собой разумѣлось — но и угощеньемъ. Размѣры угощенья не были ни широки, ни роскошны, но все было проникнуто такой столично-великосвѣтской комильфотностію и вмѣстѣ простотой, что богатѣйшіе заглохловскіе магнаты старались подражать, но безуспѣшно. Къ тому же. всякому гостю, заглянувшему безъ приглашенія, она была рада и предлагала, что Богъ послалъ; и всѣмъ было съ нею и у ней весело, по себѣ.

Огнины жили въ дивизіонномъ штабѣ, въ пяти верстахъ отъ города, въ небольшомъ, плохомъ сѣренькомъ деревянномъ казенномъ домикѣ. Внутри этого домика, отъ гостиной съ гамбсовской мебелью до спальни деньщика, полутемной конуры за кухней, все содержалось въ порядкѣ и чистотѣ. Прислуга роптала на эту чистоту, но не доводила своего ропота до брани и воркотни. Барыня была добра до прислуги и кормила ее сытно. Дѣти и мужъ тоже ѣли вкусно и сытно. Когда дѣти выходили или выѣзжали, ихъ одѣвали роскошно. Дома все на нихъ было изящно и опрятно. Платьица дѣвочкамъ, и даже костюмъ младшему семилѣтнему мальчугану Сенѣ, она шила сама также, какъ и большинство своихъ собственныхъ платьевъ, при содѣйствіи гувернантки англичанки. Правда, она выписывала множество модныхъ журналовъ. Хорошенькія дѣтки нетолько были всегда изящно одѣты, они были всегда веселенькія, пухленькія, розовенькія, крѣпинькія и счастливенькія. Мало того, они были ученыя дѣти. Они знали гораздо больше самой матери и отца. Родителю очень это нравилось. Относительно воспитанія дѣтей и выбора для нихъ книгъ, Клеопатра Ивановна руководилась совѣтами барыни, которой чуждался великосвѣтскій кружокъ Заглохлова, ибо она ничего въ себѣ великосвѣтскаго не заключала. Это была жена инспектора гимназіи, очень бѣднаго человѣка, подозрѣваемаго въ вольномысліи. Но Клеопатра Ивановна подозрѣвала его только въ близорукости отъ усидчиваго чтенія, и, вмѣстѣ съ всевосхваляющимъ Калининымъ, очищала репутацію заглохловскаго педагога отъ роковыхъ подозрѣній.

Наконецъ, самъ супругъ Клеопатры Ивановны, майоръ Семенъ Семеновичъ Огнинъ былъ дѣйствительно счастливѣйшимъ изъ супруговъ. Правда, онъ былъ весьма нетребователенъ; но будь онъ въ тысячу разъ требовательнѣе, онъ ничего лучшаго не могъ бы желать. Онъ имѣлъ причины чувствовать себя спокойнымъ и счастливымъ. Онъ благодушествовалъ, жирѣлъ и добрѣлъ.

Между тѣмъ, ихъ обстоятельства были дѣйствительно очень тяжелы, сравнительно съ прошлымъ. Еще недавно они перенесли одинъ за другимъ нѣсколько тяжкихъ ударовъ, и хотя сами были виноваты, но вѣдь пуля, пущенная въ лобъ собственной рукой, бьетъ такъ же больно, какъ и чужая… Но Семенъ Семенычъ только добрѣлъ и жирѣлъ подъ ударами судьбы. И дѣти добрѣли и мужъ добрѣлъ, и прислуга добрѣла. Всѣмъ имъ отлично спалось, ѣлось и пилось.

Одна Клеопатра Ивановна худѣла, желтѣла и сохла. Пудра начинала отказываться скрывать желтизну лица при дневномъ свѣтѣ, бархатныя платья — худобу тѣла. Одна она плохо ѣла, плохо спала; но зато она всегда была добродушна, весела; такъ же добродушна, какъ мужъ, такъ же весела, какъ дѣти; только часто въ глазахъ у нея стояло что-то безпокойное, страдальческое. Правда, она часто страдала мигренью, но тогда запиралась въ спальнѣ, ибо дѣлалась раздражительной и даже злой.

При всѣхъ этихъ несомнѣнныхъ добродѣтеляхъ, Клеопатра Ивановна, дѣйствительно, была женщиной пустой, какъ осмѣливалась замѣчать нѣкоторые еретики изъ отцовъ, или, по малой мѣрѣ, женщиной неразвитой, какъ осмѣливались заявлять нѣкоторые еретики изъ дѣтей. Въ сущности, еретики были правы, и какимъ образокъ изъ этой неразвитости и пустоты вытекало столько добродѣтелей — а еретики этихъ добродѣтелей не отрицали — было, по истинѣ, чудомъ, загадкой.

Загадку разрѣшали разно. Одни подозрѣвали, что Клеопатра Ивановна прехитрая и только прикидывается пустой и маломыслящей. Другіе говорили: нужда скачетъ, нужда пляшетъ, нужда пѣсенки поетъ или «голь хитра на выдумки». Но несостоятельность пословицы тотчасъ опровергалась: если Клеопатра Ивановна представляетъ голь и нужду, то вѣдь и Семенъ Семеновичъ представляетъ голь и нужду. Но Семенъ Семеновичъ не пляшетъ, не скачетъ, пѣсенокъ не поетъ и никакихъ хитростей не выдумываетъ. Ergo — пословица непримѣнима и ничего не доказываетъ.

Третьи утверждали, что, при всей своей неразвитости, Клеопатра Ивановна сильна сознаніемъ своего долга, привитымъ ей въ дѣтствѣ ея «великимъ» отцомъ, сильна основной добродѣтелью жены и матери, нынѣ упускаемой изъ виду благовоспитанными дамами.

III

Клеопатра Ивановна рано собралась домой. До ужина, какъ только карточныя приличія позволили ея мужу оставить зеленое поле. Она собралась домой рано потому, что съ ней была въ гостяхъ ея дочурка, Лиза, свѣтлокудрый, краснощекій херувимъ, съ большими темно-синими глазами. Лизу вызвали изъ дѣтской, гдѣ она играла съ дѣтьми Калинина, прямо въ переднюю. Она вбѣжала, смѣясь всѣмъ личикомъ, съ пылающими щечками, съ встрепанными волосиками, и остановилась, немножко оторопѣвъ передъ большими. Большіе провожали маму; самъ Калининъ чуть не полдюжины coeurs saignants не допускали наемниковъ въ ливреяхъ помогать Клеопатрѣ Ивановнѣ закутываться въ шаль, ротонду и шарфъ, и усердно мѣшали ей совершать дорожный туалетъ.

Coeurs saignants путались въ ротондахъ и шаляхъ, смѣялись надъ своей неловкостью. Клеопатра Ивановна тоже смѣялась. Но хозяйка подмѣтила въ лицѣ и даже голосѣ Огниной оттѣнокъ грусти. Хозяйка шепнула мужу и Калининъ согласился. «Что это съ ней, шепнулъ онъ женѣ: — нездорова?» — Нѣтъ, быстро шепнула въ отвѣтъ жена: — здорова; я тебѣ послѣ скажу…

— Лиза, какъ ты разгорѣлась, вся въ испаринѣ! оглядѣла и ощупала свою дочурку Огнина. — Я вѣдь просила тебя смирно посидѣть минутку.

— Останьтесь, пообождите; сейчасъ ужинъ, попробовали было воспользоваться случаемъ хозяева. — И Лиза тѣмъ временемъ отдохнетъ.

Но Огнина не соглашалась. Поздно для ребенка. Она нѣжно отерла Лизѣ душистымъ платкомъ лобикъ, личико, шейку и руки выше локтя; сама завязала ей накрестъ по груди и спинѣ шерстяной шарфъ; на уши, не взирая на гримаску и ворчанье маленькой мученицы, намотала свой кружевной платокъ, завернула дѣвочку, сверхъ бархатной кофточки, въ свою шаль и простилась.

Монументальная фигура Семена Семеновича, въ военномъ пальто, давно неподвижно высилась между двумя ливрейными лакеями.

Стояла хорошая августовская ночь, съ мягкимъ свѣжимъ вѣтеркомъ. Было темно. Фонари ландо были зажжены и освѣщали больше внутренность просторной кареты, чѣмъ дорогу. Надъ дорогой и темными окрестностями вспыхивала бѣлая зарница. Карета катилась по гладкому шоссе и, черезъ пять минутъ, они уже были за городомъ. Лиза, окутанная въ шаль, дремала въ углу передняго сидѣнья, и вздрогнула при рѣзкомъ взмахѣ зарницы. Отецъ ласково разсмѣялся.

— Что ты, Лиза?

— Гроза, тихо отвѣтилъ ребенокъ.

— Это не гроза, а зарница, протестовалъ родитель.

— Ахъ, папа! зарница тоже отъ грозы, только далеко.

Родитель хотѣлъ-было выразить сомнѣніе, разинулъ ротъ и расхохотался, очень счастливо расхохотался.

— Ахъ, ты, ученая у меня! похлопалъ онъ по плечу ребенка съ необыкновеннымъ оживленіемъ.

Родитель по опыту зналъ, что ученые споры съ дѣтьми оканчивались всегда его пораженіемъ и, рѣдко вообще воодушевлявлявшійся, онъ постоянно радовался дѣтскимъ побѣдамъ, особенно если они одерживали эти побѣды надъ нимъ при чужихъ: радости и гордости Семена Семеновича тогда не было предѣловъ. Онъ и теперь пришелъ-было въ волненіе и сталъ заигрывать съ Лизой.

— Симъ, оставь ее, пусть дремлетъ, посовѣтовала жена. — Она устала.

Симъ послушался. Лиза протестовала: она совсѣмъ не хочетъ спать, она бы могла еще долго играть. Но не успѣла долепетать протеста, какъ глазенки стали смыкаться.

Опять зарница и опять Лиза вздрогнула.

— Симъ, пересядь туда, положи Лизу ко мнѣ.

Послушный Симъ пересѣлъ на переднее сидѣнье, бережно передвинувъ дѣвочку на заднее. Мать уложила къ себѣ на колѣни хорошенькую головку ребенка.

Клеопатра Ивановна плотно прижалась въ уголъ кареты, придерживая одной рукой Лизу. Клеопатра Ивановна не шевелилась и не разговаривала. Это было въ рѣдкость. Огнинъ сталъ вглядываться въ лицо жены и, при скудномъ свѣтѣ фонарей, открылъ въ немъ выраженіе несовсѣмъ обычайное и для его простодушной наблюдательности, несовсѣмъ понятное.

— Ты устала, Пати? спросилъ онъ.

— Нѣтъ.

— Голова болитъ?

— Нѣтъ, нѣтъ. Такъ, чуть-чуть.

Опять молчаніе и внимательное взглядываніе Сима въ лицо жены.

— Что-то ты не по себѣ, Пати? опять спросилъ онъ.

— Нѣтъ, ничего. Что это дребезжитъ?

— Гдѣ дребезжитъ? Я не слышу.

— Не знаю, въ рессорѣ или въ колесѣ, только дребезжитъ. Я давно слушаю.

— Вотъ что тебя безпокоить, разрѣшилъ свои сомнѣнія супругъ. — Только я не слышу… Ахъ, да, да… согласился онъ, прислушавшись, и, по распоряженію Клеопатры Ивановны, велѣлъ кучеру остановиться, а лакею осмотрѣть рессоры и колеса.

— Съ которой стороны? спросилъ слуга.

— А около праваго задняго.

— Ты путаешь, Симъ, на этотъ разъ весело скомандовала жена: — какъ разъ около лѣваго передняго.

— Около лѣваго передняго, повторилъ Семенъ Семеновичъ.

— Около лѣваго передняго, повторилъ лакей, и объявилъ, что около лѣваго передняго ничего нѣтъ.

Карета покатила.

— Ну, ничего; это тебѣ послышалось. Успокоилась теперь? спросилъ Огнивъ.

Но яркая зарница освѣтила опять ея лицо, и лицо это было по прежнему необычайно для мужа.

Это лицо наклонилось къ дѣвочкѣ, очевидно, желая удостовѣриться, заснулъ ли ребенокъ. Лиза ровно дышала, закрывъ глазки и раскрывъ немного влажныя губки.

— Знаешь, Симъ, что я сегодня сдѣлала? спросила Клеопатра Ивановна и продолжала, не дожидаясь отвѣта. — Мы, можетъ быть, въ послѣдній разъ ѣдемъ въ ландо.

Ея голосъ немного дрожалъ.

— Это почему? спросилъ очень твердый супружескій баритонъ.

— Калининымъ нужна карета и я имъ продала ландо.

— Но — что ты? Зачѣмъ?..

— Надо же жить…

Неотразимый аргументъ, совершенно удобопонятный для Семена Семеновича. Онъ безъ малаго 35 лѣтъ знаетъ, что надо жить, и почти столько же лѣтъ знаетъ, что нетолько надо жить, но надо жить хорошо. Но если продать ландо, то останутся только коляска и дрожки, и, слѣдовательно, жить, по крайней мѣрѣ, ѣздить будетъ хуже. Поразмысливъ немного, Семенъ Семеновичъ открылъ, что онъ все-таки не понимаетъ; и, какъ всегда, чистосердечно признался въ томъ супругѣ.

— Симъ, да вѣдь у насъ и 25ти рублей въ домѣ нѣтъ. И доходовъ нѣтъ…

— А мое жалованье? не безъ гордости произнесъ майоръ.

Жалованье, конечно, было деньги и весьма даже полезныя за послѣднее время въ домашнемъ обиходѣ Огниныхъ. Но Клеопатра Ивановна ненавидѣла это жалованье. Изъ богатаго родительскаго дома она вышла за красиваго богача и не замѣчала, какъ быстро утекало богатство, до того роковаго дня, когда ей впервые пришлось прибѣгнуть къ расходамъ изъ жалованья мужа. Какіе-то доходы не были получены, потому что источникъ ихъ былъ проданъ; какая-то выкупная сдѣлка не была еще проволочена сквозь всѣ инстанціи присутствія, съѣзды, учрежденія, казны, банки, ихъ же нѣсть числа. Вотъ и пришлось вспомнить, что у мужа есть жалованье. До этого дня, его не замѣчали и не знали, куда оно уходило. Сознательное прикосновеніе къ жалованью впервые пробудило въ Клеопатрѣ Ивановнѣ то грызущее чувство, которое составляетъ проклятіе пролетарія: неувѣренность въ кускѣ хлѣба. Куски хлѣба бываютъ разные, но чувство, въ особенности основа его — всегда одинакова. Съ того момента, когда Клеопатра Ивановна прикоснулась къ жалованью мужа, начался періодъ борьбы и заботъ. Правда, у ней было тогда еще много рессурсовъ: выкупныя, лѣса, усадьба на Волгѣ. Мѣсяцы иногда проходили, не напоминая о жалованьи, но оно прорывалось-таки наружу, чаще, чаще и чаще, до тѣхъ поръ, пока благоразуміе заставило перемѣнить родъ службы и выбрать мѣсто, увы! по жалованью. И какое мизерное жалованье!

— Что твое жалованье, почти съ презрѣніемъ отвѣчала Клеопатра Ивановна: — пятьдесятъ рублей!

— Нѣтъ, больше — 78.

Клеопатра Ивановна горько усмѣхнулась, повторила: «надо жить» и вздохнула. И мужъ вздохнулъ. Онъ начиналъ понимать нетолько почему продано ландо, но и почему жена грустна. До сихъ поръ еще они ничего не продавали изъ своей движимости, для того, что надо жить. Переѣзжая изъ Петербурга въ провинцію, они распродали много цѣнныхъ вещей, но это потому, что переѣзжали, а не потому, что надо жить, хотя, въ сущности, вырученныя за продажу вещей въ Петербургѣ деньги помогали имъ жить въ Заглохловѣ. Но теперь эти деньги изсякли, и надо продавать по нуждѣ вещи, къ которымъ привыкъ, продавать по крайности. Это понялъ Симъ. Для Клеопатры Ивановны эта продажа открывала новую тревожную эпоху, подобно первому прикосновенію къ жалованью. Хуже. Чувство было болѣе сильное. Чувство пролетарія, который впервые несетъ къ закладчику свой воскресный кафтанъ.

Понятно, что Клеопатра Ивановна была грустна, взволнована. Симъ начиналъ понимать, и вдругъ, совершенно убитымъ, полнымъ раскаянія голосомъ, произнесъ:

— А я-то, скотина! опять проигрался.

Уныніе, покаяніе такъ не ладилось съ мужественнымъ, беззавѣтно-спокойнымъ существомъ Сима, что чуткая ко всему, что возбуждало веселье, Клеопатра Ивановна не могла удержаться отъ смѣха, несмотря на подавляющее ее новое чувство.

— Гдѣ это, у Калининыхъ? въ табельку? разсмѣялась она.

— Да, по полкопейкѣ.

Сна еще веселѣе разсмѣялась.

— Ужасъ, ужасъ, Симъ! какъ тебѣ не стыдно! шутя упрекнула она и протянула ему свою свободную руку въ разорванной перчаткѣ.

— Видишь, я перчатку разорвала, пара пропала. Убытку больше, чѣмъ ты своими картами, надѣлала. Ахъ ты, Сима, Сима!

И Симу такъ это понравилось, что онъ сразу расхохотался и поцѣловалъ сухую, но красивую руку жены.

Несмотря на одиннадцатилѣтнее супружество, между Огииными существовали самыя нѣжныя любовныя отношенія. Они обвѣнчались потому, что любили другъ друга. Они оба были красавцы. Онъ теперь, въ смыслѣ физической красоты и силы, стоялъ въ глазахъ жены даже выше, чѣмъ 10 лѣтъ тому назадъ. Съ этой стороны, Симъ вполнѣ ее удовлетворялъ; она охотно позволяла, за собой ухаживать всякому, но никого не ставила на одинъ уровень съ своимъ спокойнымъ, послушнымъ, ласковымъ богатыремъ. Она знала, что Симъ изъ всякой бѣды можетъ буквально вынести на плечахъ и ее, и всю семью; и, еслибы понадобилось, можетъ истребить цѣлое полчище обыкновенныхъ смертныхъ, еслибы эти смертные вздумали ее обижать. Большаго и не приходило въ голову требовать отъ Сима. Ея супружеская вѣрность не была даже достоинствомъ, а просто дѣломъ вкуса и отчасти, долга. Отъ добра добра не ищутъ.

Симъ тоже продолжалъ любить и ласкать жену, несмотря на то, что ея красота желтѣла и высыхала. Не потому, чтобы онъ сознательно цѣнилъ ея нравственныя качества, не потому, чтобы онъ былъ особенно нравственнымъ человѣкомъ. Онъ ни о какихъ нравственныхъ принципахъ въ жизнь свою не думалъ; и если, какіе принципы и были къ нему привиты воспитаніемъ и обществомъ, такъ это были принципы того кодекса, который, представляя смѣсь французскаго съ нижегородскимъ, или, вѣрнѣе парижскаго съ петербургскимъ, остроумно изыскиваетъ всевозможныя оправданія для семейной разнузданности. Но не этотъ кодексъ стоялъ на сторожѣ у его супружеской вѣрности. Эту вѣрность спасалъ его спокойный темпераментъ, заставлявшій годъ отъ году больше дорожить семейной жизнью, ея комфортомъ, и втягиваться въ ея радости. Его спасало умѣнье Клеопатры Ивановны поддерживать въ немъ страсть. Эту вѣрность спасало даже ухаживанье за Клеопатрой Ивановной чуть не всѣхъ мужчинъ поголовно. И ныньче мужчины ухаживали за ней не меньше, чѣмъ десять лѣтъ тому назадъ. И Семенъ Семеновичъ ощущалъ нѣкотораго рода гордость. Ему пріятна было одному обладать тѣмъ, чего такъ многіе ищутъ. Тѣмъ болѣе, что наружность Клеопатры Ивановны принадлежала къ тѣмъ рѣдкимъ наружностямъ, которыя, даже въ періодъ увяданія, соблазнительнѣе всего въ ночномъ чепчикѣ и ночной кофточкѣ. Какъ природа ухитряется создавать такія наружности — это ея великая тайна. Но она создаетъ ихъ, и однимъ изъ этихъ созданій была Клеопатра Ивановна.

Сямъ поцѣловалъ ладонь протянутой ему руки въ разорванной перчаткѣ и потрепалъ этой рукою самого себя по густымъ, чернымъ, какъ смоль, бакамъ.

— Ахъ! кабы ты у меня такой же хорошій хозяинъ былъ, какъ… Клеопатра Ивановна не договорила.

— Какъ что?..

— Какъ мужъ, почти шепнула она и зарылась въ уголъ кареты.

— Зачѣмъ мнѣ хозяйничать; ты лучше меня хозяйничаешь…

— Да я о службѣ говорю.

— Что же? я служу. Жалованье получаю, ха, ха, ха! Бывшему гвардейскому кавалеристу до сихъ поръ всегда было смѣшно говорить о своемъ жалованьи: — а ты вотъ о немъ и разговаривать не хочешь.

— Да что жалованье. Жалованье получаешь, а свои деньги теряешь.

Атлетъ вытаращилъ большіе глаза; онъ давно все растерялъ; растерялъ при содѣйствіи жены и недоумѣвалъ, что это ей вздумалось старымъ его попрекать. Жена продолжала:

— Годъ назадъ, какъ только мы сюда пріѣхали, Викторовъ исправлялъ твою должность; помнишь, сколько онъ тебѣ денегъ привезъ отъ Краснопупова… (Викторовъ былъ помощникъ Огнина по должности, руководитель по опыту и уму). А ныньче, ты ничего не получилъ; свои деньги потерялъ…

— Какъ же свои?.. Огнинъ весьма недоумѣвалъ. Жена смѣялась надъ нимъ.

— Ха-ха, Симъ. Да не укралъ же ты ихъ въ прошломъ году?

Конечно, Симъ не укралъ. Симъ ничего никогда нетолько не кралъ, но и не зажиливалъ. Онъ раззорился, но даже долговъ терпѣть не могъ. У него ни гроша долгу не было.

— Вѣдь ты не укралъ? Значитъ, твои деньги.

Симъ пробурчалъ опять что то въ родѣ сомнѣнія.

— А чьи же? убѣждала жена. Вѣдь не Краснопупова — нѣтъ? Онъ не таковскій, не далъ бы, кабы его были; и не Александра Петровича (Александръ Петровичъ былъ казначей). Чьи? конечно, твои. А ныньче ты ихъ далъ, подарилъ Краснопупову. — Клеопатра Ивановна вглядѣлась въ лицо мужа; видимо, она произвела на него впечатлѣніе: оно приняло жалкій, болѣзненный видъ, признакъ сосредоченной думы въ этой головѣ, которой такъ трудно думать. Онъ задумался надъ страннымъ вопросомъ: ему всегда казалось, что деньги не его, хотя онъ ихъ въ прошломъ году и взялъ, по неопытности, отъ Викторова; но, если не его, чьи же онѣ, въ самомъ дѣлѣ? не подрядчика же, не казначея же! Симъ погрузился въ недоумѣніе, доходящее до болѣзненности. Клеопатра Ивановна нанесла ему окончательный ударъ.

— А теперь вотъ мнѣ карету пришлось продать…

Симъ, какъ терпѣливый песъ, котораго ранили, что-то глухо прорычалъ и мотнулъ курчавой головой.

Карета катилась, нѣжно колыхаясь на англійскихъ рессорахъ; зарница вспыхивала, освѣщая мѣстность, окружающую штабъ. Дѣвочка ровно дышала. Отецъ и мать молчали.

До дому оставалось съ версту.

— И все это гадкое земство, вдругъ капризнымъ голосомъ прервала молчаніе жена. — Я это все высказала, все Калининой высказала. Пусть мужу передастъ. Они сами богаты, обезпечены, имъ дѣла мало до другихъ.

На лицѣ мужа изобразилось нѣчто въ родѣ ужаса: — Что ты высказала? спросилъ онъ.

— А то я ей высказала, что когда въ земство Викторовъ ѣздилъ, они исполняли его просьбу, давали настоящія цѣны, а ты, мой простякъ, поѣхалъ, такъ они прижимаютъ — срамъ!.. Я все знаю, мнѣ Викторовъ говорилъ. Я ей сказала, что ты свои деньги приплатилъ.

Изъ фигуры атлета послышалось отрицательное мычаніе.

— Да, свои. Я ей сказала прямо; и по винѣ земства. Отъ того и карету ей продаю… и рояль придется продать… если… Симъ! милый! продолжала она сквозь слезы, окончательно растрогавшія мужа: — ты завтра утромъ въ управу за этими гадкими цѣнами поѣдешь?..

— Да…

— Будь милый, будь хорошій! сдѣлай, какъ Викторовъ, чтобы тебя не прижимали…

— Да я, Пати, знаешь, я какъ-то не умѣю… какъ-то это, какъ будто скверно…

Клеопатра Ивановна заволновалась, зашевелилась, и розовое разгорѣвшееся личико дѣвочки приподнялось съ бархатныхъ колѣнъ матери.

— Надо умѣть… сквернаго ничего нѣтъ… Надо умѣть. Ну, ради меня… видишь, вотъ карета, потомъ рояль… а даже… можетъ быть, мнѣ придется отказать… проговорила поспѣшно Клеопатра Ивановна, поспѣшно, потому что глазки ребенка стали сознательно оглядываться то на мать, то на отца, поспѣшно, потому что карета подъѣзжала къ ихъ плоскому сѣрому штабному обиталищу, стоявшему въ сторонѣ отъ темнѣвшей большой группы большихъ плоскихъ красныхъ кирпичныхъ домовъ — казармъ, манежей, между которыми едва едва свѣтились достойные жалости масляные фонари.

Карета была давно отложена. Лиза давно спала въ своей кроваткѣ. Весь домъ спалъ. Только въ столовой былъ огонь. Семенъ Семенычъ проголодался и подкрѣплялъ себя холодной курицей, предварительно проглотивъ рюмку англійской. За небольшимъ круглымъ столомъ, почти рядомъ съ нимъ, сидѣла его жена въ своемъ непреложно обворожительномъ ночномъ туалетѣ: въ бѣломъ просторномъ пеньюарѣ, въ кокетливомъ бѣломъ чепчикѣ, густо обшитомъ узенькими кружевами, округлявшими ея лицо и скрадывавшими его худобу. Она казалась почти молоденькой; она ласкалась къ мужу. Семенъ Семенычъ наслаждался и халатомъ, и курицей, и хересомъ, и женой; онъ охотно наслаждался бы и бесѣдой съ женой, еслибы она перемѣнила тэму разговора. А она продолжала говорить о предстоящей на завтра дѣловой поѣздкѣ въ городъ, въ земскую управу; упрашивала, чтобы онъ, какъ Викторовъ, не позволялъ себя прижимать этому жадному, гадкому земству.

Симъ сначала возражалъ, потомъ пересталъ возражать, только кивалъ головой. Его начинала одолѣвать дремота.

— Ну, пора спать, встрепенулась, наконецъ, жена, начинавшая чувствовать, что наговорила достаточно.

И, положивъ на могучее плечо мужа свою красивую руку, длинными пальцами которой щекотала его толстую, покрытую мелкимъ мягкимъ волосянымъ пухомъ шею, она повела его, какъ ребенка. Онъ сладостно улыбался…

— Такъ ты будешь — милый? будешь завтра милый? спросила она, заглядывая ему въ лицо и поцѣловала въ румяныя сочныя губы.

— Мм-му, промычалъ полусонный Симъ: — мм-му, все какъ то не умѣю я… все какъ-то скверно…

Клеопатра Ивановна почти оттолкнулась отъ мужа и надула губки. Онъ, сонно недоумѣвая, поглядѣлъ на жену и доволочась до супружескаго ложа, быстро раздѣлся и легъ.

Онъ давно храпѣлъ, а она все еще молилась передъ кивотомъ; ея глаза, полные слезъ, и лицо, полное страданія, полное заботы, о которой она не знала четыре года тому назадъ, были устремлены на большой образъ Спасителя въ золотой ризѣ.

Этимъ образомъ благословилъ ее ея покойный отецъ, суровый, но любящій, трудолюбивый и величавый, ея полубогъ, полубогъ семьи. Ложась въ постель, она продолжала шептать молитву.