Барин и парень (Фирсов) — ДО

БАРИНЪ И ПАРЕНЬ.

(Молодые побѣги отъ старыхъ корней).

I.

Петръ Степанычъ Калининъ, трущобскій предводитель дворянства, шелъ изъ своей городской квартиры въ рекрутское присутствіе, и недоумѣвалъ, отчего ему скверно? Онъ даже недоумѣвалъ, въ самомъ ли дѣлѣ ему скверно, или просто только мерещится? Бываютъ такіе психологическіе миражи. Собственно говоря, не отъ чего ему быть скверно; напротивъ, должно быть очень хорошо. Было передъ тѣмъ четыре дня отдохновенія, три масляничныхъ, да Срѣтенье подвернулось въ среду на масляной. Отдохнулъ, значитъ, досугъ свой употребилъ какъ подобаетъ: съѣздилъ домой въ усадебку, повидался съ семьей, съ женой, съ дѣтишками позабавился и въ сферу своего сельскаго хозяйства не заглянулъ. И это благо; какое ужь хозяйство на масляницѣ! народъ гуляетъ, а хромой скотникъ (хоть тоже выпиваетъ), навѣрно, скотинѣ корму завалитъ, потому что скотъ, вообще, любитъ: такъ ужь ему отъ Бога дано. Не заглядывалъ въ хозяйство Петръ Степанычъ и, слѣдовательно, не отравлялъ свое существованіе. Теперь за дѣло. Петръ Степанычъ хоть и не прочь былъ отдохнуть, но дѣло любилъ; особенно дѣло, которое успокоивало совѣсть насчетъ его невниманія къ собственнымъ дѣламъ. А предводительское дѣло, въ тѣ бойкіе годы, россійскаго ренессанса, какъ разъ было успокоительно. Мировые съѣзды, рекрутскія присутствія, списки гласныхъ, выборные съѣзды и проч. все это дозволяло съ чистѣйшимъ сердцемъ давать обѣды на счетъ выкупныхъ свидѣтельствъ, и безъ оглядки продавать купцу Краснопупову заповѣдные лѣса. Нельзя въ одно и тоже время и ренессансъ въ Трущобскѣ распространять и наблюдать за вывозкою навоза со скотнаго двора своей усадьбы. Онъ съ удовольствіемъ занимался общественнымъ дѣломъ и съ удовольствіемъ же шелъ съ этой цѣлью и въ эту минуту въ присутствіе.

Да, съ удовольствіемъ; такъ отъ чего же ему скверно? Блины переварены отличнѣйшимъ образомъ, и столь же отличнымъ образомъ подготовленъ желудокъ къ воспринятію великопостной осетрины и супа изъ головизны. Выспался съ дороги онъ по княжески. Чаю напился съ аппетитомъ и съ домашними разсыпчатыми лепешечками, которыя привезъ изъ усадьбы. Утро вышло живительное, радостное. Вся видимая Петру Степанычу вселенная такъ и сіяетъ, словно нивѣсть чему радуется. Солнце блеститъ, небо безъ облачка, бѣлый снѣгъ тоже блещетъ; воздухъ, какъ дистиллированный словно, сіяетъ. Вся природа радуется. Конечно, ни съ того, ни съ сего радуется, но какъ это ни глупо, Петръ Степанычъ всегда заражался этой безпредметной радостью, и даже искренно сочувствовалъ воробьямъ, дѣятельно чирикавшимъ въ такое радостное зимнее утро.

Отчего же ему скверно? Баба старая?.. Фу ты! не въ самомъ же дѣлѣ баба! А! такъ вотъ оно, что на память лезетъ! Точно передъ глазами ея сухая рука поправляетъ лучину на постояломъ дворѣ, а беззубый ротъ шамкаетъ: «не по божески это».

Калининъ отморгнулъ и отшатнулъ легонько головой эту бабу, лезущую въ глаза, и постарался не думать о ней. Вотъ теперь хорошо; солнышко ярко свѣтитъ, воробьи чирикаютъ, снѣгъ подъ легкими теплыми калошами хруститъ; скунксовая шубка мягко нѣжитъ тепломъ плечи. Воздухъ, что ни вздохнешь — всю кровь, все существо освѣжаетъ и обновляетъ.

Вонъ секретарь опеки улепетываетъ въ должность, шапку снялъ и улыбается словно и не начальнику. И Калининъ по дружески киваетъ. Навстрѣчу Палаша, судейская кухарка, бѣжитъ, разрумянилась, темные глаза свѣтятся, спѣшитъ, запыхалась, а улыбка во все лицо, улыбка солнечная, яркая. Петръ Степанычъ улыбнулся и чуть не подморгнулъ; такою Палаша ему хорошенькой и соблазнительной показалась. Хорошо…

А вотъ и пѣсня хоровая, за угломъ въ концѣ улицѣ, и гармоника наигрываетъ:

Ой, нытье, нытье, нытье,

Ой, мужицкое житье.

Ой, житье, житье, житье,

Государевыхъ солдатиковъ веселое житье.

Ой, гой…

Это рекрутики поютъ. Не больно стройно поютъ, пѣсня новая, неразученная, старые солдаты мѣстной команды, по приказанію начальника (а славный этотъ поручикъ Орликовъ! онъ и военный пріемщикъ, при наборѣ положиться на него можно), чтобы пріободрить новобранцевъ выучили. Не особенно стройно, разсыпчато поютъ рекрутики, да и идутъ какъ-то разсыпчато, чуть сомкнувшись въ шеренги. Вольно. А тоже чай тоскуютъ — какъ не тосковать! Все слышно: хоть и веселенько поютъ, а тоска прорывается. Съ родиной, съ семьей, съ землей разставаться, на невѣдомое идти — кому не тоскливо. Вонъ баба идетъ рядомъ съ шеренгой; руку рекрутскую въ своей рукѣ держитъ вмѣстѣ съ ситцевымъ платкомъ, слезы утираетъ. Можетъ мать, можетъ жена; издали не разберешь. Ну, да мало ли бабъ плачутъ!

И вспомнилось Калинину, что вчера, провожая его изъ дому, пятилѣтняя дочурка тоже плакала…

А вонъ подвода за рекрутиками. Баловней какихъ-то везутъ на розвальняхъ, а, можетъ, больныхъ. Цѣлыхъ двѣ семьи въ своихъ объемистыхъ зимнихъ одежахъ увалились. Еще двѣ-три подводы сзади.

Невесело имъ. А все-таки какъ можно сравнить съ прежнимъ. Ни прежняго похороннаго воя, ни прежняго стона, ни ужаса. Служба легче. Не сразу мужика спугнутъ: прежде, бывало, лобъ выбрѣютъ, одежда — какъ арестантъ; муштруютъ, бьютъ. А нынче, посмотрите-ка, человѣческій образъ оставленъ. Даже мужицкій обликъ не утрачивается. Свое платье. И хорошее. Это наши волости, бывшіе временно-обязанные. Спасибо посредникамъ, заботятся, чтобы рекрутовъ въ дырявыхъ полушубкахъ и валенкахъ безъ подошвъ не отпускали.

А пѣсня разсыпается, отдаляясь, и маленькая партія рекрутиковъ, сопровождаемая солдатами, на бѣлой ослѣпительной пелѣнѣ загороднаго снѣга начинаетъ сливаться въ рѣзко очерченное пятно. И обозъ, и семейныя подводы вытянулись отчетливомъ чернымъ хвостикомъ. Хорошо, что день веселый: и рекрутикамъ выступить веселѣе.

Калининъ еще разъ прислушался къ разсыпчатой пѣснѣ, долетавшей урывками; вглядываясь въ проползавшій вдаль черный четыреугольникъ съ хвостикомъ, вдругъ ему стало жалко этихъ, исчезающихъ въ снѣговомъ сіяніи рекрутиковъ.

Но Калининъ борется съ этимъ чувствомъ и пытается поддержать въ себѣ благодушное настроеніе. Народу легче, думаетъ онъ: — даже въ рекрутскомъ присутствіи легче. Прежде — взятки. Теперь, Калининъ и представить себѣ не смѣетъ, какъ это какой бы то ни было предсѣдатель присутствія можетъ «взять». А было время, когда обратный фактъ былъ немыслимъ. Вотъ его восьмидесятилѣтній сосѣдъ, Ипатовъ, доживаетъ вѣкъ; онъ триста душъ рекрутскими наборами нажилъ, когда предводителемъ былъ. А доктора! Ужь самъ Калининъ военный караулъ къ докторской квартирѣ приставлялъ, чтобы мужиковъ со взятками не пропускать. И докторъ жаловаться не смѣлъ на такой беззаконный арестъ. А нынче, докторъ молодой, образованный, понимаетъ всю гнусность зла… Понимаетъ, именно понимаетъ. Гм. Какъ не понимаетъ!

И все-таки скверно, ни съ того, ни съ сего. Отъ чего же скверно? И опять эта баба, и не отморгаешься никакъ отъ нея. Такъ вотъ и стоитъ передъ глазами ея широкая, сизая, скулистая рожа, ярко освѣщенная вспыхнувшей лучиной въ свѣтцѣ, два впалые глазами изъ черной беззубой пропасти, изо рта, это неотвязное: «не по божески».

Баба, разумѣется, врала. Въ самомъ началѣ набора былъ представленъ въ рекруты парень изъ Ершова, Евсей Ситинъ. Въ присутствіи онъ жаловался на боль въ ногѣ и, дѣйствительно, правое колѣно было сильно припухши; хромалъ, несомнѣнно хромалъ. Военный пріемщикъ, обращающій болѣе всего вниманія на ноги и на зубы, считалъ этого рекрута малоспособнымъ и склоненъ былъ забраковать. Да и самъ Калининъ, видя безпомощность ноги, наставилъ было надъ росписью перо, чтобы начертить «негоденъ». Но вдругъ его остановилъ молодой врачъ, все ходившій безмолвно около рекрута. Врачъ объявилъ, что рекрутъ долженъ быть принятъ. Ему, врачу, за непринятіе этого рекрута, предлагали наканунѣ взятку. Юный, образованный, усовершенствованный врачъ краснѣлъ, конфузился, сообщая это, и было изъ-за чего. Это было первое оскорбленіе, первое искушеніе… съ его-то ясными понятіями! Есть отъ чего возмутиться. Докторъ горѣлъ негодованіемъ и настаивалъ на пріемѣ рекрута, утверждая, что опухоль ничтожна, а хромота притворна. Столько было благороднаго негодованія и искренности въ словахъ этого молодого человѣка, что нетолько Калининъ, но и самъ военный пріемщикъ призналъ способность подозрительной ноги къ маршировкѣ. И рекрутъ въ тотъ день былъ принятъ. Но увы! Докторъ, очевидно, увлекся, увлекся негодованіемъ, которое пробудило въ немъ гнусное предложеніе взятки, и, въ порывѣ негодованія, совершилъ несправедливое дѣло. На другой день, онъ одумался, и, придя въ присутствіе, покаялся. Онъ просилъ переосвидѣтельствовать хромого рекрута; онъ признавался, что, подъ впечатлѣніемъ свѣжаго оскорбленія, въ раздраженіи поддался мстительности, но созналъ, что поступилъ нечестно. Хромота, дѣйствительно, существуетъ, надо забраковать. Это былъ просто гражданскій подвигъ со стороны Аркадія Дмитріевича. Конечно, хромого привели въ присутствіе, переосвидѣтельствовали и забраковали. Кстати отъ этого другая семья не пострадала, подставной пошелъ за него изъ его же семьи, его двоюродный братъ, молоденькій и такой крѣпышъ, что поручикъ Орликовъ, пріемщикъ, только ходилъ да руки потиралъ отъ радости, глядя на него. Отрадный это былъ эпизодъ. Онъ еще болѣе возвысилъ молодого врача въ глазахъ Калинина, и тѣмъ, кто, какъ напримѣръ, баронъ Клоцъ, не любили этого Аркадія Дмитріевича, Калининъ всегда разсказывалъ этотъ отрадный эпизодъ. Хорошо работать съ такимъ молодымъ человѣкомъ.

И вдругъ — баба! Ужь эти бабы! Всякій-таки спокой онѣ смутятъ.

Когда бы не было Елены,

Стояли бы троянски стѣны

На мноти тысячи вѣковъ.

Всякое зло отъ нихъ.

Усадьба Петра Степаныча отъ города безъ малаго 80 верстъ. Ѣздитъ онъ туда зимой на своихъ, и лошадей кормитъ въ селѣ Покровскомъ, какъ разъ въ домѣ этой карги Марѳы, т. е. въ домѣ ея сына, ѣхалъ онъ ныньче на масляницу домой, остановился подъ вечеръ въ Марѳиномъ домѣ, въ семейной избѣ. Пьетъ себѣ чай, а вся семья хозяйская тутъ около лучины. И Марѳа прядетъ у самаго свѣтца, да лучину поправляетъ. Кто зѣвнетъ, кто слово скажетъ полусонно, кто почешется. Дѣтишки, разметавшись, спятъ въ углу, на полу, на постельникѣ. Хозяинъ, для приличія, у стола стоитъ, какъ-будто разговариваетъ, а самъ тоже подремываетъ. О наборѣ рѣчь. Калининъ, какъ всегда, расхваливаетъ новые наборные порядки. Ну, и объ эпизодѣ съ хромымъ рекрутомъ, конечно, разсказалъ. Хозяинъ все поддакиваетъ, и все соннѣе, да соннѣе становится. А старуха, эта Марѳа, напротивъ, точно проснулась. Заёрзала на донцѣ, положила прялку, что-то шамкаетъ, не то кудель ей въ. ротъ попала — кудель жуетъ, не то ворчитъ. Лучину поправлять стала. И не надо бы поправлять совсѣмъ, лучина и безъ того ярко горитъ, а давай, руки чешутся; да и брякнула: «Это, говоритъ, не по божески». «Что не по божески?» Хозяинъ тоже какъ-будто немного проснулся, заморгалъ своей мамѣ и рукой даже отмахнулъ, дескать, что ты это, при «производителѣ», я Калинина все это заинтересовало. «Что, говоритъ, не по божески?» «Да, говоритъ старуха: — не по божески, что сироту спихнули, а своего откупили». «Какого сироту? какъ откупили?» А хозяинъ ужь совсѣмъ проснулся и такую предостерегательную мимику обратилъ къ матери, что она пуще окрысилась, а Калининъ и совсѣмъ уши насторожилъ. «Что, спрашиваетъ, не по божески? какого сироту? какъ откупили?» «А то, говоритъ старуха: — не по божески, что мы, сусѣди Ершовскіе, все дѣло знаемъ, какъ было; Ситинъ ишь богатымъ нонѣ сталъ; сына-то ему, Евсѣя, извѣстно, не хотѣлось отпустить, а племянника-сироту, что въ дому послѣ брата остался, сбыть надо. Покуда Ситины разживались, племянникъ работалъ на домъ, а разжились — такъ надо, вишь, Ситину, что бы племяннику изъ дому дать поменьше, либо ничего. Вотъ и надо сбыть; потому ему тоже часть; а въ солдаты уйдетъ, Ситинъ по своему повернетъ. А племянникъ этотъ — добрый, добрый парень. Въ первую голову поставили сына, племянника на подставу. Ногу нарокомъ пришибли, да подтравили. Нашего покровскаго Амельку, что прежде писаремъ волостнымъ былъ, подослали къ дохтуру въ городъ; 50 рублевъ давали. Осерчалъ, говоритъ, дохтуръ-отъ: „мало; сотню давай!“ Ахти, сотню! Сотни не припасли. Евсѣя забрилъ дохтуръ. Амелька и побѣгъ ночью изъ города въ село… вотъ у насъ тутъ забѣгалъ».

Мимика хозяина приняла неистовые размѣры, но старуха только съ презрѣніемъ стряхнула черный нагаръ лучины, зашипѣвшій въ водѣ коротца, и продолжала:

— У насъ тутъ Амелька въ ту ночь забѣгалъ; сказывалъ: говоритъ, за деньгами посланъ; дохтуръ меньше сотни не беретъ; забрилъ за полсотни-то. Амелька — ходокъ шустеръ; деньги взялъ. Ночью же, на подводѣ, шасть въ городъ назадъ, и къ дохтуру; докторъ Евсѣя за 100 рублей выпустилъ сряду, того же дня, а племянника забрилъ. За племянника некому вступиться. Извѣстно — сирота круглая. На дядю, какъ казакъ, съ измалѣтства работалъ, за дядина сына пошелъ. Некому за него вступиться; не по божески это…"

Петръ Степанычъ зналъ, что все это пустое, но это бабье пустословіе напустило ему въ душу мути какой-то. Очевидно, баба ни малѣйшаго смысла въ предыдущихъ его рѣчахъ и притчахъ не расчухала. И о хромомъ рекрутѣ, и дохтурѣ разсказала чуть ли не въ увѣренности, что подтверждаетъ самого «производителя» рѣчи.

— А можетъ, и то думаетъ, что вторыя полсотни не дохтору, а самому ему, производителю, понадобились. Кто ее знаетъ? подумалъ Калининъ. — И хозяйская мимика какъ-будто на то смахивала. Калинину взять взятку немыслимо, а народъ этой немыслимости ни для кого рѣшительно, а, слѣдовательно, и для него еще не осмыслилъ.

Такой скверноты въ душу напустила Марѳа. А тутъ у двери стоитъ его, Калинина, кучеръ Гордей и улыбается во всю свою широкую, бородастую рожу, скашивая узкіе, смышленные глаза то на своего барина, то на Марѳу.

— А ты чего смѣешься? не безъ досады спросилъ Калининъ Гордѣя.

Гордей былъ старый, вѣрный слуга.

— Я-съ, Петръ Степанычъ, надъ старухой. Мало ли что народъ несетъ!

— Да ты словно самъ что знаешь? спросилъ Петръ Степанычъ, и сейчасъ на себя вознегодовалъ: къ чему спросилъ?

Гордей, дѣйствительно, всегда все зналъ; только держалъ языкъ за зубами.

— Я-съ, ничего, я надъ бабой. А мнѣ что знать; и я тоже слыхалъ.

И прежде чѣмъ Калининъ успѣлъ вглядѣться въ лукавую улыбку стараго кучера, тотъ отыскалъ шапку, обернулся къ двери и, промолвивъ въ свою сѣдую бороду: «А поди, кони овесъ доѣли», вышелъ изъ избы. На мѣстѣ, на которомъ онъ стоялъ, только заклубились бѣлыя волны пара, ворвавшагося въ дверь. Словно Гордей испарился.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Экое солнце! экая благодать!.. Калининъ вышелъ на городскую площадь, такую огромную, что городъ въ ней словно растворялся, а жалкіе домишки и лавки, какъ пѣнка, всплыли на ея окраины.

Черезъ площадь, во всю свою скорбную мочь, неслась пара деревенскихъ лошаденокъ, запряженная въ широкія розвальни. Сухой снѣгъ, какъ пыль, взметался и серебрился на солнцѣ; колокольчикъ путался и нѣмѣлъ; бубенцы и шаркунцы звенѣли и дребезжали. Паръ клубами валилъ съ лошадей; морды ихъ залились морознымъ инеемъ; шерсть смокла и слохматилась. Кляченки выбивались изъ силъ, бѣшено загребая снѣжное пространство своими непривычными къ бѣгу, слабыми ногами. Среднихъ лѣтъ мужчина, повидимому, мѣщанинъ, навалясь брюхомъ на передокъ, безжалостно хлесталъ несчастныхъ коней веревочной погонялкой, поминутно навязывая на ней узлы для пущей чувствительности. Шапка у него была сдвинута на затылокъ, зипунъ растегнутъ у ворота, конецъ яркаго пояса волочился по снѣгу. Сурово, пьяно и злобно глядѣли его глаза. Онъ терпѣливо, не оборачиваясь, принималъ сзади толчки и кулаки въ спину, и при каждомъ ударѣ и тычкѣ только перегибался впередъ, гикалъ и хлесталъ лошадей. Сзади него, почти навалясь на него затылкомъ и плечами, лежалъ, растянувшись вдоль розвальней, молодой, дюжій дѣтина, пьяный, съ балалайкой въ рукѣ. Щеголь, какъ есть. Пушистый полушубокъ, крытый чернымъ сукномъ, былъ распахнутъ на отмашь; изъ-подъ полушубка краснѣла новая кумачная рубаха, и развѣваливь по вѣтру длинные концы яркаго шелковаго шейнаго платка; правая нога, въ франтовскомъ козловомъ сапогѣ, свѣсилась изъ саней и каблукомъ чертила снѣгъ. Лѣвой рукой онъ обнималъ за шею другого молодого парня-пріятеля, съ гармоникой въ рукахъ и выглядывавшимъ изъ-за пазухи полштофомъ. Щеголь ухалъ, погонялъ, силился пѣть пѣсню, разражался пьянымъ ревомъ, заставлялъ пѣть спутниковъ.

Звеня, звякая, гикая, заливаясь гармоникой, дикой пѣсней, ругательствами и крикомъ, неслась эта группа мимо Калинина. Возница, поровнявшись, вкось взглянулъ на него и, узнавъ, сдернулъ шапку. На его лицѣ изобразилось какое-то замираніе, почти испугъ. Щеголь повернулъ на встрѣчнаго свои выпучившіеся, налитые кровью глаза и гаркнулъ:

— Здравія желаемъ! Ишь какъ мы!.. примите, ваше ско… Онъ что-что еще оралъ; истерзанные кони уносили быстро.

— Охотникъ, о-о… съ отвращеніемъ воскликнулъ предводитель.

По мѣрѣ того, какъ Калининъ приближался къ другому концу едва обозримой площади, онъ явственнѣе и явственнѣе слышалъ какой-то гулъ, какой-то стонъ.

Около бѣлаго двухъ-этажнаго зданія городской думы чернѣла большая толпа и наростала подходящимъ изъ улицъ народомъ. Толпа гудѣла, стонала. Стонала, какъ слабый больной, мучимый физической болью; причитала, какъ женщина надъ свѣжей могилой. Съ визгомъ вырѣзались женскіе голоса; мужчины всхлипывали. Тутъ были молодые и старые люди. Полугородской, полудеревенскій нарядъ, нищета, проступающая сквозь попытки щегольнуть. Парни пугливо озирались кругомъ на ласкавшихъ ихъ матерей и женъ, на глухо стонущихъ отцовъ. Одна старуха безъ чувствъ скатилась на землю изъ объятій сына; парень тупо глядѣлъ на нее, недвижимую; онъ не догадывался даже поднять. Дряхлый, сѣдой, изсохшій калѣка-старецъ, въ рубищѣ, стоя на колѣняхъ передъ сыномъ, клалъ земные поклоны, всхлипывая, какъ потерявшій мать ребенокъ, и лепеталъ посинѣлыми губами: «Не покидай ты, не покидай! кормилецъ, не покидай! Куда я одинъ… одинъ…» и припадалъ къ колѣнямъ парня.

Красивая молодица, съ груднымъ ребеночкомъ на рукахъ, страстно прижималась къ мужу; все ея тѣло колыхалось рыданіями; двое дѣтокъ, лѣтъ трехъ, четырехъ жались къ ней и громко, испуганно плакали.

Вотъ кто-то изъ думы вышелъ къ толпѣ: распоряжается, покрикиваетъ. Толпа вяло колышется и съ стонущимъ гуломъ, медленно потянулась внизъ по улицѣ, къ дому рекрутскаго присутствія; отсталые и прохожіе побѣжали сзади. Около думы опустѣло. И опять Калининъ одинъ на всемъ просторѣ городской площади.

Отъ боковой двери думы выглянула на крылечко чья-то голова въ бобровой шапкѣ; выглянула и спряталась. Потомъ выступила вся фигура, длинноватая, въ потертомъ рыжемъ енотѣ. Продолговатое, старенькое, сухое, но не особенно морщинистое лицо, съ сизенькой жидкой бородкой острымъ клинушкомъ, выглянуло впередъ изъ енота, точно вынырнуло. Маленькіе сѣрые глазки бѣгло поглядѣли вслѣдъ за толпой; глянули въ другую сторону, бородка вильнула вправо и влѣво. Что-то похожее, по общимъ очертаніямъ, на жидка. Но это не жидокъ, а трущобскій городской голова. Тонкій, клинообразный старичокъ, юрко, по жидовски, поворачивающій и трясущій бородкой. Въ его сѣрыхъ глазахъ и тонкихъ очертаніяхъ лица не проступало ни капли жидовской бойкой сметливости, а грубо была написана, человѣкобоязнь. Онъ всегда отъ этой боязни самой и вертѣлся и оглядывался. Какъ мышонокъ, выглядывающій у норы, можно ли ему пробѣжать, не попавъ въ кошачьи лапы, осмотрѣлся голова съ крылечка, и, убѣдясь, что все подвластное ему «общество» удалилось и ни въ чьи лапы не попадешь, онъ, придерживая длинными руками полы шубы, чтобы не мѣшали бѣжать, быстро засѣменилъ по площади ногами. И вдругъ онъ оторопѣлъ, примѣтивъ Калинина, котораго яркій блескъ солнца и снѣга скрадывали ранѣе отъ его выглядываній. Прокофій Иванычъ пріостановился было и, какъ мышь хвостомъ, заволновался сизой бородушкой. Мышь можетъ въ нору отъ кота убѣжать, а нельзя же головѣ отъ предводителя съ середины площади удрать въ свою нору, въ боковое крылечко думы. Трущобскіе сановники поздоровались.

— Сколько у васъ горя, Прокофій Иванычъ! замѣтилъ Калининъ, глядя по направленію удалившейся толпы мѣщанъ.

— Горя? Это какого-съ горя? озираясь кругомъ, недоумѣвалъ Прокофій Иванычъ.

— Да вонъ ваши плачутъ…

Прокофій Иванычъ глубоко вздохнулъ; у него на глазахъ навернулись слезы, слезы непритворныя; на боязливомъ лицѣ выразилась искренняя печаль. Добрѣе его сердца трудно было отыскать. Онъ былъ добрѣйшій, и увы! простоватѣйшій гражданинъ изо всѣхъ ввѣрившихся ему гражданъ. Трущобскъ почти-что не помнилъ другого городского головы. Прокофья Иваныча всегда выбирали, во-первыхъ, за простоту — истинная овечья душа; во-вторыхъ, потому что всесильный думскій секретарь (обросшій на своемъ стулѣ мохомъ, жиромъ, сѣдинами и двумя изрядными домиками съ подобающимъ количествомъ сундуковъ), секретарь, безъ котораго никакой гражданинъ, будь онъ купецъ толстопузый, будь онъ нищій съ мосту, ни думы, ни общества, ни даже своего собственнаго трущобскаго существованія представить не могъ — этотъ секретарь никого другого въ головы не допускалъ. Прокофій Иванычъ все любилъ по закону, потому что закона боялся, такъ же боялся, какъ его мѣщане рекрутства. За словомъ «законъ» для трущобскаго головы, какъ за словомъ рекрутство для его мѣщанъ, стоялъ невѣдомый могильный мракъ. Законъ у него олицетворялся въ секретарѣ; самъ онъ былъ, по прирожденнымъ овечьей душѣ свойствамъ, безсребренникъ, но никому не мѣшалъ практиковать иныя свойства, и вообще, никому ни въ чемъ не мѣшалъ, а только бѣгалъ. Поэтому, его выбирали изъ трехлѣтія въ трехлѣтіе.

Его торговыми дѣлами завѣдывали взрослые сыновья, а то онъ давно бы обанкрутился. Что у него все сердце переболѣло за мѣщанъ, которыхъ онъ зналъ всѣхъ лично съ дѣтства, было несомнѣнно. Но что же подѣлаешь? На его лицѣ изобразилось горе-горькое и безпомощное. Въ этомъ отношеніи, онъ былъ истиннымъ представителемъ той подвѣдомственной толпы, которая безпомощно стонала вдали.

— Одиночки-съ, одиночки! много одиночекъ, много сиротъ оставляютъ! сдерживая слезы, пояснялъ Прокофій Иванычъ.

— То-то я знаю, что у васъ все мелкія семьи. Жеребій! Что подѣлаешь!

— Не съ кого, не съ кого брать. Вѣрите ли, Петръ Степанычъ, какъ передъ Богомъ, не съ кого.

— Да, это такъ. Только съ кого берете-то, правильно ли берете? Мы вѣдь, знаете, жалобъ на неправильный призывъ мѣщанъ не разбираемъ. Пожалуйста, ужь вы позаботьтесь, чтобы правильно было. А то вѣдь на вашей душѣ грѣхъ. Просто жалость на нихъ смотрѣть.

— Это что же позаботиться? какъ это жалобы? опять недоумѣвалъ голова.

— Да чтобы все было правильно, по закону…

— По закону, по закону, по закону, Петръ Степанычъ. У меня вѣдь сила… Кондратичъ-съ… Онъ по закону-съ.

Калининъ махнулъ рукой при имени секретаря.

— Въ присутствіе пора, вашихъ станемъ принимать; не задержите, приходите, безъ васъ нельзя.

— Приду, приду, душкомъ приду, только вотъ ко рву сбѣгаю; сказываютъ, ребята туда золото валятъ, не хорошо, не въ законѣ. Только туда схожу, только схожу и душкомъ прибѣгу.

— Ну, чего тамъ золото! велите увезти дальше; общественные пустыри удобрить, да и все тутъ.

— А на чей счетъ? Да вотъ еще, Петръ Степанычъ. И голова снялъ шапку: — я хотѣлъ просить, не откажите, и господина барона попросите, ко мнѣ на закусочку сегодня… на пирогъ.

— Помилуйте, да когда же сегодня — послѣ праздниковъ въ. присутствіи дѣла накопилось.

— Помилуйте, все закусить надо будетъ, все равно, только на четверть часика. Въ передышку. Только кулебяки кусокъ; ужь пожалуйста, не откажитесь, Петръ Степанычъ, и барона, пожалуйста; ужь сдѣлайте такую милость, молился купецъ.

— Да ей-ей не знаю, успѣю ли.

— Я саночки за вами и за барономъ пришлю, чтобы, значитъ, живо.

— Экая у васъ скверная привычка, не выдержалъ, наконецъ, Калининъ: — пора бы бросить. Что вашихъ рекрутовъ принимаютъ, такъ и закуска непремѣнно, съ шампанскимъ поди?..

— Безъ этого какъ же-съ! Дорогихъ гостей… А что насчетъ рекрутовъ-съ, такъ помилуйте-съ! сегодня перенесеніе ризъ преподобной Евпраксіи, у насъ придѣлъ… Я староста… церковный.

— Ну, приплелъ праздникъ; Поди, тоже по закону секретарь надоумилъ. Скверная это привычка: какъ пріемъ, такъ и кулебяка…

— Да не нами заведено, отцы-дѣды наши. Прежде члены не гнушались; ужь будемъ надѣяться.

И голова, простясь, скользнулъ, оглядываясь направо и налѣво, и засѣменилъ ко рву, наполненному золотомъ.

Еще сквернѣе стало на душѣ у Калинина. Кулебяка головы, хотя и не съѣденная, застряла въ горлѣ; не выпитое шампанское уже разводило тошноту. И опять баба; опять Марѳино «не по божески». Сегодня предстоитъ удостовѣриться въ неосновательности бабьяго наговора, но и самая эта перспектива очистительнаго акта претила душѣ…

А мѣщанскій вопль около зданія присутствія раздавался все громче и громче; Калининъ подходилъ къ присутствію, къ этой гудящей толпѣ. Онъ началъ раскаиваться, что пошелъ пѣшкомъ: въ саняхъ легче было проскользнуть къ крыльцу, не будучи захваченнымъ просителями и безпомощными жалобами. Мышиное чувство Прокофія Иваныча оказалось прилипчиво. Приблизясь къ присутствію, Калининъ почти такъ же, какъ голова, сталъ оглядываться кругомъ, какъ бы проскользнуть.

Густая масса толпы скучилась за угломъ дома. Между Калининымъ и крыльцомъ, къ его удовольствію, были только разсыпаны отдѣльныя группы и любопытные. На немъ не было форменной фуражки и начальника не сразу признали. Онъ ускорилъ шаги. Но кто-то ухватилъ его за пальто. Онъ оглянулся; оборванный, истощенный старецъ, котораго онъ десять минутъ тому назадъ видѣлъ у ногъ сына-кормильца, вынувшаго жребій, лежалъ теперь у его ногъ.

— Батюшка, ваше пресходительство! охрипши слабо плакалъ старикъ: — не сгуби… не принимай. Онъ одинъ у меня… некому кормить…

Сынъ, блѣдный, тоже безмолвно рухнулся на колѣни, снявъ шапку.

— Одинъ, одинъ у меня! стоналъ старикъ.

Калининъ вспомнилъ статьи устава: одинъ сынъ у матери вдовы не подлежитъ рекрутству. Но такой статьи, что бы единственный сынъ старика-отца былъ избавленъ — не было.

Кто-то подаетъ ему бумагу. Просьба. «На неправильный призывъ?» «Да». «Мѣщанинъ?» Точно такъ, ваше-скородіе, бодро отвѣтствуетъ авторъ просьбы, сопровождающій просителя, отставной солдатъ, мужицкій адвокатъ Куродавлевъ. Кто-то проситъ слезно что-то разобрать. Женскій стонъ проситъ помиловать. Калининъ ничего не можетъ сдѣлать, даже не можетъ принять просьбы. Около него плачутъ, причитаютъ, хватаютъ его за ноги. Онъ не безъ усилій пробивается впередъ, къ крыльцу. У крыльца онъ въ безопасности. По крайней мѣрѣ, въ безопасности отъ своего безсилія. Тамъ онъ видитъ группу временно-обязанныхъ, съ ихъ старшинами, старостами, и писарями. Сегодня принимаются двѣ временно-обязанныхъ волости. Тамъ, можетъ, предстоитъ больше дѣла, просьбъ, жалобъ разбора; но тамъ нѣтъ убійственнаго безсилія. Тамъ онъ можетъ, тамъ долженъ разобрать, тамъ есть возможность, посильно, возстановить истину. Старшины и старосты, поправляя свои медали, чинно продвинулись впередъ, снявъ шапки; писаря, съ узелками бумагъ подъ мышкой, ѣдятъ его глазами. Около нихъ группы призванной молодежи и ихъ семейныхъ. Тускло и уныло смотрятъ они. Двѣ бабы тихонько плачутъ. Одна старуха, подперѣвъ щеку рукой, тоскливо и любовно смотритъ на кудряваго богатыря сына: такому молодцу не уйти отъ солдатчины. Но, сравнительно съ мѣщанской толпой, эта группа спокойна.

Калининъ уже на крыльцѣ, на лѣстницѣ. Тамъ тоже жмется народъ, уступая ему дорогу. И между народомъ выглядываетъ на него, впившись въ него глазами, видимо стараясь своимъ взоромъ встрѣтиться съ взоромъ Калинина, дѣтское личико Гани.

— Ганя, ты здѣсь зачѣмъ? ласково спрашиваетъ Калининъ.

— Брата привезли, отвѣтилъ Ганя, и выдвинулся впередъ, бойко раздвинувъ толпу.

Ганя на видъ былъ мальчикъ. Потертый полушубокъ, и накинутый сверху толстый сѣрый озямъ, съ поднятымъ сзади кверху большимъ воротникомъ, сидѣли на немъ не складно, словно отцовскіе, либо шитые на ростъ. Онъ ростомъ былъ ниже невысокой молодой бабы, стоявшей рядомъ съ нимъ и ласково, болезно пролепетавшей: «бажоный ты мой», когда мальчикъ важно отдѣлился отъ нее, что-бъ заговорить съ предводителемъ. Его округлое лицо, было почти дѣвичье; глядѣлъ онъ прямо въ глаза тому, съ кѣмъ говорилъ, и при первомъ взглядѣ на его лицо, невозможно было не убѣдиться, что это лицо доброе, честное, прямое. Плечи у него были широкія, грудь высокая.

На Петра Степаныча это лицо производило всегда хорошее, свѣжее впечатлѣніе. Они были друзья. Особенно пріятно было ему взглянуть на Ганю въ это утро. Но мальчикъ не улыбался, его глаза не смѣялись, какъ всегда; онъ глядѣлъ грустно, сосредоточенно; отчетливо очерченныя брови немного нависли, въ выраженіи дѣтскаго лица проступалъ мужчина, и мужчина скорбящій.

— Брата привезли; я за него! отвѣчалъ Ганя, глядя въ глаза барина…

Калининъ не ясно разслышалъ отвѣтъ.

— Ахъ, да, вспомнилъ онъ: — Степанъ на очереди, сегодня его волость. Что дѣлать, братъ, Ганя! Пойдетъ. Жалко мнѣ Степана, а надо взять.

— Я за него, Петръ Степанычъ, настойчиво повторилъ юноша.

— Что-о? Что ты?

— Я за него въ некруты. Такой законъ, братъ за брата. Вы ужь, пожалуйста, постарайтесь, Петръ Степанычъ.

— Бажоный ты мой! опять послышался сзади женскій голосъ, и тихія слезы полились по лицу бабы. Она нѣжно гладила его рукой по спинѣ.

Какой-то волостной писарь заговорилъ съ Калининымъ. Адвокатъ Куродавлевъ, воспользовавшись остановкой послѣдняго, протиснулся къ нему съ своимъ безсильнымъ мѣщанскимъ прошеніемъ. Нищій старикъ-отецъ успѣлъ опять подползти къ его ногамъ. Еще кто-то подавалъ бумагу; еще кто-то о чемъ-то просилъ, или спрашивалъ. Сторожъ присутствія распахнулъ дверь въ прихожую и расталкивалъ народъ. «Мѣсто предводителю, вы-ы-ы — мѣсто! ишь наставились». Подкатившій въ саночкахъ къ крыльцу мировой судья, Черенинъ, взбѣгалъ по лѣстницѣ и, расталкивая православныхъ, нагналъ Калинина и сталъ съ нимъ здороваться. Калининъ вырвался изъ толпы и исчезъ изъ глазъ Гани.

II.

Члены еще не собрались. Кой-кто изъ народа, просители больше, шушукались въ прихожей между собой и со сторожемъ, не пропускавшимъ ихъ дальше. Судья Черенинъ пробѣжалъ прямо въ канцелярію, и, разговаривая съ секретаремъ, заливался тоненькимъ смѣхомъ.

Калининъ одинъ въ присутственной комнатѣ, сидѣлъ за бумагами, время отъ времени вскидывая глаза то на зерцало, стоявшее передъ нимъ и золотившееся на солнцѣ, то на длинную, вытянувшуюся къ потолку рекрутскую штампованную мѣру. Калининъ былъ погруженъ въ бумаги; около него что-то пристукнуло, какъ будто каблуки военнаго человѣка, отвѣшивающаго поклонъ. Онъ обернулся.

Дѣйствительно, стоялъ военный человѣкъ — поручикъ Орликовъ, военный пріемщикъ, онъ же и начальникъ мѣстной инвалидной команды, широкоплечій, широколицый, рябой, бѣлый, курчавый, съ глазъ немножко косой, добродушный мужчина лѣтъ за сорокъ. Поручикъ повторилъ поклонъ, опять прищелкнулъ каблуками, не безъ почтительности, но какъ добрый старый знакомый пожалъ руку предводителя и разсмѣялся нѣсколько принужденно.

— Хо, хо, хо, Петръ Степанычъ, я вамъ кланяюсь-кланяюсь, а вы и не замѣчаете!

— Виноватъ, тутъ бумагъ накопилось…

— Да, за масляную-то накопилось. Въ усадьбѣ побывали? Хорошо ли изволили съѣздить?

— Отлично…

— Супруга, дѣтки какъ?

— Благодарю; дома все хорошо, только вотъ здѣсь накопилось.

Звякнулъ колокольчикъ предсѣдателя; члены, мало-по-малу собравшіеся, разсѣлись около краснаго стола, украшеннаго зерцаломъ. Входная дверь въ прихожую плотно захлопнулась, рядомъ съ ней, по обѣимъ сторонамъ длинной ясневой мѣры, вытянулись, точно изъ земли выросли, два солдата. Дылдинъ, фельдфебель мѣстной команды, и ефрейторъ, помогающій ему при наборѣ.

Дѣло началось.

— Иванъ Наметкинъ! тихо назвалъ предсѣдатель, глядя въ роспись, и поставилъ уже надъ нею перо, готовое проставить въ подлежащія графы роковыя для Ивана Наметкина отмѣтки.

— Иванъ Наметкинъ! грозно откликнулся исправникъ, словно командуя эскадрону.

— Иванъ Наметкинъ! зычно воззвалъ въ прихожую длинный фельдфебель Дылдинъ.

Изъ-за двери, точно отброшенный пружиной, выскочилъ мѣщанинъ, въ одной рубахѣ съ растегнутымъ воротомъ, босикомъ. Мужчина лѣтъ 25, тощій, посинѣлый отъ холода и страха. По смуглой кожѣ ногъ, обросшихъ волосами, пробѣгала тонкая дрожь. Большіе темные глаза блуждали кругомъ, какъ будто чего-то искали, можетъ быть, образа, чтобы перекреститься, можетъ быть, цѣлаго присутствія, всей окружающей дѣйствительности.

— Первый-съ, нашъ, городской-съ, шепчетъ зачѣмъ-то голова: — прошу покорнѣйше, господа, Петръ Степанычъ…

И, прижавъ руку къ медалямъ, голова опять опускается на свое мѣсто.

Наметкинъ ничего этого не видитъ, едва ли сознаетъ свое существованіе, и положительно не знаетъ, что дѣлать съ собой. Безсознательно, какъ неодушевленный предметъ, выброшенный изъ-за дверей, прямолинейно шагаетъ онъ къ окну, отъ окна шарахается къ столу. Но сзади его схватываютъ за локти четыре солдатскія руки: Дылдинъ и ефрейторъ. «Снимай рубаху!» тихо говоритъ ефрейторъ, помогая отстегнуть воротъ. И поспѣшно, словно желая поскорѣе совсѣмъ съ собою покончить, Наметкинъ черезъ голову стаскиваетъ набойчатую рубаху; косматые черные волосы застилаютъ полъ лица; по тощему тѣлу дрожь пробѣгаетъ сильнѣе. Солдаты влекутъ его назадъ, спиной къ мѣрѣ. Они не грубо влекутъ его, почти ласково; они и сами когда-то пережили то, что теперь переживаетъ Наметкинъ. Прикосновеніе пятками къ подножью мѣры словно возвращаетъ Наметкину сознаніе; онъ оглядывается съ ужасомъ назадъ, наверхъ — онъ уже отыскалъ глазами образъ и спѣшитъ перекреститься, покуда Дылдинъ поправляетъ ему подбородокъ. Что-то сверху спускается надъ его головой, и прикасается къ макушкѣ — это мѣра.

— Четыре, двѣ, возвѣщаетъ фельдфебель.

— Четыре дюйма, двѣ десятыхъ, отчетливо повторяетъ предсѣдатель и вноситъ первую роковую отмѣтку въ свою роспись.

По росту значитъ годенъ. Другой членъ присутствія по ревизской сказкѣ повѣряетъ годы.

— Двадцать шесть!

— Двадцать шесть, отчетливо повторяетъ предсѣдатель, и заноситъ въ роспись вторую роковую отмѣтку.

По годамъ значитъ тоже годенъ.

Голый мужикъ, между тѣмъ стоитъ съ опущенными по ляшкамъ руками, прижавшись къ мѣрѣ спиной, головой и пятками. Онъ начинаетъ сознавать, что около него дѣлается; но онъ совсѣмъ не знаетъ, что ему слѣдуетъ съ самимъ собою дѣлать, и глядитъ вопросительно на своихъ пѣстуновъ-солдатъ.

— Иди къ столу; вонъ туда! совѣтуетъ ему Дылдинъ, улыбаясь его растерянности.

Наметкинъ послушно спускается съ мѣры, и двумя крупными, тяжелыми шагами — даже полъ дрогнулъ — подходитъ съ самому столу, гдѣ докторъ останавливаетъ его за плечи: «стой! вотъ такъ!» отбрасываетъ ему со лба волосы и, проведя ладонью по его голой груди, спрашиваетъ:

— Всѣмъ здоровъ?

Отвѣта нѣтъ. Наметкинъ только-что было начавшій приходить въ себя, опять погрузился въ оцѣпенѣніе. Онъ взглянулъ на столъ, гдѣ докторъ, щелкнувъ ключомъ, открылъ ящикъ: въ ящикѣ на черномъ фонѣ бархата какіе-то невѣдомые инструменты: желѣзные клещи, крюки, щипцы, длинныя толстыя шила. У доктора въ рукахъ какая-то желѣзка, ножъ не ножъ, что-то страшное, и еще черная палочка съ большимъ плоскимъ бѣлымъ кругомъ. Опять ужасъ проступаетъ въ глазахъ Наметкина, и опять дрожь пробѣгаетъ по тѣлу. Онъ, какъ спугнутый конь, которому твердая рука сѣдока не даетъ шарахнуться въ сторону, косится на орудія. Бѣлый кружокъ прикасается къ его груди. Онъ замеръ. Докторъ ухомъ налегъ къ палочкѣ на минуту. Наметкинъ уже оправился немного, и во-второй разъ слышитъ: