На барской милости (Фирсов) — ДО

НА БАРСКОЙ МИЛОСТИ.

РАЗСКАЗЪ.

I.

Все идетъ въ прогрессъ, говоритъ одна знакомая мнѣ провинціальная барышня. Можетъ быть, оно и такъ; по крайней мѣрѣ, родной городъ этой барышни, городъ Новочушъ, — несомнѣнно идетъ въ прогрессъ — ширится.

Надвинулся Новочушъ на широкую рѣку, его огибающую, пестрой пристанью съ флагами и печатными простынями «правилъ о порядкѣ» и проч. Надвинулся красными зданіями судостроительныхъ заведеній, массивныхъ и солидныхъ, какъ слоны, съ загнутыми къ небу, какъ хоботы, трубами, фыркающими чернымъ дымомъ. Тутъ же и судостроительно-механическое училище. Молодой, да изъ раннихъ, городской голова завелъ его, во славу родины и имени своего, на благо гражданъ ввѣреннаго ему града.

Съ одной стороны, Новочушъ надвинулся на рѣку, а съ другой на деревню, на мирныя пажити, по самую усадьбу помѣщиковъ Варламовыхъ, отстоявшую, въ былое дворянское время, отъ города версты на полторы. Цѣпляясь кузницей за кабакъ, кабакомъ за огородъ, потомъ опять кузницей за кабакъ, городъ нетолько доплелся до самой ограды вѣкового, густого сада господской усадьбы, но даже забѣжалъ немножко впередъ въ поля, подъ горушку.

Забѣжалъ онъ впередъ новымъ чистенькимъ, бревенчатымъ казакомъ Аѳанасья Евграфьича Тупорылова. Тупорыловскій кабакъ скоро въ большую славу вошелъ. Водка его, правда, туго разбирала и водой отзывалась, но за то рѣдкій мало-мальски путящій человѣкъ, знакомый Тупорылову, не находилъ него кредита. У господъ карточный долгъ — долгъ чести; у мужика, долгъ чести — кабачный долгъ. Тупорыловъ былъ человѣкъ нынѣшній и понималъ, что кредитъ кредитора не раззоритъ, а зоритъ должника…

Время было за полдень, и солнце свѣтило.

Но Арёха, ѣхавшій въ гороіъ продавать только-что, благослови Господи, вымолоченныя четыре мѣры овса, и поздняго ягненка, котораго не стоило до заморозковъ дома держать, справедливо размышлялъ, подтягиваясь на своей кляченкѣ къ кабаку Аѳанасья Тупорылова, что именно теперь самый разъ шкаликъ пропустить. Погода дѣйствительно свѣжѣла и клонила къ выпивкѣ. На дворѣ стояла еще молодая, но уже зазолотившаяся, и даже чуточку зарумянившаяся осень, сизооблачяая, ведреная. Солнце изъ-за быстро бѣгущихъ, клочковатыхъ тучъ часто выглядывало, каждая мелочь вдали вырѣзывалась отчетливо въ его твердомъ свѣтѣ. Но за то оно не грѣло. Сухой вѣтеръ обгонялъ мужика крупной пылью, которая больно била въ щеки; вѣтеръ съ запахомъ дыма и свѣжей мякины со слободскихъ овиновъ. Даже дегтярный запахъ Арёхиной навозной телеги, въ которой онъ возлежалъ на мѣшкѣ овса, уносился впередъ по направленію къ городу. Вѣтеръ былъ рѣзкій, сиверякъ, и пробиралъ до костей сквозь одежонку.

— Самый разъ шкаликъ таперича!

Когда степенный, круглолицый, крупный Арёха, войдя въ кабакъ, вскинулъ большіе спокойные голубые глаза на образъ, чтобы перекреститься, онъ увидѣлъ, что у Тупорылова народъ.

— Дакась, дядинька, еще шкаликъ! какъ-то больше высвиснулъ, чѣмъ сказалъ, Ѳедотка-маляръ, безбородый, неопредѣленнаго возраста, широкій, плоскій, и низкій, на кривыхъ босыхъ ногахъ. Посерединѣ плоской, какъ блинъ, забубенной физіономіи, маленькій вострый носъ былъ словно пальцами изъ тѣста прищипнутъ. Вѣко праваго глаза было опущено до половины, точно глазъ этотъ всегда подмигивалъ и подсмѣивался. Отъ всего его существа несло масломъ, скипидаромъ и беззаботностію. Пальцы босыхъ ногъ, жолтыя въ охрѣ, постоянно пошевеливались на черномъ фонѣ липкаго кабацкаго пола. Человѣкъ онъ былъ веселый и нервный.

— Смерть я этого самаго винища не люблю, заявилъ Ѳедотка-маляръ, поднося къ губамъ затребованный второй шкаликъ: — чтобы духу его, врага человѣческаго, не было… Живо! Маршъ!

По кабаку зазвенѣлъ сочный, густой смѣхъ курчаваго бѣлокураго парня Мишки; ярко сверкнули его бѣлые зубы и румяный кончикъ языка зашевелился между ними отъ смѣху сверху внизъ.

Мишка былъ мѣщанскій сынъ; учился въ судостроительномъ механическомъ училищѣ, одѣвался въ пиджакъ поверхъ ситцевой рубахи, выпущенной изъ штановъ; курилъ папиросы, но въ кабакъ заходилъ не для выпивки, а ради компаніи. Онъ не пилъ, но любилъ поговорить, и любилъ, чтобъ его слушали. Миша всей своей молодой душой вѣрилъ, что ему суждено быть великимъ человѣкомъ, и именно такимъ, который сдѣлаетъ, что людямъ хорошо будетъ на свѣтѣ жить, а ему лучше остальныхъ.

Кромѣ удовлетворенія ораторскихъ стремленій своей натуры, Мишку привлекало къ кабаку и то обстоятельство, что передъ «заведеніемъ» ребятишки повадились на дорогѣ въ бабки играть. Имъ тутъ никто не мѣшалъ; проѣзжающихъ было мало; а полиціи совсѣмъ не было. Городская полиція считала Варламовку за чертой города; а сельская предполагала эту мѣстность городской. Безбородый Миша, готовясь въ великіе люди, не прочь былъ пока партію другую въ бабки у ребятишекъ выиграть. И послѣ каждой выигранной партіи онъ чувствовалъ себя ближе къ величію, оживленнѣе ораторствовалъ, и звончѣе смѣялся въ кабакѣ. Цѣловальникъ ему не препятствовалъ: народъ любилъ слушать, какъ Мишка лясы точитъ, и засиживался. А что Мишка, посѣщая кабакъ, вина не дакалъ, такъ это ни мало Тупорылова не смущало, ибо онъ, хотя и питался водкой, но только въ иносказательномъ смыслѣ, самъ же не употреблялъ.

— А врагъ-то тебя одолѣетъ! протянулъ Миша на слова Ѳедотки и чиркнулъ сѣренкой, чтобъ закурить свернутую папиросу.

Въ густомъ спиртуозномъ воздукѣ кабака разлился сѣрный запахъ: прямо въ носъ Ѳедоткѣ шибнулъ, но тотъ не моргнулъ, только слезы изъ глазъ покатились.

— Меня? врагъ? воинственно вопросилъ онъ, наступая на Мишу: — ни за сто рублевъ!

— А подрядъ у Кадникова взялъ? допрашивалъ Миша.

— Это сарай-то красить? Велика надобность! мы экими дѣлами не занимаемся…

— Какими дѣлами?..

— Да у помѣщиковъ подрядами: краска у нихъ жидка стала.

— Чего жидка, дуракъ! Сарай-то въ городѣ. Кадниковъ то судейскій…

— Что-жь что судейскій! Тоже и у нихъ, у судейскихъ, было, да сплыло. Не на маслицѣ, а на скипидарѣ, а то и на водицѣ краска-то у нихъ. А мы, братъ, не то что… Намъ подавай кашу съ масломъ, сапоги съ оторочкой… Вонъ Афонасія Евграфыча, обратился Ѳедотка къ Тупорылову: — мы уважимъ. Онъ насъ уважаетъ — и мы его. А то Кадниковъ! Афанасій Евграфычъ, а Аѳанасій Евграфычъ! когда усадьбу станешь заводить?

Аѳанасій Тупорыловъ былъ занятъ тихимъ степеннымъ разговоромъ съ Арёхой, пропускавшимъ свой шкаликъ у стойки, и ни малѣйшаго вниманія на Ѳедотку не обращалъ. Ѳедотка, впрочемъ, этимъ не обижался. Попросилъ у Миши «затянуться», втянулъ въ себя полпапиросы, пыхнулъ дымомъ на весь кабакъ, совсѣмъ прищурилъ опадающее вѣко праваго глаза и, разставивъ широко ноги и руки, опять не то сказалъ, не то высвиснулъ.

— Намъ братъ подавай кашу съ масломъ, сапоги съ оторочкой!

Миша снова закатился смѣхомъ.

— Ишь у тебя оторочка-то… съ другого конца! указалъ онъ на босыя ноги маляра, выпачканныя жолтой охрой.

— А то какъ? намъ безъ этого нельзя! важно закинувъ кверху круглое лицо, отозвался Ѳедотка.

А цѣловальникъ Тупорыловъ совсѣмъ углубился въ степенную бесѣду съ Арёхой. Интересная бесѣда была. Мужикъ разсказывалъ, что ихъ баринъ свою усадьбу бросилъ; ни скота, ни призрѣнья; даже прикащику отказалъ: держать не изъ чего. Земля давно исполу ходила; мужики брали, все выпахали и Арёха былъ въ артели; теперь купить эту землю думаютъ міромъ; баринъ продастъ, не дорого возьметъ.

— А капиталы-то ваши гдѣ? съ оттѣнкомъ презрѣнія замѣтилъ Тупорыловъ, знавшій твердо, гдѣ его собственные капиталы хранятся.

— Чего капиталы! Какіе у насъ капиталы! А сказываютъ — тутъ у насъ писарь новый изъ помѣщиковъ тоже, въ вѣдомостяхъ читалъ — что банка царская въ Питерѣ вышла. Всѣмъ, значитъ, мужикамъ царскія деньги будутъ давать, чтобы у помѣщиковъ земли скупали.

— Подъ закладъ, значитъ?

— Не подъ закладъ, братецъ ты мой. Какой закладъ. А чтобы земля, значитъ, подать царскую платила. Вотъ это, милый другъ, какая банка царская. Для того ее и заводятъ.

Свѣтлосѣрые глаза кабатчика недовѣрчиво смотрѣли на Арёху, и дума стояла въ широкомъ взглядѣ этихъ глазъ. Тупорыловъ понималъ, что мужикъ слышалъ звонъ, да не знаетъ откуда онъ, а самъ какъ бы старался прислушиваться, дабы раньше мужика на благовѣстъ поспѣть. Ѳедотка правду сказалъ. Аѳанасій Тупорыловъ давно замышлялъ усадьбу завести. Ну, а Ѳедотку, дѣйствительно, можно нанять красить, что тамъ понадобится: ему не деньги платить, онъ все жалованье запьетъ. А работаетъ онъ все равно, что пьяный, что трезвый — валомъ валить.

— Что-то въ городѣ у насъ такого банка не открывается. Не слышно! какъ бы раздумывая самъ съ собою, произнесъ цѣловальникъ.

— То-то писарь нашъ и сказываетъ. Задержалась она въ Питерѣ… Смутица эта самая — отъ того и задержалась.

— Смутица! презрительно протянулъ Тупорыловъ, махнулъ рукой и сталъ убирать на полку опорожненную посудину.

Лицо у него сдѣлалось мрачное, почти злое.

— А можетъ что по суду требуется похлопотать, чтобы банкъ этотъ самый открылся? прошепелявилъ въ носъ невзрачный человѣчекъ, дремотно сидѣвшій на лавкѣ въ самомъ темномъ углу.

Это былъ черномазый человѣчекъ, съ заячьимъ ртомъ, въ которомъ длинный толстый шепелявый языкъ не умѣщался. Отставной солдатъ, бывшій писарь, Урвановъ, писавшій прошенія по кабакамъ, и называвшій себя адвокатомъ. Верхнія пуговицы его совсѣмъ порыжѣлой, истасканной шинелишки были разстегнуты; изъ-за пазухи высовывались но дѣловому сложенныя бумаги. документы и два пакета съ большими сургучными печатями. Онъ обыкновенно проводилъ время въ кабакахъ и трактирахъ, сидѣлъ въ темномъ углу, и высматривалъ жертву. И если случалось изловить кого, то пилъ на чужія деньги сколько могъ, и строчилъ сколько хватало бумаги.

На его слова никто не отозвался; только глазами на него покосились. Миша расхохотался, взглянувъ на это маленькое черное существо.

— Потому коли все отъ этой самой смутицы, вы говорите — адвокатъ, благодаря своей судебной практикѣ, усвоилъ себѣ обыкновеніе всѣмъ говорить «вы»: — такъ можно насчетъ банка противу нихъ прошеніе въ окружной, а не то въ кварталъ. Съ ними все ныньче можно. Прежде у честнаго человѣка они хлѣбъ отбивали, ходательствами занимались, а ныньче фактически сами собой устранены, циркулярно…

— Тебѣ шире плавать! замѣтилъ Миша.

Солдатъ замолчалъ, сердито поглядывая изъ-подлобья заплывшими, плутовскими глазами. Онъ видѣлъ, что не клюетъ рыба на банкъ и мучился, измышляя иную приманку. Миша ему помогъ.

— Ты бы, брехунецъ, вонъ Вахрамѣю письмо къ барину нависалъ. Все не ѣдетъ, а Вахрамѣй ужь всю капусту червямъ да генералу Шиворотову скормилъ, посовѣтовалъ Миша юристу и залился совсѣмъ дѣтскимъ смѣхомъ.

Зараженье было въ этомъ юношѣ-парнѣ; и Ѳедотка захихикалъ, наморщивъ носъ щипкомъ; и Арёха густо загоготалъ въ бороду, по которой катились выпрыснутыя капли водки. У кабатчика брюхо вздрыгивало, и зеленоватые лопатками зубы оскалились.

А ничего Миша смѣшного не сказалъ, только смѣхъ у него такой былъ, что другимъ удержу нѣтъ на него глядя. Счастливый смѣхъ. Иной разъ и рѣчью взбудоражитъ людей; самыя пустяшныя его рѣчи, а говоритъ онъ ихъ — словно на стѣну лѣзть хочетъ и всякаго блажь заберетъ, и всякій тоже на стѣну лѣзть готовъ. Пустяшный былъ этотъ Мишка, а зараза. Отъ того его и любили.

Вахрамѣй сидѣлъ около окна недвижно и глядѣлъ на улицу — чего-то какъ будто ждалъ. Онъ одинъ не разсмѣялся, когда его помянули. Писарь повелъ было на него свои глаза, но тотчасъ же сердито зашевелилъ черной щетиной усовъ.

— Нѣтъ тебѣ видно нонѣ удачи, водокатъ, не все коту масляница. Ни кому-то тебя не надобно! причиталъ подсмѣиваясь Ѳедотка.

Писарь презрительно взглянулъ на маляра, стараясь придать своей жолтой опухлой физіономіи значительное выраженіе.

— Одолжите, Аѳанасій Еграфычъ, черпиленки! попросилъ онъ хозяина: — надо документецъ составить; купецъ изъ Ярославля пріѣхалъ, хлѣбъ скупаетъ. Съ Смуровымъ дѣло заводитъ, потому что хлѣбъ дурного качества этотъ Смуровъ ему предоставилъ.

Всѣ знали, что никакого такого купца не было, и что черниленки писарь только для форсу попросилъ.

— Всѣ ты у меня чернила, судья праведный, выписалъ, добродушно отозвался Тупорыловъ; однако, подалъ черную баночку съ перомъ.

— Чай, не патентъ на чернила выправляете! пошутилъ писарь.

— А ты бы у него вино вылакалъ, замѣсто чернилъ; вотъ бы онъ тебѣ благодарность заявилъ, добавилъ Ѳедотъ.

Урвановъ, важно разложивъ бумаги на столѣ, застрочилъ тупымъ огрызкомъ пера черновую, выводя трепетныя, пьяныя каракули. Кабатчикъ съ Арёхой погрузились въ прерванный разговоръ объ банкѣ, которому смутица препятствуетъ. Арёха вздыхалъ, опасаясь какъ бы его міръ не прижалъ, коли покупка наладится. Тупорыловъ смекалъ, какъ бы помимо ожидаемаго банка обойтись. Что ему мужицкій банкъ! Ему и въ городской съ поклономъ приди, такъ денегъ повѣритъ. А коли мужицкій заведется, такъ и подавно не миновать тупорыловскихъ рукъ.

Миша съ увлеченіемъ разсказывалъ Ѳедоткѣ маляру про то, что вечоръ въ газетѣ прочиталъ. Учитель механическаго училища давалъ ему газеты. Что-то парня заинтересовало въ событіяхъ Франціи. Ѳедотка, однакожь, ничего не понималъ, хотя проникся живѣйшимъ интересомъ, слово боялся проронить. Когда оживлялся разсказчикъ, и Ѳедотка взмахивалъ руками и съ азартомъ восклицалъ: «вотъ такъ такъ!» «вотъ такъ разъ!»

II.

Вахрамѣй сидѣлъ въ сторонѣ у окна, облокотись на подоконникъ, и глядѣлъ вдаль. Это былъ крупный мужичина. Издали онъ казался старше, чѣмъ вблизи. Издали, съ перваго взгляда, ему можно было дать лѣтъ подъ 50, потому что и волосы разсыпчатой шапкой, и борода лопатой, свалявшаяся въ длинные толстые завитки, какъ гривы у лошадей, которыхъ любитъ домовой — были сѣроватаго цвѣта, всегда запыленные точно полусѣдые, и придавали ему дикій видъ. Но лицо у него было молодое, лѣтъ на 35, гладкое, кожа бронзоваго цвѣта безъ морщинъ, съ здоровымъ румянцемъ на скулистыхъ щекахъ. Свои большіе каріе глаза онъ всегда таращилъ, какъ бы недоумѣвая или вглядываясь во что-то отдаленное. Эти выпученные глаза усиливали впечатлѣніе дикости, но ежели въ нихъ всмотрѣться, то они оказывались добрыми, какъ вообще выраженіе всего его мало подвижного лица. Говорилъ онъ неохотно, мало и нескладно. Сосѣди его любили за простоту. Но и простота его была, какъ и его старообразіе, больше кажущеюся.

Росту онъ былъ большого; кость имѣлъ широкую, мускулы — какъ наросты, а жиру вовсе не было подъ плотной кожей. Видно было, что Вахрамѣй не сладко ѣлъ, а надъ землей корпѣлъ. Высокая грудь оттопыривала конецъ длинной бороды. На широкихъ, прямо-угольныхъ плечахъ синяя набивная рубаха, пробившаяся дырами около наиболѣе вздымающихся мускуловъ, лежала, какъ на двухъ большихъ шарахъ. Эта рубаха, да бѣлые холщевые портки, составляли все его одѣяніе — не совсѣмъ по сезону — но повидимому онъ ни мало не тяготился прохладой, и не смущался неопрятностію своего костюма. Эта неопрятность обнаруживала его безсемейность. Рубаху и портки очевидно некому было вымыть, и заплаты некому нашить. И опять его бобыльность была только кажущеюся. Въ городѣ онъ, дѣйствительно, былъ бобылемъ, сторожемъ усадьбы Варламовки, покинутой помѣщикомъ, а въ деревнѣ Ершовой былъ у него и домъ, и надѣлъ, и хозяйка, такая же крупная, какъ онъ самъ, и двое ребятъ. Давно ужь онъ всего этого не видалъ.

Вахрамѣй былъ легонько выпивши, и выпуча глаза сверхъ обыкновеннаго, глядѣлъ сквозь свѣтлыя стекла новаго кабацкаго окна на дорогу. Дорога шла къ городу, мимо самой гущи Варламовскаго сада. Мальчишки у почернѣлаго, искосившагося забора играли въ бабки и Вахрамѣй, повидимому, внимательно слѣдилъ, какъ они разставляли бѣлыя косточки, какъ, по очереди присаживаясь на корточки, сощуривъ одинъ глазъ и, поднеся къ виску бабку, мѣтко запаливали по стоячему ряду.

Онъ даже покачивалъ головой въ тактъ, когда босоногій молодяжникъ, кончивъ одну партію, зачастилъ, тыкая каждаго по очереди пальцемъ въ грудь:

Разъ два — голова!

Три, четыре — прицѣпили

Пять, шесть — кашу ѣсть…

Семь, восемь — сѣно косимъ…

Но въ тотъ моментъ, когда дѣтскій голосъ выкрикивалъ:

— Девять, десять — деньги вѣсить…

— глаза Вахрамѣя перебѣжали отъ группы дѣтей къ дальнему углу стараго садоваго забора. Уголъ этотъ огибала, направляясь подъ гору къ самому кабаку, торная тропка; и по этой тропкѣ бѣжалъ мальчуганъ лѣтъ 12—13, бѣлокуренькій и тощій, въ затасканномъ большомъ безъ пуговицъ жилетѣ съ взрослаго человѣка. Бѣлесоватые волосы развѣвались по вѣтру, круглое личико, съ размалинившейся коковочкой носа, выражало волненіе.

Мальчикъ, добѣжалъ до крыльца, смаху вспрыгнулъ на него. На ступеняхъ раздался лязгъ его широкихъ босыхъ подошвъ, дверь въ кабакъ распахнулась, стукнувъ о стѣну; стеклянная посуда рядомъ на полкѣ зазвенѣла.

— Дядинька! йёнъ! крикнулъ паренекъ, вбѣжавъ въ кабакъ, и быстро отыскалъ глазами Вахрамѣя.

— Вре? лѣниво протянулъ Вахрамѣй. Слова онъ выговаривалъ лѣниво, но вся его могучая фигура быстро поднялась, заслонила отверстіе раскрытой двери, и крупными шагами, за которыми едва въ припрыжку поспѣвалъ мальчикъ, направилась по тропкѣ къ усадьбѣ. Вахрамѣй шагалъ тяжело, земля словно подавалась подъ напоромъ его массивныхъ ступней, которымъ онъ помогалъ, нагибаясь немного впередъ плечами.

— Йёнъ, дядинька! едва переводя духъ, удосторѣрялъ на ходу мальчикъ: — и казакинъ клѣтками, и палка евойная…

Вахрамѣй что-то соображалъ и хмурился.

Все это совершилось такъ быстро, что кабатчикъ Тупорыловъ не успѣлъ хорошенько обругать мальчишку, чуть неперебившаго посуду на полкѣ. Пущенная ему въ догонку крупная ругань не достигла его и разнеслась по вѣтру.

Впрочемъ, на скоропостижное удаленіе Вахрамѣя никто не обратилъ вниманія. Вахрамѣй завѣдывалъ и даже пользовался нѣкоторымъ образомъ Варламовской усадьбой. Поэтому, и дѣла у него могли приключаться разныя.

Прошло примѣрно съ полчаса. Вахрамѣй опять вернулся въ кабакъ. Теперь у него лицо было блѣдное, словно одеревенѣлое, глаза налились кровью, совсѣмъ бычачьи. Несомнѣнно, что глаза эти теперь прозрѣвали что-то явно страшное. Не то, чтобы онъ былъ перепуганъ, а какъ будто взиралъ на что то безусловно потрясшее все его существо. Онъ даже легонько вздрагивалъ:

— Косушку, дядя Аѳанасій! саросилъ онъ, прямо подойдя къ стойкѣ.

Тупорыловъ поглядѣлъ на него, качнувъ головой.

— Христа ради, косушку!

Вахрамѣй просилъ; но просьба его звучала угрозой.

— Братцы! обратился Вахрамѣй ко всей честной компаніи вообще, и на этотъ разъ голосъ его былъ какой-то жалкій: — братцы! сходите ко мнѣ въ огородъ! тамъ въ грядахъ, человѣкъ… Сходите, братцы! Лежитъ онъ… Живъ али нѣтъ?…

Миша первый почуялъ душевность мольбы. Въ кабакѣ на нѣсколько мгновеній стихло. Всѣ глядѣли на взволнованную блѣдную фигуру Вахрамѣя, обыкновенно румянаго, спокойнаго, невозмутимаго. Всѣ какъ будто смутились. Писарь адвокатъ зашелестилъ листами маленькаго формата Уложенія. Онъ былъ всегда на сторожѣ: не наклюнется ли что…

И вдругъ всѣ загалдѣли разомъ, приступая къ Вахрамѣю съ вопросами.

— Кто такой?

— Ты-то самъ что же?

— Гдѣ?

— Да что случилось-то?

— Говори же, братецъ! Говори! Ишь дѣло какое. А ну какъ тѣло…

Только Миша молчалъ, онъ вглядывался въ глаза Вахрамѣя, словно вслушивался, что за этими большими раскраснѣвшимися глазами душа человѣческая говоритъ.

Вахрамѣй ничего не отвѣчалъ. Жадно ухвативъ шкаликъ обѣими рѣками, имъ вылилъ себѣ въ горло половину водки и тяжело сѣлъ на лавку. Опустивъ голову, онъ смотрѣлъ въ полъ, а по мускуламъ его какъ будто лихорадочная дрожь пробѣгала. Мишка вплотную къ нему пододвинулся, весь красный отъ напряженной думы и вниманія.

— Братцы, идите! Може, еще живъ человѣкъ, снова взмолился Вахрамѣй, не шевелясь.

— Да какъ же это, братецъ ты мой! намъ тутъ ни къ чему.

— Ты-то самъ что же? Твой огородъ-то.

— Поди, а тамъ мертвое тѣло. Полицію надо, а то что!

При словѣ полицію Вахрамѣй мотнулъ головой и встрепенулся. Онъ уже больше года проживалъ въ Варламовкѣ; всѣ его знали и уважали, потому что, при безвѣстномъ отсутствіи барина изъ усадьбы, онъ, не взирая на свою голую бѣдность, являлъ нѣкоторымъ образомъ отблескъ помѣщика. Въ усадьбѣ все было во власти Вахрамѣя. Его любили, потому что душа у него была добрѣйшая. Утащитъ баба мѣщанка на дрова доску, либо жердь съ разваливающагося забора — Вахрамѣй много, что обругаетъ, да и то больше для виду. Забѣгутъ мальчишки сырую смородину въ саду ѣсть, онъ ихъ только что развѣ спугнетъ да выгонитъ. Драться онъ никогда не дрался. Какъ всѣ изъ ряду вонъ физически сильные люди, онъ опасался силу эту къ человѣку прикладывать, для земли ее припасалъ. Понадобится кому изъ сосѣдей заступъ, ломъ, либо сито, а не то и сѣмена огородныя — Вахрамѣя только попроси, онъ безо всякаго разговора одолжитъ. Иной разъ самъ и гряду для сосѣда перекопаетъ, либо разсаду о Николиномъ днѣ разсадитъ. Если прохожій мужикъ, весной или осенью, увязитъ на дорогѣ передъ Варламовкой въ грязи телегу — Вахрамѣй какъ изъ земли выростетъ, подопретъ подъ ось, либо подъ дрогу свое широкое плечо — хвать и зашагала кляченка, и поволочила возъ. Такъ онъ лонись и Арёху выручилъ. Времени у Вахрамѣя свободнаго было много; избытка силы и того больше. А самъ онъ мало въ чемъ нужался. Рѣпой и морковью, и всякой огородной снѣдью съ радостью угощалъ всякаго. Хотя все это онъ дѣлалъ молча и хмуро, какъ будто сердясь, но въ самомъ дѣлѣ съ радушіемъ. И ему съ радушіемъ даже лихой человѣкъ готовъ былъ услугу оказать.

Тупорыловъ открылъ ему кредитъ. Захудалый мѣщанинишко сапожникъ чинилъ ему даромъ сапоги, покуда чинить въ нихъ ничего не осталось. Арёха, когда пріѣзжалъ въ Новочушъ, изнурялъ себя совѣтами на счетъ того, что Вахрамѣю городъ бросить надо, къ бабѣ въ деревню идти: городъ дескать мужику не споръ, коли онъ настоящій мужикъ. Ѳедотка маляръ все сулился покрасить что, коли требуется. Даже писарь-адвокатъ однажды даромъ написалъ ему письмо къ исчезнувшему барину. Писаря же Вахрамѣй не разъ подбиралъ на улицѣ у кабака и сваливалъ на ночлегъ въ опустѣлый жеребячій ночникъ усадьбы.

Мишка всегда чувствовалъ сердечное влеченіе къ Вахрамѣю и безсознательно иногда сгоралъ желаніемъ дружбу ему оказать. Но не представлялось случая.

Всякій былъ готовъ Вахрамѣю услугу оказать. Но на этотъ разъ дѣло было не подходящее. Шутка сказать, уголовщина. Можетъ, мертвое тѣло, да еще въ чужомъ огородѣ. Тутъ свяжешься — не развяжешься.

— Да человѣкъ-то какой? что съ нимъ подѣлалось? допрашивали Вахрамѣя.

Онъ сидѣлъ какъ истуканъ, и не отвѣчалъ.

— Ахъ братцы, какіе вы! заоралъ своимъ звонкимъ молодымъ голосомъ Мишка: — сами видите, человѣкъ почти ума рѣшился. Сказываетъ онъ, что тотъ либо живъ, либо мертвъ; значитъ, ему одному не отводиться. Иттить намъ туда надо. Можетъ, человѣкъ-то живъ, а мы его, какъ собаку, кинемъ, какъ песъ промежъ грядъ околѣетъ… Вѣдь надо тоже совѣсть имѣть.

Миша начиналъ горячиться, Федотка маляръ, переминаясь около него охряными ногами и размахивая руками, начиналъ увлекаться не столько доводами, сколько интонаціей парня, и его звонкимъ размашистымъ голосомъ.

— А полиція? нерѣшительно проворчалъ мѣщанинишко, зашедшій въ кабакъ.

Миша совсѣмъ вспыхнулъ, закричалъ такъ, что мѣщанинишко попятился, а кабатчикъ даже одобрительно закачалъ головой: дескать, надо идти, братцы. Тупорыловъ одобрялъ Мишино предложеніе особенно потому, что самъ отлучиться изъ кабака не могъ ни подъ какимъ видомъ.

— Ахъ, братецъ, какой ты! зазвенѣлъ Миша, наступая на мѣщанина: — полиція! Какая же у насъ тутъ въ Варламовкѣ полиція! Вѣдь и за это не похвалятъ, что намъ было извѣстно, а мы не пошли. Совѣсть-то человѣчья есть въ тебѣ, али нѣту? Видишь ты его — каковъ онъ есть?

— Оно извѣстно, хрестьянинъ — не собака! бормоталъ Арёха…

— Оно дѣйствительно и по положенью… статья… шепелявилъ адвокатъ…

— Чего тутъ! иттить, братцы!

И Ѳедотка ринулся съ увлеченіемъ на крыльцо.

— Эй, почтенный! за 2 шкалика! Али память тебѣ выворотило? крикнулъ ему въ догонку кабатчикъ.

Ѳедотка хотѣлъ было улизнуть, пользуясь обстоятельствами: все лучше не платить, чѣмъ платить; но такъ какъ былъ при деньгахъ, то гоголемъ вернулся къ стойкѣ и бросилъ нѣсколько мѣдныхъ копеекъ.

— Ты-то чего жь нейдешь? крикнулъ Миша Вахрамѣю.

Но Вахрамѣй не шевелился.

III.

Какъ одичалый старикъ, стоялъ среди разроставшагося темнымъ лѣсомъ сада ветхій барскій домъ Варламовки. Съ большой дороги, за высокой гущей раззолоченныхъ осенью деревъ и кустарника, дома почти не было видно. Съ противуположной стороны садъ сливался съ огородомъ, тоже окаймленнымъ аллеями капризныхъ, наступавшихъ на гряды своими бойкими побѣгами бальзамическихъ тополей. Въ этотъ огородъ извнѣ, сквозь тополи, акацію и ягодные кусты не могъ проникнуть взоръ человѣческій, хотя заборъ былъ полуразрушенъ, не взирая на усердныя поправки Вахрамѣя, то и дѣло ставившаго заплаты. Только съ сѣверной стороны, теперь ярко освѣщенной солнцемъ осенняго полудня, бѣлѣли стѣны одно-этажнаго съ мезониномъ небольшого опрятно содержимаго зданія, съ зеленой желѣзной крышей, и зелеными аккуратненькими ставнями. Въ былое время этотъ домъ былъ занятъ дворней, но лѣтъ пять тому назадъ, нуждаясь въ деньгахъ на поѣздку въ Петербургъ, Варламовъ продалъ его, вмѣстѣ съ клочкомъ земли, отставному генералу Ѳедору Никитичу Шиворотову, который поселился въ городишкѣ, во-первыхъ, въ видахъ экономіи, во-вторыхъ, потому что, подобно Цезарю, предпочиталъ быть первымъ въ уѣздномъ городѣ, чѣмъ послѣднимъ въ столицѣ. Супруга Шиворотова, всегда сидѣла на креслѣ у одного изъ оконъ, выходившихъ въ огородъ, вязала косынки и одѣяла изъ толстой шерсти и обыкновенно развлекалась, перекрикиваясь съ Вахрамѣемъ и упрекая его въ неумѣлости, безтолковости, лѣности, грубости и вообще въ порокахъ, до которыхъ ей никакого не было дѣла, и которыми, по мнѣнію барыни, былъ преисполненъ мужикъ вообще, а Вахрамѣй въ особенности.

Въ противуположномъ углу огорода ютился сарайчикъ, въ одной связи съ избой. Одинокое, заткнутое мѣстами тряпицей окошечко, какъ черный больной глазъ, глядѣло на гряды. Въ этой избушкѣ обиталъ Вахрамѣй съ своимъ помощникомъ, двѣнадцатилѣтнимъ Сергунькой.

Больше половины грядъ было взрыто; овощи уже повытасканы; валялись въ разбросъ почернѣлые, хваченые морозомъ листья картофеля и свеклы; большія тѣни тополей лежали на грядахъ влажными пятнами. Посрединѣ огорода, въ большомъ солнечномъ свѣтѣ, вычерчивались посѣрѣвшія отъ засухи и мороза капустныя гряды, и, плотно одинъ къ другому, солидно осѣвъ на толстыхъ кочерышкахъ, то сѣрозеленые, то бѣлые стояли, какъ человѣческія головы, кочни, ожидавшіе сѣкиры Вахрамѣя.

Между двумя грядами лежалъ человѣкъ. Онъ былъ одѣтъ по городскому, по господски, въ клѣтчатый пиджакъ и брюки; потертые, изношенные. Лицо было молодое, съ русой бородкой, на сѣромъ фонѣ земли обозначался красивый профиль этого лица, блѣднаго, сѣро-синеватаго. Глаза были закрыты; человѣкъ не шевелился и не дышалъ.

Когда Миша, Арёха, писарь и Ѳедотка, приблизясь, взглянули на него, ихъ лица тоже поблѣднѣли и посѣрѣли.

Мѣщанинишко успѣлъ улизнуть по дорогѣ, пользуясь прикрытіемъ садовой гущи, а товарищи и забыли о немъ. Они безмолвно переглянулись, остановясь въ нѣсколькихъ шагахъ отъ трупа. Ихъ широко раскрытые глаза были краснорѣчивѣе словъ. Больше всѣхъ перепугался Ѳедотка. Онъ попятился назадъ, но убѣжать былъ не въ силахъ. Мертвый человѣкъ словно не подпускалъ его къ себѣ, и въ тоже время какъ будто чѣмъ-то его приковывалъ. Ѳедотка глазами искалъ спасенія. Изъ окошка генеральскаго флигеля выглядывало темное, длинное лицо генеральши, словно огромная морда мыши, съ зубастымъ, выпяченнымъ ртомъ. Ѳедотка вперилъ обезумѣвшіе глаза въ круглые сѣрые глаза Шиворотовой, широко разставилъ ноги и, стащивъ картузъ, низко всѣмъ туловищемъ поклонился барынѣ.

Она что-то говорила. Слова ея были неясныя, а голосъ визжащій, и говорила она подавляя его. Трудно было разобрать.

— Это, сударыня, не наше дѣло, наудачу, дрожащимъ голосомъ откликнулся Ѳедотка: — мы пособить по крестьянству…

— Вахрамѣй это! Я знаю… я видѣла… Вахрамѣй! проговорила барыня…

— Ахъ ты прахъ! Что надѣлалъ! прошепталъ Миша.

Арёха сумрачно глядѣлъ на лежачаго человѣка и качалъ головой.

Въ это время къ генеральшѣ изъ глубины комнатъ подошла плоская человѣческая фигура, обросшая лохматой бородой и длинными волосами. Супруги, очевидно, ругались, тыкая руками то другъ въ друга, то въ огородъ.

— Подымать, что ли, ребята? легонько бы голову вздынуть — авось оживетъ! молвилъ Арёха, ободренный свидѣтельствомъ генеральши.

Арёха былъ человѣкъ смѣлый и рѣшительный…

— Ахъ, каково это ты сказалъ! дрожащимъ, непуганымъ голосомъ едва слышно прошепталъ Ѳедотка. — Какъ же можно трогать мертваго человѣка…

Арёха какъ будто и самъ понялъ, что несбыточное сказалъ. Онъ мрачно вглядывался въ искаженныя болью и какимъ-то изумленіемъ черты красиваго лица; вглядывался въ темное пятно, какъ будто синякъ на правой скулѣ около виска. Онъ не смѣлъ прикоснуться къ тѣлу, и опустился на корточки около.

Миша послѣдовалъ примѣру Арёхи. Миша былъ моложе и опрометчивѣе остальныхъ; страхъ проходилъ у него скоро. Онъ не могъ удержаться, и осторожно взялъ тѣло за руку. Рука была холодна, какъ камень, но пальцы свободно погнулись.

— Не окоченѣлъ! тихо рѣшилъ Мита: — може, оживетъ.

И самъ отодвинулся, словно испугался прикосновенія.

— Гдѣ ожить, бросить надо! шопотомъ, словно боясь разбудить человѣка, молвилъ Ѳедотка, и вздрогнулъ. — Ишь глаза-то…

Маляръ скользнулъ взоромъ по безжизненымъ, застывшимъ, полузакрытымъ глазамъ человѣка, и холодная дрожь словно прямо изъ этихъ глазъ пробѣжала по всему его тѣлу.

— Може, оживетъ! подтвердилъ и Арёха, вдумчиво вглядываясь въ лежачаго. — Може, оживетъ.

И Арёхой, какъ и Мишей овладѣло желаніе оживить человѣка. Самый ужасъ, который возбуждалъ видъ безжизненнаго тѣла, порождалъ это желаніе. Оживишь его и не будетъ этого чувства, самому легче станетъ. Кто такой этотъ человѣкъ, все равно имъ. За дѣло или не за дѣло его поучилъ Вахрамѣй — тоже все равно. Уцѣпилась смерть въ человѣка, словно въ ихъ души; надо же его у смерти вырвать, себя отъ гнетущаго чувства высвободить…

— Ишь молоденькій! пожалѣлъ Арёха вслухъ.

— Вахрамѣйка-то, разбойникъ, гдѣ? Гдѣ Вахрамѣй-то? Надѣлалъ дѣла, да и правъ! вдругъ взвизгнула барыня изъ окна, когда ея лохматый супругъ махнулъ рукой и удалился въ глубь комнаты.

Въ самомъ дѣлѣ, гдѣ же Вахрамѣй? Онъ наложилъ руки — онъ и печаль снимай. Пусть самъ убивается, чѣмъ добрыхъ людей въ грѣхъ вводить.

— Поди, убёгъ со страху! предположилъ Ѳедотка, а писарь, выйдя изъ оцѣпенѣнія и высматривая, какъ бы самому убѣжать, выразилъ тоже мнѣніе.

— Н-н-э, промычалъ Мишка, лучше знавшій огородника.

Мальчуганъ Сергунька, спрятавшійся было въ свой сарайчикъ и оттуда наблюдавшій, высунулъ въ это время голову изъ воротъ. Его и послали въ кабакъ за Вахрамѣемъ.

IV.

Деревня Ершова, родина Вахрамѣя, приплюснутая, сырая и раскидистая, стояла на большомъ глинистомъ, плоскомъ бугрѣ, по капризу природы случайно выпятившемся кверху изъ окружавшаго со всѣхъ сторонъ болота. Хмурое, унылое, почти безъ ската, съ непроницаемой, глинистой подпочвой, оно ширилось кругомъ необозримо. Только съ одной стороны, въ мягкой дали чернѣла зубчатая линія хвойнаго лѣса: корни деревъ плохо держались въ мягкихъ кочкахъ, вѣчно погруженныхъ въ бурую, густую, съ металлическимъ отливомъ виду. Индѣ вода была запятнана краснымъ, словно кровью.

Ершовцы родились въ болотѣ, росли въ болотѣ, работали въ болотѣ; пили болотную воду, болѣли и умирали болотной лихорадкой и хоронили другъ друга въ болотѣ, ибо погостъ, какъ и приписанныя къ нему селенія, былъ окруженъ топью со всѣхъ сторонъ. Вода заливала дно вырытой могилки, прежде чѣмъ въ нее успѣвали опустить покойника, и комъ земли, брошенный на гробъ, расплывался въ грязь.

Озими у ершовцевъ, изъ году въ годъ, на половину вымокали. Зато овесъ, про который пословица сложилась: «кинь его въ грязь, будетъ онъ князь», родился ядреный. А въ сухіе годы трава выростала по брюхо скоту. Но сухой годъ для ершовцевъ — это голодная засуха для остальныхъ крещеныхъ. Скоту ершовскому было бы привольно, кабы его не пожирали всякіе падежи, нарождавшіеся въ бурыхъ лужахъ болотной воды. А люди, тѣ, которыхъ не одолѣвала ни болотная кода, ни болотная работа, ни болотная лихорадка, были крѣпкіе, работящіе, немного пасмурные, какъ и вскормившая ихъ влажная равнина. У ребятъ отъ рыхлой пищи брюха были шарами.

Вахрамѣя болото не одолѣло. Впрочемъ, онъ часть своей юности провелъ на злачномъ мѣстѣ — въ усадьбѣ своего барина Варламова, въ 25 верстахъ отъ Ершова. Усадьба, полная чаша, стояла на высокомъ берегу величавой, судоходной рѣки, и ее обвѣивало ее всѣхъ сторонъ смолистымъ запахомъ сосновыхъ рощъ, отѣнявшихъ темнозелеными пятнами просторъ тучныхъ полей, разостланныхъ по живописнымъ холмамъ.

Вахрамѣй былъ второй сынъ у своего отца, Ивана. Когда старшему брату, Климу, минуло 18 лѣтъ, баринъ Клима приказалъ женить, а Вахрамѣя, которому тогда было 12 лѣтъ, взялъ во дворъ, и приставилъ къ огороднику. Баринъ былъ разсудительный. и находилъ, что Ивану ершовскому одного сына работника довольно, и для своей земли и для барщины.

Вахрамѣй не безъ боязливости, подобно всякому дикому звѣрьку, загнанному въ жилое мѣсто, перешелъ изъ Ершова въ барскую усадьбу. Но онъ оставался молчаливъ, угрюмъ, и вообще равнодушенъ къ перемѣнѣ своего состоянія. Онъ ужь и дома приставалъ къ работѣ, какую отецъ, либо старшій братъ, Климуха, прикажутъ. Въ усадьбѣ онъ повиновался старику огороднику, но вникалъ въ его приказанія лишь на столько, чтобы механически ихъ выполнить безупречно. Въ духъ распоряженій онъ не вникалъ, а просто валилъ валомъ указанную работу. Кости у него трещали; инструменты ломались — а онъ все перъ по указанному направленію, покуда лбомъ не упирался въ какое-нибудь препятствіе. Прикажетъ ему огородникъ разсаду выполоть, скажетъ «все выполи», а не прибавитъ: «вотъ этого не трожь»! — Вахрамѣй и выполетъ все и самую разсаду выдергаетъ. Старикъ огородникъ, мужикъ, склонный къ умозрѣніямъ и размышленіямъ, ругалъ его за то, но барину такое свойство въ мальчишкѣ нравилось. «Такъ и надо; всегда слушайся, исполняй, не разсуждай; коли и напакостишь, такъ не съ тебя взыщется».

Вахрамѣйко относился равнодушно къ брани огородника, къ его потасовкамъ, и къ барскимъ поощреніямъ. Онъ продолжалъ дѣйствовать по своему, валомъ валилъ работу, къ которой его приставляли, и не нарушалъ умозрѣніями мира своей юной души. Ни брань, ни поощренія не могли измѣнить его, какъ не могли бы изъ его широкаго раздувшагося носа сдѣлать носъ греческій.

Вообще, думать Вахрамѣй не любилъ, но созерцалъ и дѣйствовалъ. Поэтому, онъ и не былъ разговорчивъ съ людьми. Созрѣвъ же въ взрослаго человѣка, онъ больше обращался съ своею рѣчью къ предметамъ неодушевленнымъ: къ косулѣ, которою пахалъ, къ бревну, которое подтесывалъ, къ червю, который ѣлъ капусту. Или разговаривалъ самъ съ собою, обращая рѣчь къ мысленно созерцаемымъ и какъ живые стоявшимъ въ его воображеніи образамъ. Непосредственно къ образамъ, и никогда къ отвлеченностямъ.