Союзники (Фирсов) — ДО

СОЮЗНИКИ.

ИЗЪ СВѢЖИХЪ ПРЕДАНІЙ ТРУЩОБСКА.

I.

Еще была ночь, когда я выѣхалъ со станціи, зарылся въ пышно наваленное въ тарантасъ сѣно, подложилъ подъ голову кожаную подушку и заснулъ.

Толчекъ, еще толчекъ, еще и еще. Я открылъ глаза. Сквозь щели кожанаго фартука, которымъ тарантасъ былъ на ночь закупоренъ, врѣзается задорный лучъ восходящаго солнца; голова мотается, тѣло съѣзжаетъ внизъ, подъ козлы, никакъ его не достать. Подушка куда-то ускользнула, сѣно невыносимо щекочетъ руки и лицо, лѣзетъ въ носъ и глаза. Короткіе, упругіе толчки безъ конца; лошади бредутъ шагомъ; колокольчикъ вздрагиваетъ, жалобно звеня при каждомъ толчкѣ; ямщикъ закуриваетъ трубку; тютюномъ потянуло.

Оно, значитъ, болото: началось оно и потянется невыносимой бревенной гатью безъ малаго на пять верстъ. Милое, съ дѣтства знакомое болото. Я сразу совсѣмъ проснулся и выглянулъ на волю.

Оно, гладкое, широкое, безпредѣльное, безжизненное, сырое, мягкое. Словно инеемъ подернуто оно по кочкамъ бѣлымъ мохомъ; индѣ свѣтлѣютъ большія лужи, какъ стальныя зеркала съ пятнами красной ржавчины, около дороги; на болѣе сухихъ мѣстахъ, назрѣваютъ желто-румяныя ягоды морошки и доцвѣтаетъ свѣтло-карминная чашечка мамуры. Изъ-подъ ногъ лошадей вспархиваютъ стаи бѣлыхъ, какъ снѣгъ, бабочекъ, словно разносятся вѣтромъ лепестки мелко-на-мелко изорваннаго письма. Сосенки изрѣдка торчатъ, голыя, тщедушныя, облѣпленныя бѣлымъ мохомъ; торчатъ онѣ, уныло покачнувшись, безпомощно растопыривъ свои неуклюжія вѣтки. Тишь какая! Господи! крикъ болотной птицы словно утопаетъ въ мокрой, безпредѣльной мякоти природы. Только подъ тарантасомъ глухо и мѣрно бьютъ колеса, перескакивая съ бревна на бревно.

— Стой! скомандовалъ я ямщику.

Онъ какъ будто не слыхалъ и продолжалъ сидѣть, подремывая въ лучахъ начинающаго припекать солнышка, подремывая и подпрыгивая надъ каждымъ бревешкомъ.

— Стой же, тебѣ говорятъ! закричалъ я, должно быть, благимъ матомъ, ибо ямщикъ проснулся и изумленно поглядѣлъ на меня.

У меня въ груди начинало колоть, подбрасывало во всѣ стороны, зудъ даже какой-то во всемъ тѣлѣ сдѣлался, чувство отвратительной безпомощности охватило меня. Я хотѣлъ пройтись пѣшкомъ по гати. Съ самаго ранняго дѣтства, когда въ деревню изъ Петербуга большой семьей ѣзжали мы, вся семья пѣшкомъ перебиралась по гати, причемъ неизъяснимое удовольствіе доставляло шлепать по лужамъ ногами, обутыми въ толстые, высокіе сапоги, сшитые спеціально для деревни. Одна только покойница бабушка оставалась въ экипажѣ, и такъ въ немъ ее бѣдную метало вмѣстѣ съ подушками, мѣшочками и кофточками, что, казалось, какой-то японецъ ими всѣми, и мѣшочками, и подушками, и самой бабушкой, какъ шарами играетъ. А намъ всѣмъ даже пріятно было пройтись, ноги поразмять. Я уже 6 лѣтъ не ѣзжалъ по этой гати, и теперь чувствовалъ непреодолимое желаніе пройтись.

— Непошто, баринъ, сурово возразилъ мнѣ, сильно одолѣваемый дремотой, ямщикъ: — обмочитесь, ишь вода брыжетъ изъ-подъ мосту-то. Задарма себя безпокоите. Только вотъ конямъ вздохнуть дадимъ; — эхъ вы, матушки! будь здорова! привѣтствовалъ онъ чхнувшую пристяжную: — только кони вздохнутъ — опять запалимъ! шоссе! Сичасъ ему, этому бревну, конецъ.

— Ну, какой же сейчасъ! ѣзжалъ я тутъ много разъ, знаю. Еще добрыхъ четыре версты, у меня кости-то свои.

— Сичасъ конецъ!

— Да какой конецъ! Пять верстъ вся-то гать. Я вѣдь ѣзжалъ.

— Когда ѣзжали-то? лѣниво спросилъ ямщикъ, взглянувъ мнѣ въ лицо: не призналъ ли онъ, кого везетъ, и все-таки не останавливался.

— Лѣтъ восемь тому назадъ.

Ямщикъ только головой презрительно мотнулъ и опять повторилъ:

— Полверсты тутъ не болѣ, а тамъ поворотъ — шоссе. Вотъ какъ запустимъ.

— Исправили, что ли, дорогу?

— И-и! какъ исправили!

Очень пріятно было это слышать, и картина расторопности трущебскаго земства такъ ярко стала рисоваться въ моимъ воображеніи, что я и толчки сталъ переносить безъ содраганія.

— Эхъ вы, голубыя, писаныя! проснулся мой ямщикъ черезъ десять минуть; рубаха около него запузырилась, надутая встрѣчнымъ воздухомъ, пристяжныя закрутили головы, коренникъ, вздернувъ горбатый носъ, мѣрно и твердо замоталъ дугой съ колокольчикомъ. И мы, дѣйствительно, запустили, если не по шоссе, то по ровной, широкой, гладко обсыпанной желтымъ пескомъ и обрытой по бокамъ канавами дорогѣ. Влѣво оставалось пустынное болото съ сѣрѣвшею по немъ полосой старой гати, а мы уносились вправо. Вправо тоже, какъ мнѣ отчетливо помнилось, было прежде такое же болото. Теперь мѣстность была неузнаваема. Желтая полоса гладкой дороги врѣзывалась въ исчерченную канавами равнину, покрытую зеленой травой, сначала болотной, осочистой и постепенно переходившей въ доброкачественную. Дальше видно было, что кочки срѣзаны, мѣстами чернѣли распашки только-что поднятыя, мѣстами бурѣлъ тотъ могучій овесъ, готовый съ рожью ростомъ помѣриться, который ростетъ въ нашемъ сѣверномъ краю, только на удачно осушенныхъ способныхъ низинахъ. Вдали были разбросаны плоскія деревянныя строенія, большіе шалаши или сараи за ними, на самомъ краю прежняго болота, пестрѣла большая группа построекъ, насколько можно было издали разсмотрѣть, заводскихъ или фабричныхъ. Промежъ и около нихъ кишило людское движеніе. На ясномъ утреннемъ небѣ чернѣли густые красиво изогнутые султаны дыма, выходящаго изъ высокихъ трубъ.

Я освѣдомился у ямщика, что это все такое.

— Заводчина, коротко отвѣчалъ онъ, все погоняя и погоняя тройку.

— Какая заводчина?

— Да вотъ тутъ Савенковъ… ишь построилъ. Онъ и дорогу эту самую выстроилъ. Народу страсть работаетъ.

Я что-то не помнилъ Савенкова въ прежніе годы въ этой мѣстности. Ямщикъ, вообще весьма безтолковый, отъ природы ли, отъ безсонной ли ночи, объяснилъ, что Савенковъ краснопуповскими и опочинскими имѣніями заправляетъ, все одно, что своими, все подъ себя забралъ, и «мужикъ хорошій». Такъ ямщикъ и сказалъ, что мужикъ хорошій.

— Да что этотъ Савенковъ изъ крестьянъ, что ли?

— А кто его знаетъ. Одѣвается по барски, а коли по разговору, да по ѣдѣ, значитъ, такъ кабы и мужикъ. Когда надо — самъ работой на брезгаетъ, какую барину не осилить. Иной разъ на заводѣ-то день-деньской куетъ, учитъ народъ. И съ артелью ѣстъ, коли случится далеко отъ дому. А всѣмъ ворочаетъ, и желѣзо выискалъ въ болотѣ, и глину въ Питеръ продаетъ, и зимой лѣсами промышляетъ. Одно слово, дошлый! И денегъ же, говорятъ, загребаетъ!

«И высосетъ онъ изъ болотъ — руды, изъ лѣсу — сосны, изъ мужика — мускулы, и все въ деньги обратитъ. Алхимикъ нашего времени. Ну, да что же! и то хорошо, хоть дорогу исправилъ», думалось мнѣ.

А дорога, въ самомъ дѣлѣ, была на славу, прочно выстроена, поднята высоко, чтобы могла бороться съ вешними разливами и осенними ливнями. Недалеко отъ выѣзда съ болота она раздвоилась. Одна вѣтвь уходила вправо къ заводчинѣ, куда мы и поѣхали. Другая вѣтвь тянулась по направленію стариннаго тракта къ селу и деревушкамъ, закинутымъ въ болотистые тощіе лѣса, разукрашеннымъ темными соснами и песчаными безплодными холмами. Съ дѣтства зналъ я эти деревушки, приткнувшіяся то къ холмику, то къ ручейку, то къ большой болотистой лужѣ, называемой въ нашей мѣстности озеромъ; маленькія, сѣренькія деревушки, похожія на небольшія кучи грибовъ, которыхъ подбирать не стоитъ, окружённыя міазмами, исковырянной сухой поскотиной, на которой скоту, печально влачащему свое существованіе, нечего защипнуть, бурой, зачерствевшей, какъ морской сухарь, парениной, полями, засѣянными рожью и овсомъ, такими жидкими, что лучше бы ихъ было и не сѣять совсѣмъ. Жалостливо какъ-то становилось, глядя на эти деревеньки.

— Гдѣ останавливаться станете? Чай будете кушать? спросилъ меня ямщикъ на выѣздѣ изъ болота.

— Да въ селѣ у Барабана. Гдѣ же больше? Живъ Барабанъ-то?

Во всей этой волости, кромѣ какъ въ селѣ Зоболотьѣ въ домѣ умнаго зажиточнаго мужика Семена Кирилова, по прозвищу Барабанъ, невозможно было ни отдохнуть съ дороги, ни самовара найти.

— Живъ, чего ему долгобородому дѣется, презрительно отвѣчалъ возница, и, немного помолчавъ, прибавилъ: — а не то у Трифона въ угловой, либо у Амельяныча.

— Ну, вотъ ещё выдумалъ!

— Останетесь довольна. Не хуже Барабана будутъ. Дома новые.

— Поправились?

— И-и какъ поправились! протянулъ ямщикъ и закрутилъ въ воздухѣ кнутомъ.

Дѣйствительно, и мнѣ казалось, судя по мѣстности, которую я проѣзжалъ, что тутъ вообще, если еще не произошло поправленіе, то поправленіе назрѣвало. Гдѣ мнѣ помнились болота, тамъ теперь нерѣдко зеленѣла поскотина. А поскотина, зеленѣющая среди лѣта, не малый признакъ благосостоянія. Обыкновенно поскотина бываетъ изглодана до того, что у коровъ на зубахъ песокъ хруститъ, а въ брюхѣ вѣтеръ ходитъ. И скотъ былъ нынче какъ будто веселѣе прежняго, менѣе тощъ, и больше его было. Хлѣбъ по полямъ росъ гуще, ровнѣе, костеря рѣже забуряла рожь, и вымочекъ лысѣло меньше. Постройки въ деревняхъ положительно поправились; гдѣ новая золотистая сосновая изба, гдѣ свѣжая тесовая кровля надъ домомъ, съ вывѣшеннымъ заново угломъ; много срубовъ и бревенъ, подтащенныхъ къ деревушкамъ, начинающимъ утрачивать характеръ непотребныхъ грибныхъ кучъ.

Пузатые, бѣловолосые ребятишки съ живостію, которой я прежде не замѣчалъ въ этомъ удрученномъ мякиннымъ людомъ слоѣ населенія, кидаются распахнуть отводъ, завидя экипажъ и даже задорно протягиваютъ къ проѣзжающему рученьки, громогласно требуя: пряничка, дядинька!

Рѣшительно поправляются! И мнѣ было досадно, что я этого не зналъ, и пряничковъ съ собой не захватилъ. Ребятишки, если не ошибаюсь, за это упущеніе даже бранили меня довольно громко, до такой степени поправки они дошли.

Село, и прежде болѣе опрятное и, относительно, болѣе зажиточное изо всѣхъ селеній, обитаемое частію плотниками, уходящими на заработки, носило теперь на себѣ явные слѣды прогресса. На погостѣ рядомъ съ желтою приземистою деревянною церковью, выросъ большой бѣлокаменный храмъ, весело сверкавшій на солнцѣ округлымъ куполомъ, докрытымъ лучеобразно жестяными листами. Печальный лѣсъ деревянныхъ надгробныхъ крестовъ былъ охваченъ широко, съ запаснымъ мѣстомъ для грядущихъ поколѣній, зеленой веселенькой оградкой на каменномъ фундаментѣ. Въ оградѣ были приспособленія для лавокъ и базарной торговли.

— Каждое воскресенье торгъ нонѣ завели, пояснилъ мнѣ ямщикъ, вихремъ мчавшій меня по пыльной, мягкой улицѣ повеселѣвшаго села.

— Вотъ какъ!

И мнѣ тоже становилось веселѣе. Только при видѣ Барабанова жилища какъ-то обидно стало за стараго пріятеля. Жилище это, когда-то первое въ волости, выглядѣло теперь униженнымъ и оскорбленнымъ. Окрестъ него все приподнялось и повеселѣло, а большая прочная изба Барабана, словно въ землю стала вростать, посѣрѣла, нахмурилась, и никакихъ признаковъ прогресса не являла.

Самъ Барабанъ, оказавшійся дома, тоже посѣрѣлъ, и нахмурился. Огромный, мощный мужикъ, съ широкой бородой по поясъ, съ мускулистыми руками, которыя оттопыривались отъ туловища, съ большими неестественно вытаращенными, пронзительно во всѣ стороны бѣгающими глазами, онъ въ былое время всегда казался мнѣ мужикомъ, призваннымъ господствовать и повелѣвать. И дѣйствительно, прежде онъ былъ одинъ изъ весьма немногихъ Заболотскихъ жителей, умѣвшихъ набивать мошну; а гулкій, полный голосъ его, доставившій ему прозванье Барабана, подавлялъ мелкую сошку на сходахъ.

Нынче онъ, подобно своему дому, посѣрѣлъ, и сталъ вростать въ землю, глаза таращилъ меньше прежняго, и глядѣли они загадочно, задумчиво; въ движеніяхъ появились заискиваніе и неувѣренность, чего прежде не замѣчалось. Признавъ во мнѣ стараго знакомаго, онъ какъ будто обрадовался, и поздоровался въ руку, чего тоже прежде не дѣлывалъ.

— Вотъ спасибо, что завернули, не побрезгали.

— Чего брезгать. Старый другъ лучше новыхъ двухъ. А самоварчикъ есть?

Барабанъ пытливо уставилъ на меня свои вытаращенные глаза и какъ будто обидѣлся.

— Есть еще, слава Богу. Есть, отвѣчалъ онъ, до того не дожили, чтобы не быть. Нынче у всякаго на селѣ самоваръ завелся. И у насъ есть… не продавать стать. Еще не дошли до того, благодареніе Царицѣ Небесной.

— А много завелось самоваровъ?

— Завелось! Мы держали для проѣзжающаго, а нонѣ народъ и самъ лакать сталъ. Какъ-то проживутъ съ чая съ этого!

— Проживутъ, какъ бы про себя увѣренно протянулъ присутствовавшій при этомъ разговорѣ сынъ Барабана, здоровый молодой парень, очень проворный, вдумчивый, и какъ я узналъ вскорѣ, работающій на заводчинѣ.

Отецъ сердито поглядѣлъ на сына.

— У васъ волость-то вообще, какъ будто поправилась? спросилъ я.

— Поправилась, отвѣчалъ Барабанъ, но такъ это сказалъ, какъ будто былъ очень сердитъ на поправленіе....

— За умъ взялись; работать лучше стали?

— Одна у мужика работа. Работы обухомъ не вышибешь, и ума ему не прибавишь. Мужикъ, такъ мужикъ и есть. Какой у его умъ!

— Такъ отъ чего же самовары-то завелись? Вонъ и постройка лучше, и скотъ, и поля какъ будто тоже подобрѣли.

— Это точно.

— Такъ отъ чего же, какъ не отъ ума?

— Отъ земли это. Землевладѣльцами нынѣ числимся.

— Выкупъ что ли покончили, начисто откупились?

— На выкупъ мы давно пущены. А начисто выкупиться, гдѣ намъ! Сами знаете, какіе у насъ были достатки, какія средствія. Гдѣ намъ выкупиться. Не нашего кармана, не нашего ума дѣло. Мы, благослови Господи, новую себѣ петлю надѣли, сами своими руками ее затягиваемъ. Землю купили, въ новый долгъ влѣзли.

И Семенъ Кирилычъ объяснилъ мнѣ, что окрестныя сельскія общины купили разные клочки земли, большею частію болота, да лѣса у Сергѣя Владиміровича Опочина и у его сродственниковъ, которые вошли въ компанію съ Савенковымъ, краснопуповскимъ управляющимъ; что земли куплены въ разсрочку, и что сгоряча мужики, какъ будто и пользоваться толкомъ стали землей, покосы и подскотину подчистили, скотъ поправили; постройки отдѣлали.

— Оно извѣстно, новая метла. Спервоначалу лестно. Ну, а петля, такъ петля и есть. Затянутъ ее, вотъ и будетъ разъ.

— Да какая же петля?

— Какъ, какая? Земля-то куплена, да деньги-то не плачены.

— Ну, что пустое говорить! вмѣшался сынъ. Отецъ презрительно поглядѣвъ на молокососа, ушелъ распорядиться на счетъ самовара и яичницы. — Что пустое-то говорить, продолжалъ парень. — Какая петля? — Купили мы село отъ Опочинскаго барина съ разсрочкой, да не деньгами платимъ. Слава Богу, вотъ ужь шестой годъ пошелъ, никакихъ пустяковъ въ заводѣ нѣтъ; и недоимки хоть бы тѣ грошъ, и казенную недоимку справляемъ.

Я узналъ отъ Барабанова сына, что старикъ помѣщикъ Опочинъ составилъ какую-то компанію съ бывшимъ управляющимъ краснопуповскими заводами Перфильемъ Савенковымъ; самъ какіе-то заводы завелъ; а лишнія земли, мягкаго болота большею частію, съ лѣсомъ однако, по совѣту того же Савенкова, продалъ крестьянскимъ обществамъ. Уплачивается эта покупка работой крестьянъ на заводахъ; работа такъ налажена, что кто какое дѣло знаетъ, тотъ къ тому и приставляется, мужики, ходившіе прежде на спеціальные заработки, въ отходъ далеко отъ дому за сотни верстъ, нынчѣ на заводчинѣ у Савенкова и Краснопупова мѣсто своимъ рукамъ находятъ, и времени, чтобы около полей и около дома работать, остается у нихъ больше, чѣмъ прежде. Плата за землю положена хорошая, но и жалованье на заводчинѣ тоже хорошее.

— Можно жить, что говорить, заключилъ парень, видимо вошедшій во вкусъ заводской работы и новыхъ порядковъ.

— Поживи съ наше, тогда и говори — можно жить, али не можно, внушительно возразилъ родитель, вернувшійся на эти слова.

— Чего жить! и нонѣ видимое дѣло.

— Видимое дѣло! презрительно кинулъ сыну Семенъ и обратился ко мнѣ вкрадчивымъ, задушевнымъ полушопотомъ, вступая въ серьёзное объясненіе.

— Сами вы теперь посудите. Землю мы пріобрѣли, обрабатываемъ за землю. Безъ вынужденія. Это вѣрно, потому жалованье на заводѣ хорошее. А вѣдь это завлеченіе одно. Глаза отводятъ. Какъ мы въ землю-то вопьемся, въѣдимся въ нее, во вкусъ-отъ войдемъ — тутъ и шабашъ. Жалованье пойдетъ такое, что одна недоимка станетъ у насъ на шеѣ оставаться. Онъ то съ насъ за землю свое и допрежъ того выберетъ, а тамъ и работой прижжетъ. Вотъ она, петля, тутъ и окажется.

— И-и! Не такой онъ человѣкъ! Видимо вѣдь это… увѣренно проворчалъ сынъ.

— Да вы изволите помнить Сергѣя Владиміровича, полагаю? продолжалъ вкрадчиво повѣтствовать Барабанъ. — Ловокъ былъ земли-то съ барышомъ продавать. Въ прежніе годы господъ обогрѣвалъ, вельможъ, сказываютъ въ столицахъ обиралъ этимъ способомъ. А нынче у господъ денегъ не стало; купца не объегоришь, да и мужикъ не глупъ, коли у него деньги есть. Такъ вотъ онъ наше общество голозадое и обошелъ; мы тутъ и попались. Горлодёровъ-то нынче много завелось на сходѣ; всякому самовара хочется. У него, у Сергѣя-то Владимірыча болото языкомъ змѣинымъ вдоль всей волости прошло. Ни къ чему оно кромѣ нашихъ деревнюшекъ не притыкается. Ну, намъ и навязалъ. Ловокъ былъ, ловокъ и остался. Ужъ коли вельможъ государевыхъ объегоривалъ, такъ наше общество вшивое и Богъ велѣлъ.

— А Савенковъ-то, что за человѣкъ?

— Савенковъ! громыхнулъ всѣмъ своимъ барабаномъ Семенъ Кирилычъ, выпрямился, встряхнулся молодецки, и даже глаза по старинному бойко у него заблистали и забѣгали при этомъ имени: — Савенковъ-то! Это, братецъ ты мой, умственный человѣкъ! Это, братецъ ты мой, такой человѣкъ по уму — день бѣлый. Пронзительный умомъ. Онъ и тебя, и меня, и общество наше, и заводы, и лѣса, все скарманитъ; а ты только спасибо скажешь. Вотъ какой это человѣкъ!

— Хорошій мужикъ! отозвался сынъ, надъ чѣмъ-то копошившійся въ углу.

Мнѣ показалось, что окрестная молодежь не безъ симпатіи и уваженія относится къ этому Савенкову.

— Теперь вы сами извольте посудить, съ трудомъ понижая свой могучій голосъ, продолжалъ повѣствовать Барабанъ: — Этакій онъ человѣкъ, что всѣ Краснопуповскія имѣнія въ его рукахъ; всѣ Опочинскія, не одного Сергѣя Владимірыча, а и сродственниковъ всѣхъ, у того же Савенкова въ рукахъ. Изъ болота, батюшка, изъ нашего-то болота, мертвое вѣдь мѣсто съ измалѣтства вамъ извѣстно, теперь онъ, желѣзо, да чугунъ, глину какую-то фарфоровую, да Христосъ его знаетъ, чего не выжимаетъ. Ну какъ же онъ изъ глупаго, дурня мужика, изъ общества нашего горлодраннаго не выжметъ своей пользы? Мужикъ нонѣ глупъ сталъ. Который прежде былъ поумнѣе — нонѣ того міроѣдомъ зовутъ: не надо, говорятъ, его. Не слушаютъ. Вотъ примѣромъ, у меня кабакъ былъ; ленъ я скупалъ тоже; у Амельяныча — лавка, тоже торговлей онъ сталъ распространяться. А по нынѣшнимъ порядкамъ порѣшить пришлось. Вотъ оно что.

— Отчего же?

— А оттого же: говорятъ, мы міроѣды; народъ обижаемъ. На заводчинѣ они, у этого самого, Савенкова, ума набрались. Два кабака уничтожили, торговлю притѣснили. Молодой-то народъ льстится на новое; думаетъ: лучше ленъ какимъ-то товариществамъ прямо въ Питеръ на биржу сбывать, либо въ новой лавкѣ отъ заводчины товары покупать. Барышнѣе. Слова нѣтъ. Да какъ бы барышъ-то не вскочилъ въ убыточекъ. Вы это понимаете, куда ведетъ-то? а? понимаете линію-то эту?

Я ничего не понималъ. Возбужденный Барабанъ совсѣмъ шопотомъ, хотя отъ его шопота гулъ по всей горницѣ расходился, пояснилъ:

— Это что бы мужика умнаго, значитъ, укротить, ходу ему не дать. Дураковъ-то легче будетъ подъ себя сгресть. Вотъ онъ какой умственный человѣкъ, этотъ Савенковъ! До женщинъ прорва, да еще съ Сергѣемъ Владиміровичемъ связался. Господи прости наши прегрѣшенія!

И старикъ сталъ сердито креститься.

II.

Перфилью Тарасовичу Савенкову было тогда около 35 лѣтъ, но казался онъ гораздо старше. Правда, его большіе черешневаго цвѣта глава были свѣжіе, бойкіе; но его даже и въ 25 лѣтъ не считали за молодого человѣка, какъ мнѣ разсказывали; такой онъ былъ серьезный, огромный, неуклюжій, тяжеловѣстный, неукладистый. Сядетъ — вездѣ ему, какъ будто, тѣсно; того и гляди кого-нибудь нечаянно съ мѣста сдвинетъ ножищей или задѣнетъ руками, которыя любилъ, то запихивать въ отвислые карманы своего пиджака, то вытаскивать оттуда. И вытаскивалъ онъ ихъ не безъ труда, потому что, его мускулистымъ рукамъ было въ карманахъ, очевидно, тѣсно, особенно большому пальцу правой руки, расплюснутому на какой-то работѣ, и глубокимъ шрамомъ, точно черной шелковинкой, перетянутому вдоль по ногтю. Круглая, какъ арбузъ, полысѣвшая съ широкаго лба голова, плотно всаженная въ могучія плечи, даже на этихъ богатырскихъ плечахъ, казалась огромною. Объемистая была голова, и чего, чего въ нее, кажется, не уложено! Да и было порядкомъ уложено: онъ и на медицинскомъ факультетѣ курсъ кончилъ, и технологъ былъ патентованный, и въ естественныхъ наукахъ, говорятъ, собаку съѣлъ, и механикой занимался. И все-таки еще надо полагать въ ней много празднаго мѣста оставалось, ибо онъ читалъ и штудировалъ всѣ новѣйшія сочиненія, хотя работалъ на заводахъ съ утра до ночи. Его воловье здоровье позволяло ему пренебрегать сномъ. Мозгъ у него былъ съ перегородками; свѣдѣнія у него укладывались каждое на свое мѣсто, и когда въ чемъ являлась потребность, онъ безъ замедленія извлекалъ требуемое, зная, гдѣ его взять. Но даромъ, безъ опредѣленной цѣли онъ ни себя, ни своей кладовой не безпокоилъ; онъ былъ мало разговорчивъ, да и некраснорѣчивъ. Онъ часто употреблялъ выраженія несвойственныя великорусскому языку, предлогъ за ставилъ туда, гдѣ его совсѣмъ не надо: «Онъ мнѣ говорилъ за дрова», «онъ за меня сказалъ». Что означало: «онъ мнѣ говорилъ о дровахъ»; «онъ сказалъ обо мнѣ. Вмѣсто назвать всегда говорилъ наименить; вмѣсто загнуть — зачепить; вмѣсто шитье — пошитье вмѣсто отстали откарасакмили; гадка вмѣсто дума, помышленіе. Когда надо было сказать не знаю, не могу сказать, онъ басомъ выпаливалъ: не скажу, и т. д. Эта гадка, какъ слово весьма неблагозвучное и „не скажу“, всегда сбивали съ пониманіи его рѣчей, великоруссовъ, среди которыхъ ему приходилось жить.

Глядѣлъ онъ, какъ и говорилъ, простовато, даже, можно сказать, придурковато, что не мало содѣйствовало расположенію къ нему мѣстной интеллигенціи, и довѣрію, которое питали къ нему всѣ власти, начиная отъ станового и отца духовнаго, и кончая исправникомъ и товарищемъ прокурора. Въ началѣ его нѣсколько подозрительно обнюхивали; но убѣдясь, что если онъ, невзирая на свою простоватость и, „шельмецъ“, какъ любовно опредѣлялъ его въ началѣ знакомства Сергѣй Опочинъ, что если онъ и „прорва“, какъ въ порывѣ нѣжной благодарности за его успѣшную дѣятельность по заводамъ отзывался о немъ его хозяинъ старикъ Краснопуповъ, то „шельмецъ“ и „прорва“ онъ отнюдь не въ смыслѣ политико-экономически-соціальномъ, а только въ очень благонамѣренномъ смыслѣ наживы. Деньги онъ умѣлъ изо всего выворачивать. Лѣсъ на срубъ Краснопуповъ купитъ, онъ ему бревна и плашки въ Англію сплавитъ, и неожиданно для хозяина тройную цѣну пріобрѣтетъ. Пни гніютъ въ болотѣ, онъ посреди болота поставитъ какіе-то сараи съ печами, станетъ поджаривать пни и изъ пней въ кубышки и бочки разные продукты наливать, за которые деньги выручитъ большія. Станетъ рыться въ болотныхъ лужахъ, подернутыхъ красной ржавчиной, и такія неистощимыя вороха желѣзныхъ бобовъ оттуда извлечетъ, что Краснопуповъ, хоть новый заводъ строй. И непремѣнно построитъ, потому что прибыльно. Глинистую гору, отъ которой, какъ отъ козла, ни шерсти ни молока, вдругъ по частямъ станетъ на барки грузить, и слышно, гдѣ-то около Питера гора начинаетъ въ тончайшій фарфоръ превращаться. Пески сыпучіе въ зеркала передѣлываетъ. Словно онъ землю насквозь видитъ. Все, что у него подъ руками, забираетъ. Все, что за моремъ выдумаютъ другіе — примѣняетъ. И торфъ, и песокъ, и элекричество, и машины, и сжатый воздухъ, и динамитъ, все это у него въ дѣло идетъ, и идетъ такъ чудно, что даже такія блестящія и занятныя вещи, какъ электричество, телефоны, и проч., въ общей совокупности и примѣненіи, какъ будто, и не блестящія изобрѣтенія, а самая заурядная рабочая сила. Простота необыкновенная во всемъ, какъ и въ немъ самомъ.

Оттого его Опочинъ и называлъ шельмецомъ; любя называлъ, потому что слѣдилъ за нимъ, съ самаго его появленія и любовался его дѣятельностію. А Краснопуповъ старикъ, звалъ „прорвой“, потому что жалованье онъ требовалъ громадное. И чуть что новое выдумаетъ, сейчасъ прибавку, да еще участіе въ барышахъ.

— Что я на тебя даромъ что ли работать стану? говорилъ онъ Краснопупову. Даромъ-то я бы лучше къ отцу пошелъ работать. Да заработокъ у него малъ. Онъ хуже тебя — кремень.

Краснопуповъ соглашался, что, дѣйствительно, сухая ложка ротъ деретъ, увѣренный, что Перфилій смачную кашу заваритъ.

Сначала, Краснопуповъ недовѣрчиво относился къ такой новой системѣ. Для него по древней привычкѣ было сподручнѣе, чтобы прикащикъ умѣлъ „пользоваться“, не безпокоя хозяина жалованьемъ. Но умный старикъ скоро освоился съ новыми порядками, тѣмъ болѣе, что Савенковъ больше съ Власомъ, сыномъ Краснопупова дѣло имѣлъ. Во время своихъ заграничныхъ бѣдствованій Власъ и познакомился съ Савенковымъ, который работалъ тогда на какой-то бельгійской фабрикѣ.

Сословія онъ былъ мѣщанскаго. Отецъ у него — тоже „шельмецъ“ въ своемъ родѣ — жилъ въ Украйнѣ, и занимался хозяйствомъ на своемъ хуторѣ.

Старикъ Савенковъ выпивалъ безъ малаго четверть ведра водки въ день, а въ экстренныхъ случаяхъ и больше и, даже въ этихъ экстренныхъ случаяхъ, не бывалъ пьянъ; много-много, что рожа у него къ вечеру раскраснѣется, да раньше онъ спать ляжетъ. Деньги у него водились изрядныя; хуторъ былъ не многоземельный, но по хозяйственному, богатѣйшій; такъ всякая благодать и претъ изъ земли. Онъ былъ богаче многихъ первогильдейскихъ купцовъ, хотя торговлей пренебрегалъ, предпочитая земледѣліе. Даже купеческаго свидѣтельства не выправлялъ, числился въ мѣщанахъ, и вообще жилъ по мужицки.

Хозяйствовалъ онъ тоже шельмовато. Придетъ къ нему, напримѣръ, мужикъ въ самую горячую пору наниматься.

— Сколько берешь? спроситъ старикъ Савенковъ.

— Да сорокъ-то копеекъ на день положьте, батюшка, запроситъ мужикъ.

А Тарасъ на него сердито глаза выпучитъ, за такой запросъ всякими недобрыми прозвищами обзоветъ. „Дармоѣдъ! дескать, какая твоя работа на сорокъ копеекъ въ этакую пору? вѣдь дѣло-то горитъ, а ты сорокъ копеечекъ“.

Мужикъ опѣшитъ. И если вытаращенные глаза Тараса, рабочей способности въ мужикѣ болѣе, какъ на 40 коп. въ день не усмотрятъ, то обыкновенно мужику приходится, поджавъ хвостъ, удалиться. Если же въ мужикѣ есть сила и прокъ, то Тарасъ ему говоритъ:

— Ну, какую я съ тебя могу объ этакую пору за 40 коп. работу спрашивать, фуфлыга ты арзамаская! Ты цѣну настоящую проси, я и взыскивать съ тебя буду по настоящему. А то 40 копеечекъ! На 40-го копеечекъ ты у меня только напакостишь. А не то что.

Тарасъ Савенковъ, когда распорядокъ хозяйства позволялъ, работалъ самъ въ полѣ и зачастую ѣлъ вмѣсгѣ съ рабочими. Только пилъ всегда дома. „А то я имъ соблазнъ одинъ, говаривалъ онъ: — слабы они супротивъ меня“.

Слабыхъ онъ вообще не любилъ. Въ себѣ онъ сокрушался одной слабостью: въ граматѣ былъ не силенъ. Но хоть и въ силу великую, а каждое воскресенье, придя отъ обѣдни, прочитывалъ нумеръ „Сына Отечества“, который получалъ отъ сосѣда. О политикѣ и о томъ, что прочитывалъ, онъ не любилъ говорить, но думалъ о прочитанномъ на досугѣ, и нерѣдко на практикѣ оказывалось, что нетолько думалъ, но и дѣлалъ здравые выводы.

Судовъ, тяжебъ и всякаго „стрекулянья“, какъ онъ выражался, Тарасъ не терпѣлъ. Готовъ былъ скорѣй „поплатиться, чѣмъ судиться“, и этимъ нѣкоторые пользовались. Но когда его раза три окончательно вывели изъ терпѣнія неправильными рѣшеніями, онъ самъ сталъ являться защитникомъ своихъ дѣлъ на судѣ, и обыкновенно выигрывалъ. Единственнаго своего сына, Перфилья, онъ дома обучалъ какъ слѣдуетъ, а по 12-му году свезъ въ Москву, опредѣлилъ въ гимназію на полный пансіонъ. Мальчикъ учился хорошо, но интерната выносить не могъ, и изъ четвертаго класса написалъ отцу, что жить болѣе въ гимназіи не можетъ, а ходить на лекціи и вообще учиться будетъ. Отецъ ласково отвѣчалъ ему, что онъ никакихъ препятствій къ тому, чтобы сынъ не жилъ въ гимназіи не имѣетъ, но что и денегъ на проживаніе приватное ему давать не будетъ. На такое дѣло не припасъ, такъ ужь ты самъ какъ-нибудь».

Это, однако, не помѣшало сыну выполнить свое намѣреніе, которое онъ сообщилъ отцу, твердо его обдумавъ. Перфилій помѣстился на жительство въ углу у сапожника, учился въ гимназіи, давалъ уроки, лѣтомъ находилъ мѣсто въ отъѣздъ, и пробился-таки въ университетъ на медицинскій факультетъ. Кончивъ курсъ успѣшно, онъ, однако, менѣе года занимался практикой. Онъ находилъ, что медицинская практика недобросовѣстное дѣло, при настоящемъ несовершенствѣ медицинской науки. Запасшись медицинскими знаніями и недовѣріемъ къ состоятельности ихъ основъ, онъ сталъ заниматься естественными науками, потомъ технологіей, и, кончивъ курсъ въ технологическомъ институтѣ, поѣхалъ за-границу. Для этой поѣздки онъ занялъ у отца 500 руб. Отецъ далъ деньги охотно, но взялъ росписку на срокъ и пресерьёзно наказывалъ, прощаясь:

— Ты смотри, Перфилій, не надуй. Я, знаешь, не люблю. Уважилъ тебя, а ты не нагрѣй.

Сынъ обнадежилъ отца, что не нагрѣетъ, и отецъ былъ спокоенъ.

Перфилій подсмѣивался надъ скупостью отца, отецъ подсмѣивался надъ его ученостью, покуда онъ изъ нея не умѣлъ путныхъ грошей выколотить. Но встрѣчались они всегда дружно, по-братски, говорили другъ другу ты, оба вѣровали другъ въ друга и питали, каждый по своему, взаимное уваженіе.

За-границей, въ Бельгіи, Перфилій изучалъ практически механическое дѣло, работалъ сначала поденьщикомъ, а потомъ и дешевенькое мѣсто нашелъ. Тамъ съ нимъ и встрѣтился Власъ Краснопуповъ, пригласившій его въ Россію служить на отцовскихъ заводахъ. Перфилій, какъ и отецъ, не любилъ вздорнаго жалованья, чтобы не выходило вздорной работы. Власъ имъ дорожилъ, довѣрялъ ему больше, чѣмъ себѣ, обращался съ нимъ, какъ съ товарищемъ. Савенковъ же былъ съ нимъ сухъ, холоденъ и только изрѣдка насмѣхался надъ его спекулятивными предпріятіями. Власъ даже какъ будто заискивалъ у Перфилья Тарасыча; онъ любилъ въ бесѣдѣ съ нимъ вызывать воспоминанія о далекомъ прошломъ и возвращаться къ помысламъ и принципамъ, ставшимъ для него, Власа, тоже прошлымъ, но еще дорогимъ. Савенковъ при этихъ воспоминаніяхъ оставался сухъ, холоденъ и неотзывчивъ, а когда молодой Краснопуповъ, движимый не то теплотой воспоминаній, не то желаніемъ доставить удовольствіе технологу, предложилъ при заводахъ учредить нѣкоторую ассоціацію труда и капитала такъ, чтобы и онъ, Савенковъ, въ качествѣ управляющаго, и всѣ рабочіе, не жалованье, а извѣстный процентъ съ прибылей получали, то Перфилій даже посмѣялся надъ простотой молодого милліонера.

— А нутка попробуй, сказалъ Савенковъ: — а я вотъ становому Извѣтову сообщу, что ты ассоціацію, фаланстеръ собираешься вводить. Извѣтовъ ужъ давно ищетъ такихъ словечекъ: никто ихъ не понимаетъ, а доблесть становыхъ они возвышаютъ.

Вѣчно занятый заводской работой, Савенковъ, конечно, мало удѣлялъ времени обществу, но когда удѣлялъ, то былъ пріятенъ и ни въ чемъ отъ другихъ не отставалъ. Его уважали, видя въ немъ человѣка способнаго быстро нажиться. Пить онъ, правда, не пилъ; танцовать, конечно, не умѣлъ, но въ карты былъ не прочь и вистикъ составить, и завинтить, и постучать. Иногда чудесныя пѣсни украинскія пѣлъ. Жилъ онъ по своему доходу, свинья-свиньей, какъ выражался становой приставъ, жившій, по своимъ доходамъ, конечно, очень роскошно. Но заѣзжимъ на заводъ именитымъ лицамъ всегда были готовы и водочка, и закусочка, и сытный обѣдъ съ добрымъ виномъ, и даже мягкія постели съ очень грубымъ бѣльемъ, но безъ идоловъ. Угощенья, говорятъ, онъ относилъ на хозяйскій счетъ и, слѣдовательно, все-таки въ существѣ оставался сквалыгой и скрягой. Но это даже ему въ достоинство, по зрѣломъ разсужденіи, ставили: бережетъ, дескать, копейку и, того гляди, развернется, всѣ Краснопуповскіе заводы подъ себя заберетъ! Подозрѣвали даже, что онъ, кромѣ жалованья, хапаетъ съ заводовъ. Это еще болѣе возвышало его въ глазахъ интеллигенціи и властей, ибо это было имъ родственно и понятно. Это закругляло ихъ представленіе о пріятности и доброкачественности технолога, который съ одной стороны, всю современную науку въ карманѣ носитъ, съ другой — охранитель преданій добраго стараго времени. А что живетъ свинья-свиньей, такъ на что ему, мѣщанинишкѣ, жить-то лучше. Тоже нѣкоторымъ образомъ охраненіе преданій. За то деньжищъ ужь и теперь — прорва. Ученостью своею онъ никому глазъ не мозолилъ, держалъ ее для своего обихода. Даже, какъ сказано, былъ простоватъ и некраснорѣчивъ. Книгъ читалъ множество, но тоже такъ, что никому этого не было видно. Какъ отецъ своей водкой, Перфилій своей ученостью, никого въ соблазнъ вводить не любилъ.

Голосъ у него былъ южный, чудесный и, хотя не каждое воскресенье, но онъ любилъ пѣть на клиросѣ и даже изъ заводской молодежи и дѣтей хоръ составилъ, который во время обѣдни пріятно сглаживалъ впечатлѣніе, производимое на молящихся сопѣньемъ отца Игнатія. Отецъ Игнатій, сознававшій недостатки своего носа, былъ за это, а также и за обильныя угощенья во время приходскихъ и другихъ праздниковъ, весьма признателенъ Перфилью Тарасовичу, онъ его даже милостивцемъ иногда величалъ, потому что Перфилій изъ доходовъ заводскихъ много содѣйствовалъ украшенію храма Божія. Въ этомъ его самъ Федулъ Краснопуповъ поощрялъ.

Съ рабочими Савенковъ обходился сурово. Платилъ жалованье хорошее: рабочіе при немъ поправились, и въ сберегательной кассѣ, ими самими по инціативѣ технолога, устроенной, копеечку имѣли. Дѣтей имъ не приходилось рано посылать на работу и можно было дольше держать въ школѣ. Жалованье платилъ нешуточное, но и вздорной работы не терпѣлъ. Чтобъ у него всякій по линіи своей валомъ валилъ, а не то не прогнѣвайся. Онъ разговаривать не охотникъ былъ. Мужикъ сколько не лопочи — у мужика лопоты въ утробѣ много — а коли Перфилій Тарасовичъ слово скажетъ, такъ вся лопота въ мужикѣ замретъ, инда попятится.

Не взирая на его суровость рабочіе его любили. Молодежь любила больше чѣмъ старики, а больше всего любили его шемела, какъ онъ называлъ дѣтей — труха, въ которой, много сору и пустоцвѣту, за то и здоровыхъ сѣмянъ много. Только знай, какъ съ трухой обращаться и на какую почву кинуть. Дѣти его любили. Дѣти были сильнѣе его, вся его суровость и строгость пропадала въ присутствіи дѣтей, они дѣлались почти его тиранами; онъ съ ними шутилъ, балагурилъ. Онъ не могъ пройти мимо ребенка, чтобъ не приласкать его, или не улыбнуться ему по крайней мѣрѣ, и въ этой улыбкѣ исчезала, какъ это не странно — и его простоватость, и его старообразіе. Онъ становился даже какъ будто моложе своихъ лѣтъ, и лицо свѣтилось умомъ и любовью, словно онъ сбрасывалъ какую то личину, которую надѣвалъ при взрослыхъ. Маленькія рученки сдергивали эту личину и сопротивляться имъ онъ либо не умѣлъ, либо не смѣлъ. Можетъ быть, по этой своей слабости онъ и на заводѣ дѣтей роботать не допускалъ. Слонообразная нескладная фигура его на забаву дѣтей выказывала чудо ловкости, когда онъ принималъ участіе въ ихъ играхъ. И иногда изъ этого выходили смѣшные и конфузившіе даже его нѣкоторымъ образомъ qui-pro-quo.