БдЧ 1840 (ДО)

ЖИЗНЬ И ПРИКЛЮЧЕНІЯ АНГЛІЙСКАГО ДЖЕНТЛЬМЕНА МИСТЕРЪ НИКОЛАЯ НИКЛЬБИ, СЪ ПРАВДИВЫМЪ и ДОСТОВѢРНЫМЪ ОПИСАНІЕМЪ УСПѢХОВЪ и НЕУДАЧЪ, ВОЗВЫШЕНІИ И ПАДЕНІИ, СЛОВОМЪ ПОЛНАГО ПОПРИЩА ЖЕНЫ, ДѢТЕЙ, РОДСТВЕННИКОВЪ, И ВСЕГО ВООБЩЕ СЕМЕЙСТВА, ОЗНАЧЕННАГО ДЖЕНТЛЬМЕНА *.

Романъ Г. Диккинса (Boz).

THE LIFE AND ADVENTURES OF NICHOLAS NICKLEBY, Containing a faithful account of the fortunes, misfortunes, uprisings, downfallins, and complete earner of the said Nickleby’s family. By Boz (Mr. Dickens). London, 1859, 8vo. 2 vols.

Нѣкогда, въ самомъ темномъ и туманномъ углу дивоншейрскаго графства, жилъ достойный джентльменъ, по имени Годфри Никльби. Вдругъ вздумалось этому джентльмену жениться. Онъ тогда былъ бѣденъ, да и не молодъ; претендовать на богатую невѣсту не могъ, и потому призналъ за полезное сочетаться: бракомъ съ своей старинной благопріятельницей, съ которой онъ давно уже жилъ душа въ душу. Такъ иногда два страстные игрока, не имѣя гроша въ карманѣ, садятся за карты, не длятого, чтобы обыграть другъ друга, я просто чтобъ посмотрѣть, кому повезетъ счастіе. Такъ нѣкогда два мавританскихъ рыцаря, — то-то были рыцари! — безъ всякаго повода къ ссорѣ, вызывали другъ друга на драку, изъ любопытства, кто останется побѣдителемъ.

Не смотря на огромное народонаселеніе Лондона, гдѣ мистеръ Никльби учредилъ свое мѣстопребываніе, онъ не находилъ въ немъ ни одного дружескаго лица: смотрѣлъ смотрѣлъ, искалъ искалъ, — все по пустому! только разбаливались глаза, да изнывало сердце; и, уставши отъ поисковъ, добрый мистеръ Годфри, для отдыху глядѣлъ на сѣрую картину своего домашняго быту.

Къ числу предметовъ, которые утѣшали бѣднаго Годфри въ этомъ домашнемъ быту, принадлежали два сына, Ральфъ и Николай. Оба они воспитывались въ одномъ училищѣ, оба слыхали отъ матери однѣ и тѣ же наставленія, какъ тяжело ихъ отцу отъ бѣдности, и какъ напротивъ всѣ кланяются ихъ богатому дѣду: однако жъ это не сдѣлало мальчиковъ похожими другъ на друга. Младшій, Николай, остался на цѣлую жизнь уступчивымъ, скромнымъ, болѣе всего любилъ сельскую тишину и свое спокойствіе; старшій, Ральфъ, напротивъ вывелъ изъ материнскихъ нравоученій такое заключеніе, что на свѣтѣ нѣтъ ничего благороднѣе денегъ, что онѣ источникъ жизни, счастія и силы, и что умному человѣку нечего затрудняться въ выборѣ путей, ведущихъ къ такому чудесному источнику. Мало того: прилагая эту теорію къ практикѣ, Ральфъ еще въ школѣ, началъ заниматься банкирскими дѣлами, которыя враги банкировъ называютъ ростовщичьими. Сперва онъ давалъ взаймы своимъ товарищамъ перья и бумагу на короткіе сроки; потомъ операціи его распространились до мѣдныхъ денегъ, и тутъ онъ сталъ уже дѣлать довольно выгодные обороты. Вексельный уставъ, у него былъ простъ: четыре гроша за грошъ и капиталъ съ процентами долженъ быть выплаченъ непремѣнно въ субботу, когда бы ни былъ сдѣланъ заемъ, въ понедѣльникъ или въ пятницу. Это чрезвычайно облегчало всѣ расчеты и отклоняло всякія недоразумѣнія.

Наконецъ въ положеніи бѣднаго Готфри Никльби поисшолъ переворотъ! богатый дѣдушка, о которомъ говаривала его супруга, отправился съ сего свѣта на оный, оставивъ достойному джентльмену все свое имѣніе, которое достойный джентльменъ, умирая въ свою очередь черезъ годъ послѣ дѣда, оставилъ сыновьямъ своимъ, а именно, Ральфу три тысячи фунтовъ стерлинговъ наличными, а Николаю тысячу фунтовъ да аленькую ферму.

Сдѣлавшись независимыми, братья пошли по разнымъ дорогамъ. Николай, слѣдуя своей склонности къ тишинѣ, остался въ деревнѣ, женился на дочери бѣднаго сосѣда, нажилъ сына да дочь, но прожилъ почти все свое состояніе.

— Ахъ, какой ты безпечный! сказала ему жена: сыну нашему девятнадцать лѣтъ, дочери четырнадцать: чѣмъ они будутъ жить? почему ты объ этомъ не думаешь? отчего не пустишся въ спекулаціи?

— Оттого, мой другъ, отвѣчалъ Николай своимъ протяжнымъ тономъ: оттого что, если мы, черезъ какую-нибудь спекуляцію, лишимся послѣднихъ остатковъ состоянія, то я умру съ горя.

Но мистрисъ Никльби приставала къ мужу, не давала ему покою, указывала на одну прекрасную спекуляцію. Мужъ послушался и разорился.

— Завтра выгонятъ насъ изъ дому, въ которомъ мы живемъ двадцать лѣтъ! сказалъ мистеръ Никльби: завтра отнимутъ у меня всѣ эти вещи, изъ которыхъ многія съ дѣтства были со мною!

Мистеръ Никльби обнялъ жену и дѣтей, прижалъ каждаго по очереди къ своему горячему сердцу, зарыдалъ, и упалъ на подушки. Черезъ нѣсколько минутъ домашніе замѣтили въ немъ признаки помѣшательства, потому что онъ началъ говорить о добротѣ и великодушіи своего брата. Но скоро этотъ бредъ прекратился: мистеръ Никльби торжественно благословилъ свое семейство, поручилъ всѣхъ Богу, и, улыбаясь, сказалъ, что ему хочется спать. Это былъ смертный сонъ.

Между-тѣмъ братъ его Ральфъ жилъ въ Лондонъ. Говоря отчетисто, — такъ-какъ нынче отъ авторовъ требуютъ «отчетистости» — мудрено сказать, чѣмъ онъ тамъ занимался. Онъ не былъ, ни купцомъ, ни банкиромъ, ни маклеромъ, ни нотаріусомъ, ни зубнымъ врачемъ, ни содержателемъ справочнаго мѣста, ни стряпчимъ. Однакожъ, по всѣмъ признакамъ, онъ дѣлалъ какія-то дѣла, потому что на двери его квартиры была мѣдная досчечка съ надписью «Контора», а въ одной изъ комнатъ, въ самой тѣсной и темной, съ осьми до пяти часовъ утра, каждый день сидѣлъ на жесткомъ и безпокойномъ стулѣ блѣдный человѣкъ среднихъ лѣтъ, который всегда имѣлъ перо за ухомъ, когда отворялъ двери для приходящихъ. Жительство Ральфа Никльби значилось подлѣ Гольденъ-Сквера, въ части города, гдѣ живутъ очень немногіе дѣловые люди; это главное убѣжище иностранцевъ, артистовъ и разныхъ другихъ джентльменовъ, которые не принадлежатъ Къ почтенному сословію богачей или, по своему положенію въ чужомъ городѣ; часто нуждаются въ деньгахъ и бываютъ доведены до необходимости занимать ихъ. Вокругъ Гольденъ-Сквера поселились скрыпки, віолончели, арфы, фортепіано и всѣ духовые инструменты опернаго оркестра. Въ лѣтній вечеръ, когда окна домовъ раскрыты, группы достойныхъ любителей изящнаго прохаживаются по скверу, наслаждаясь безденежно звуками поющихъ голосовъ и играющихъ инструментовъ. Табакъ и мелодія, сигарки и віолончели, нѣмецкія трубки и англійскія флейты, составляютъ чудный концертъ: это страна пѣнія и куренія, страна восторговъ отъ гармоніи и тошноты отъ табачныхъ затяжекъ.

Сказать по совѣсти, такого мѣста нельзя назвать очень удобнымъ для важныхъ занятій; однако жъ Ральфъ Никльби жилъ тутъ нѣсколько лѣтъ и не жаловался на неудобства. Это еще болѣе возбуждало любознательность умовъ, которые имѣютъ привычку заглядывать въ чужіе дома и карманы. Не подлежало сомнѣнію, что у Ральфа куча денегъ. Впрочемъ, онъ не принималъ у себя гостей, и самъ не ходилъ ни къ кому въ госта: поэтому образъ его жизни и родъ занятій, на зло любознательнымъ головамъ, оставались непроницаемой тайною.

Однажды мистеръ Ральфъ Никльби сидѣлъ въ своей комнатѣ, совсѣмъ одѣтый и готовый итти со двора. Опишемъ его наружность. Онъ былъ человѣкъ средняго росту, лѣтъ подъ шестьдесятъ, но крѣпкій сложеніемъ, не то чтобы толстый или худой, а такъ, — какъ говорятъ, коренастый. Волосы у него были сѣрые, лицо все въ морщинахъ, глаза острые и лукавые. Костюмъ его состоялъ изъ суконной куртки, зеленаго бутылочнаго цвѣту, сверхъ синяго фрака, изъ бѣлаго жилета, темносѣрыхъ панталонъ и большихъ сапоговъ съ кисточками. Углы ворота бѣлой рубашки, выглядывая изъ-за галстуха, рисовались на желтыхъ морщинистыхъ скулахъ, а тяжелая золотая цѣпочка висѣла изъ-подъ фрака, начинаясь у часовъ съ репетиціей въ карманѣ мистера Никльби и оканчиваясь у двухъ маленькихъ ключиковъ, изъ которыхъ одинъ принадлежалъ къ этимъ самымъ часамъ, а другой къ нѣкоторому патентованному замку:

И такъ мистеръ Никльби сидѣлъ въ своей комбатѣ. Передъ нимъ стояла конторкѣ, за конторкою было окно. Погрузясь въ глубину мягкихъ креселъ, онъ смотрѣлъ, сквозь Нечистыя стекла окна, на скверъ, находившійся передъ домомъ. Удивительная вещь эти лондонскіе скверы! Обгородили небольшую площадку земли, за которою никто не погнался, потому-что она не Годилась подъ строеніе; оставили на ней первобытную растительность почвы, не заковали ее въ мостовую, и вотъ вамъ скверъ!

Зачѣмъ же мистеръ Ральфъ Никльби смотрѣлъ на такой неинтересный предметъ? что онъ въ немъ видѣлъ? откуда это вниманіе, съ которымъ онъ устремилъ глаза на обломанную сосну? да, откуда это глубокое вниманіе, какого онъ не удостоилъ бы и самое рѣдкое заморское растеніе? О! повѣрьте, мысли стараго Никльби были такъ же далеко отъ сквера, какъ ваши теперь отъ Бразиліи!

Наконецъ глаза его поворотились въ лѣвую сторону и остановились на окнѣ, въ деревянной перегородкѣ, гдѣ было видно блѣдное лицо конторщика.

— Который часъ, Ноггсъ?

— Половина третьяго.

— Странно! Метью Попкеръ обѣщалъ прислать ко мнѣ въ два часа отвѣтъ по дѣлу о взысканіи долгу съ Роддля, а отвѣта нѣтъ до-сихъ-поръ! Мнѣ пора бы итти.

Въ эту минуту зазвенѣлъ колокольчикъ.

— Вотъ наконецъ! вскричалъ мистеръ Никльби: поди, Ноггсъ, возьми письмо и подай скорѣе.

Блѣдное лицо исчезло въ окнѣ перегородки и черезъ нѣсколько секундъ явилось снова передъ Ральфомъ, со всѣми прочими принадлежностями особы Ньюмена Ноггса.

Ньюменъ Ноггсъ былъ человѣкъ очень высокаго росту, но сухой, тощій и съ косыми глазами, изъ которыхъ одинъ вовсе не двигался. Красный носъ обнаруживалъ склонность Ниггса къ горячимъ напиткамъ, а всклоченные волосы и суетливыя ухватки заставили бы всякаго невольно подумать, что, вѣрно, мистера Ньюмена недавно поколотили и онъ еще не успѣлъ оправиться; но это подозрѣніе опровергалось особеннымъ видомъ и качествомъ его изношеннаго платья, которое было такъ мало и узко и держалось на Ноггсѣ такимъ небольшимъ числомъ пуговицъ, что ему надо было сохранять примѣрное спокойствіе духа и не придаваться никакимъ размашистымъ движеніямъ, чтобы въ цѣлости удерживать на себѣ это платье.

Исторія Ньюмена Ноггса нѣсколько темновата: говорили, что онъ прежде былъ человѣкомъ зажиточнымъ, ѣздилъ на лихихъ лошадяхъ, держалъ отличныхъ собакъ, и щегольски одѣвался; но собаки и лошади, друзья и любовницы разорили его, платежъ процентовъ заимодавцамъ надѣлъ на него нищенскую суму, а параличъ довершилъ остальное. Мистеръ Ральфъ Никльби обыкновенно говорилъ, что Ноггсъ попалъ сперва въ дураки, а потомъ въ нищіе. «Я — это его собственныя слова — я, взялъ его къ себѣ изъ человѣколюбія. Онъ придерживается рюмочки и немножко глуповатъ, но всё-таки годится отворять двери приходящимъ въ мою контору».

— Вотъ письмо! сказалъ Ноггсъ, остановясь неподвижно передъ хозяиномъ, между-тѣмъ какъ тотъ, съ жадностью ястреба, схватилъ пакетъ и готовился разломить печать. Пакетъ былъ съ траурною каемкою, черной печатью и съ адресомъ женской руки; на углу были выставлены буквы «H. Н».

— Что за дьявольщина? проворчалъ нахмурившись мистеръ Никльби: однако жъ эта рука мнѣ знакома. Ужъ не умеръ ли брать?

Ньюменъ взглянулъ на него какимъ-то особеннымъ образомъ; казалось, что по тонкимъ губамъ его пробѣжала улыбка.

— Если точно скончался вашъ братъ, такъ это, я думаю, будетъ вамъ непріятно.

— А почему же, сэръ? спросилъ Ральфъ съ неудовольствіемъ.

— Потому-что вы не любите никакихъ сюрпризовъ: вотъ и все!

Мистеръ Никльби еще повертѣлъ письмо и рукахъ, потомъ распечаталъ, прочелъ, доложилъ въ карманъ, и сталъ стучать пальцами по конторкѣ. Во все это время Ноггсъ стоялъ съ беззаботнымъ видомъ и смотрѣлъ — Богъ знаетъ куда, потому что онъ такъ умѣлъ дѣйствовать своимъ подвижнымъ глазомъ, что онъ дѣлался совершенно сходенъ съ косымъ, и тогда не было никакой возможности отгадать, на что смотритъ Ньюменъ.

— Такъ и есть! я этого ожидалъ! сказалъ про себя мистеръ Никльби.

— А дѣти, живы? подхватилъ Ньюменъ, угадавъ его мысль.

— Вѣроятно, отвѣчалъ Ральфъ разсѣянно.... Да, да! Живы оба, прибавилъ онъ, опомнившись и взглянувъ на конторщика: живы оба.... и сынъ и дочь, и вдова также жива и всѣ они здѣсь, въ Лондонѣ, Ньюменъ.

Ньюменъ началъ пощелкивать пальцами — одна изъ многихъ привычекъ, которыя отличали этого человѣка и дѣлали изъ него какое-то странное существо. Никльби всталъ, заложилъ руки на спину, и началъ прохаживаться по комнатѣ, повидимому не замѣчая, что Ноггсъ стоитъ тутъ же.

— Чего ты дожидаешься? пошелъ вонъ! вскричалъ онъ наконецъ, посмотрѣвши на Ноггса съ такимъ презрѣніемъ, какъ-будто этотъ взглядъ былъ брошенъ не на человѣка, а на собаку.

Конторщикъ молча пошолъ. Лицо его искривилось ужаснымъ образомъ; но было ли это знакомъ горести, тайнаго смѣху, или наконецъ простымъ слѣдствіемъ паралича — мудрено рѣшить. Хотя выраженіе лица обыкновенно служитъ зеркаломъ мысли и дополненіемъ слова, — однако никто никогда не могъ узнать по лицу Ноггса, о чемъ онъ думаетъ, или что онъ чувствуетъ, потому-что это лицо — искаженное и трупообразное — не имѣло никакого выраженія, всегда оставалось неизъяснимымъ іероглифомъ.

Съ полчаса мистеръ Никльби прохаживался по комнатъ. Наконецъ пробило три часа. Онъ надѣлъ шляпу, приказалъ Ноггсу, ежели принесутъ письмо, доставить къ нему въ Лондонскую-Таверну, и пошелъ со двора.

Задумчиво и медленно пробирался онъ къ Странду. Губы его шевелились: вѣрно, старикъ Ральфъ повторялъ на словахъ что представляло ему воображеніе. Иногда онъ поднималъ голову, смотрѣлъ на нумера домовъ и опять погружался въ мысли. Наконецъ одинъ нумеръ привлекъ его вниманіе: онъ остановился и дернулъ звонокъ у подъѣзда.

Тутъ была мастерская миніатюрной портретчицы, какъ явствовало изъ выставленнаго надъ дверью большаго раззолоченнаго ящика, въ которомъ, на черномъ бархатномъ днѣ, красовались два портрета морскихъ мундировъ съ выглядывающими изъ нихъ человѣческими лицами и прилично помѣщенными телескопами; одинъ портретъ молодаго человѣка въ мундирѣ яркаго алаго цвѣту, и еще портретъ джентльмена, вѣроятно, изъ литераторовъ, потому-что къ его портрету были приложены высокій лобъ, перо, чернилица и шесть книжекъ. Сверхъ-того въ ящикѣ находилось нѣчто въ родѣ трогательнаго, изображенія молодой дамы, читающей записку въ дремучемъ лѣсу, и прелестная фигура дитяти съ большой головой и маленькими ножками; а подлѣ этихъ произведеній искусства, было Нѣсколько Головъ старыхъ леди и плѣшивыхъ джентльменовъ, которые улыбались другъ другу то изъ голубаго, то изъ сѣраго неба, и наконецъ, — росписаніе цѣнъ, щегольски напечатанное на розовой бумажкѣ съ вытисненнымъ бордюромъ.

СтарикъНикльби насмѣшливо посмотрѣлъ на эти бренныя выдумки человѣческой суеты и дернулъ еще разъ звонокъ.

— Дома ли мистрисъ Никльби?

— Вы хотите сказать, мистрисъ Ла-Криви? спросила вышедшая служанка.

— Никльби! повторилъ грубо Рильфъ, какъ-будто разсердившись, что она дерзнула его поправить.

Въ это время послышался изъ глубины корридора тоненькій женскій голосокъ: — Кого спрашиваютъ?

— Мистрисъ Никльби, отвѣчалъ Ральфъ.

— Это во второмъ этажъ, Анна. Какая, ты глупая! Ну, говори: дома ли второй этажъ?

— Не знаю, сударыня. Кто-то сей-часъ вышелъ, но кажется, это не второй этажъ, а чердакъ.

— Фу, Боже мой! да ты ничего не знаешь? Поди, справься скорѣе.

Служанка побѣжала на лѣстницу, устроенную, съ большимъ знаніемъ механики, изъ обломковъ ступенекъ. Между-тѣмъ Ральфъ обратился къ невидимому существу съ тоненькимъ голоскомъ.

— Вѣроятно, я имѣю честь говорить съ хозяйкой дому?

На этотъ вопросъ, изъ глубины корридора показался большой желтый токъ, осѣненный цвѣтами и перьями, которыя красиво качались отъ движенія головы, составлявшей его основаніе.

— Да, сэръ, я снимаю часть дому, и отъ себя отдаю квартиры жильцамъ.

— Въ такомъ случаѣ, мнѣ хотѣлось бы поговорить съ вами сударыня, если позволите.

Желтый токъ отвѣчалъ: «милости просимъ!» и Ральфъ вошелъ въ маленькую комнату въ первомъ этажѣ, гдѣ его приняла миніатюрная старушка лѣтъ пятидесяти, рекомендуясь, у что она, миссъ Ла-Криви и занимается писаніемъ миніатюрныхъ портретовъ.

— Вамъ, вѣрно, нуженъ миніатюръ? сказала она, плюнувши и учтиво прикрывши ротикъ перчаткой. Вы имѣете чрезвычайно выразительную физіономію: портретъ будетъ прекрасный. Позвольте спросить, не писала ли я васъ прежде?

— Нѣтъ, сударыня, отвѣчалъ Ральфъ сухо: у меня нѣтъ денегъ, чтобы бросать ихъ на миніатюры, и некому дарить своихъ портретовъ, слава Богу.

Миссъ Ла-Криви плюнула еще разъ, но уже не прикрыла ротика: вѣрно ей было досадно, что обманулась. Что же касается собственно до плеванья, то мы почитаемъ долгомъ сказать, что оно не имѣло никакого особеннаго значенія, а было только слѣдствіемъ привычки брать въ ротъ кисть съ краскою.

— Я хочу поговорить съ вами о жильцахъ, которые живутъ во второмъ этажѣ, сказалъ Ральфъ. Что это за люди?

— Какая-то пріѣзжая дама съ двумя дѣтьми.

— Вдова?

— Да, вдова.

— Бѣдная? спросилъ Ральфъ съ сильнымъ удареніемъ на это слово.

— Полагаю, что должна быть бѣдная.

— Такъ, бѣдная, подтвердилъ Ральфъ, нахмурившись: я это знаю; мнѣ коротко извѣстны ея обстоятельства. Ей трудно платить за такую дорогую квартиру. Сказать правду, она мнѣ съ-родни, и я совѣтую вамъ сударыня, не держать ее, если не хотите остаться въ убыткѣ.

— Но, можетъ-быть, — миссъ Ла-Криви плюнула, — можетъ быть, родственники этой бѣдной женщины…

— Ничего не сдѣлаютъ, подхватилъ Ральфъ: ничего! Я не думайте объ этомъ. Я у нихъ единственный родственникъ; но согласитесь, сударыня, могу ли я потакать ихъ дурачествамъ, ихъ расточительности? Когда былъ живъ мужъ этой женщины — онъ былъ мой братъ — я никогда ничего не просилъ у него, никогда даже и не писалъ къ нему; а она, только у него душа вонъ изъ тѣла, тотчасъ и пожаловала сюда, какъ будто я обязанъ быть покровителемъ всѣхъ плаксивыхъ вдовъ, ихъ сыновей-балбѣсовъ да дочерей потаскушекъ. Какое мнѣ до нихъ дѣло? Я ихъ и не видывалъ отъ роду. Скажите, сударыня, на долго ли они наняли у васъ квартиру?

— Они нанимаютъ понедѣльно, сэръ, и за первую недѣлю заплатили впередъ, отвѣчала миссъ Ла-Криви въ замѣшательствѣ.

— Прекрасно! пусть же они — такъ и быть! — проживутъ эту недѣлю, за которую заплатили; а потомъ, сударыня, вы должны ихъ выгнать. Имъ всего лучше воротиться туда, откуда они пріѣхали. Здѣсь, въ Лондонѣ, они всѣмъ мѣшаютъ.

— Ахъ, Боже мой, Боже мой! говорила миссъ Ла-Криви, задумавшись. Но вѣдь ежели мистрисъ Никльби наняла у меня квартиру, не имѣя способовъ платить за нее, такъ это, право, неблагородно.

— Низко! подхватилъ Ральфъ.

— Я бѣдная дѣвушка, не имѣю никакого покровительства и не такъ богата, чтобы отказываться отъ доходовъ, которые долженъ мнѣ приносить этотъ домъ. — Впрочемъ, прибавила мисъ Ла-Криви, колеблясь между добродушіемъ и боязнію понести убытокъ: впрочемъ я не могу ничего сказать противъ жистрись Никльби и ея дѣтей: она очень тиха и, кажется, чрезвычайно убита горемъ, а молодые люди учтивы до послѣдней крайности и ведутъ себя какъ нельзя лучше.

— Дѣлайте что угодно, сказалъ Ральфъ, недовольный-этимъ панегирикомъ бѣдности: я исполнилъ свой долгъ, а прочее въ вашей волѣ.

Онъ грубо повернулся къ дверямъ.

— Не угодно ли вамъ сдѣлать мнѣ честь, посмотрѣть на мою работу? граціозно спросила миссъ Ла-Криви.

— Благодарю, сударыня: мнѣ некогда,

— Такъ можетъ-статься, вы желали бы имѣть росписаніе моихъ цѣнъ?

— Нѣтъ, сударыня. — Прощайте!

Мистеръ Никльби поспѣшно вышелъ и сильно захлопнулъ за собой дверь, примолвивъ въ полголоса: ну, теперь къ невѣсткѣ!… Охъ!

Дама въ глубокомъ траурѣ встала при входѣ Ральфа; но она была такъ слаба, что не: могла двинуться съ мѣста и оперлась на руку худощавой, однако прекрасной дѣвушки, которая стояла подлѣ нея. Молодой человѣкъ кинулся на встрѣчу Ральфу и привѣтствовалъ его именемъ дядюшки.

— Гмъ! ты, видно, Николай, мой племянникъ? угрюмо пробормоталъ Ральфъ. Возьми мою шляпу. — Ну, здравствуйте, сударыня! Что вы такъ грустны? Надо быть благоразумнѣе. Учитесь у меня.

— Ахъ, сэръ! отвѣчала мистрисъ Никльби, отирая слезы: моя потери не принадлежитъ къ числу обыкновенныхъ непріятностей жизни.

— А что же въ ней необыкновеннаго, сударыня? возразилъ старикъ, хладнокровно растегивая свою куртку: мужья умираютъ всякій день, да и вдовы, также.

— И братья также, прибавилъ Николай вспыхнувъ отъ гнѣва.

— Да, сэръ, и дѣти также, и дураки также, сказалъ Ральфъ, подвинувъ стулъ и садясь спокойно. Вы не увѣдомили меня, сударыня, отъ какой болѣзни умеръ братъ.

— Доктора приписываютъ смерть его не болѣзни, отвѣчала мистрисъ Никльби, рыдая: онъ умеръ, съ горя, братецъ.

— Съ горя?… Вотъ какъ! Это что-то мудреное, Я могу себѣ вообразить, какъ человѣкъ умираетъ отъ болѣзни — на примѣръ, если онъ сломитъ себѣ голову, свихнетъ шею, но, чтобы человѣкъ умеръ здоровый, такъ, съ горя, — признаюсь, это чудо нашего вѣку, цѣлая исторія!

— Есть люди, которые не могутъ чувствовать ни горя, ни радости, замѣтилъ Николай, опятъ не удержавши своего негодованія.

Ральфъ оглянулся, презрительно осмотрѣлъ племянника съ головы до ногъ, и спросилъ: сколько лѣтъ этому малому?

— Двадцатый годъ, отвѣчала мистрисъ Никльби.

— А что, сэръ? за что вы думаете приняться, чтобы наживать себѣ хлѣбъ?

— Не давать пропитанія моей матери, отвѣчалъ Николай насмѣшливо.

— Николай! Николай! вскричали умоляющимъ голосомъ мать и сестра.

— Привяжите свой языкъ, сэръ, сказалъ Ральaъ сердито. Ну, мистрисъ Никльби! признаюсь, прекрасное начало!

Вмѣсто отвѣта, бѣдная вдова заплакала еще пуще прежняго. Между-тѣмъ дядя и племянникъ смотрѣли одинъ на другаго, не говоря ни слова. Лицо старика было мрачно и холодно; лицо юноши открыто и привлекательно. Глаза старика свѣтились скупостью, жадностью и лукавствомъ; глаза молодаго человѣка блистали остроуміемъ, благородствомъ и искренностью. Онъ былъ худощавъ, но мужественъ и хорошо сложенъ; но всего прекраснѣе въ этомъ юношескомъ лицѣ было выраженіе пылкаго, гордаго сердца, — выраженіе, которое могущественно унижало старика и дѣлало его ничтожнымъ въ сравненіи съ молодымъ человѣкомъ. — Ральфъ это почувствовалъ и возненавидѣлъ Николая съ той самой минуты.

— Мальчишка! проворчалъ онъ, отвернувшись съ презрѣніемъ. Но это слово было только признакомъ его слабости и безсильнаго гнѣва. Старики обыкновенно пользуются этимъ словцомъ, чтобъ заставить подумать, будто они могли бы раздѣлаться другимъ образомъ, если бы были моложе.

— Вы, сударыня, оказалъ онъ: пишите ко мнѣ, что у брата были долги. Осталось ли вамъ что-нибудь за уплатою?

— Ничего, братецъ, отвѣчала мистрисъ Никльби со слезами.

— И вы, конечно, издержали послѣднія деньги, чтобъ доѣхать сюда — посмотрѣть, что я для васъ сдѣлаю?

— Я надѣялась, братецъ..... я надѣялась, что вы не откажете въ помощи дѣтямъ вашего брата. Онъ умирая говорилъ, что вы такъ великодушны.

— Не знаю, что онъ тогда говорилъ, сударыня. Впрочемъ, когда человѣкъ умираетъ, не оставляя послѣ себя ничего, такъ ему всегда кажется, что онъ имѣетъ право располагать чужимъ добромъ. — Скажите, обучена ли ваша дочь чему-нибудь?

— Катя получила очень хорошее воспитаніе, братецъ. — Раскажи, милая, дяденькѣ, какъ ты ѣздила во францію.

Робкая дѣвушка хотѣла начать говорить, но дядя безъ церемоніи перебилъ ее.

— Кажется, ты не въ такой кожѣ родилась, чтобъ ѣздить по чужимъ краямъ, голубушка: тебѣ надо работать.

— Ахъ! отвѣчала со слезами Катя: я готова на все, чтобы только выработать на хлѣбъ и квартиру.

— Вотъ это умно, умно! сказалъ Ральфъ, какъ-будто смягчившись красотою и покорностью племянницы. Мы попробуемъ опредѣлить тебя къ мѣсту, напримѣръ въ швеи, или что-нибудь такое. — Ну, а вы сэръ, имѣете ли, или имѣли ли какую нибудь должность?

— Нѣтъ, отвѣчалъ Николай.

— Нѣтъ? Я не ожидалъ этого. Плохо же братъ занимался своими дѣтьми, сударыня!

— Онъ собирался, сказала мистрисъ Никльби…

— Подумать объ этомъ послѣ? подхватилъ Ральфъ. Знаю я эту манеру. Все сборы, да сборы, а дѣла ни на волосъ. Если бы братъ былъ человѣкъ трудолюбивый и благоразумный, онъ оставилъ бы васъ богатою вдовою, сударыня, и не держалъ бы своего сына въ деревнѣ, а давно бы пустилъ его въ свѣтъ, чтобы онъ былъ въ состояніи помогать вамъ, вмѣсто того чтобы быть вамъ въ тягость, да увеличивать вашу бѣдность. Но братецъ мой былъ мечтатель, лѣнивецъ; Вѣрно, вы это лучше всѣхъ знаете.

Послѣднія слова тронули чувствительную струну доброй вдовы. Ей тотчасъ показалось, что покойникъ въ самомъ дѣлѣ былъ человѣкъ не совсѣмъ основательный и что если бы она распоряжалась дѣлами, то вѣрно бы нажила себѣ состояніе; а эти прискорбныя мысли заставили ее еще сильнѣе почувствовать свою бѣдность, и она, въ избыткѣ горести и рыданій, принялась жаловаться на мужа, говоря, что она цѣлый вѣкъ была у него рабой, не имѣла никакой воли въ дѣлахъ, не знала что такое — деньги, и часто сама говаривала ему, что могла бы быть гораздо счастливѣе съ другимъ, и прочее, и прочее; — однимъ словомъ, добрая мистрисъ Никльби высказала всѣ печальныя мысли, какія обыкновенно приходятъ въ замужнія головы, а болѣе всего жаловалась на то, что мужъ ея былъ недовѣрчивъ и никогда не пользовался ея совѣтами, кромѣ одного случая, отъ котораго разорился.

Мистеръ Никльби во все это время сидѣлъ, потупивъ глаза, вздыхалъ, и потомъ; когда вдова замолчала, спокойно вернулся къ прежнему разговору, какъ-будто онъ ничѣмъ не былъ прерванъ.

— Хочешь ли ты работать, любезный? спросилъ онъ, повернувшись къ племяннику.

— Разумѣется, отвѣчалъ тотъ.

— Такъ слушай же.

Мистеръ Ральфъ вынулъ изъ кармана листокъ газеты и сталъ читать:

«Педагогическое заведеніе мистера Вакфорда Сквирса, въ Дотбойсъ-Голлъ, въ прекрасной деревнѣ Дотбойсъ, близь Гретъ-Бриджа, въ Іоркшейрѣ. — Въ ономъ педагогическомъ заведеніи молодые люди продовольствуются пищей, платьемъ, книгами, карманными деньгами и всѣмъ потребнымъ; обучаются всѣмъ языкамъ, живымъ и мертвымъ, математикъ, правописанію, геометріи, астрономіи, тригонометріи, употребленію глобуса, алгебръ, фехтованію (по востребованію), чистописанію, ариѳметикъ, фортификаціи и другимъ отраслямъ классической литературы. Цѣна: двадцать гиней въ годъ. Отпусковъ и ваканцій нѣтъ; діета наблюдается въ высочайшей степени. Мистеръ Сквирсъ имѣетъ временное пребываніе въ Лондонъ, въ гостинницъ Арабской Головы, на Снѣговой-Горкѣ. Видѣть его можно ежедневно, отъ двѣнадцати до четырехъ часовъ. Въ педагогическое заведеніе требуется помощникъ; жалованья пять фунтовъ.»

— Вотъ, сказалъ Ральфъ, пусть Николай займетъ это мѣсто, и счастіе его обезпечено.

— Но какое маленькое жалованье! осмѣлилась вполголоса замѣтить Катя: и какъ далеко отъ Лондона!

— Молчи, мой другъ! сказала мистрисъ Никльби: дяденька лучше знаетъ.

— Ежели Николаю не нравится это мѣсто, примолвилъ дяденька: онъ можетъ искать другаго. Посмотрю я, какъ онъ достанетъ честный кусокъ хлѣба въ Лондонѣ, не имѣя ни друзей, ни денегъ, ни рекомендаціи.

— Другъ мой! тихо произнесла Катя, ласкаясь къ брату. Ахъ, дядюшка! не ужели намъ должно такъ скоро разстаться?

— Не надоѣдай дяденькѣ своими вопросами, сказала мистрисъ Никльби. Николай, что ты окажешь?

— Ничего, матушка; я согласенъ. Только мнѣ хотѣлось бы знать, что же будетъ съ вами и съ Катей, когда я приму это мѣсто, для котораго впрочемъ такъ мало имѣю способностей.

— Мать и сестра твоя получатъ отъ меня все, что имъ нужно, отвѣчалъ Ральфъ: это будетъ моей первой заботой, ежели, только ты уѣдешь отсюда. Я поставлю ихъ въ такое положеніе, что онѣ будутъ въ состояніи прокормиться.

— О! если такъ, то я готовъ сдѣлать все, что вамъ угодно, дядюшка! вскричалъ весело Николай.

— Вотъ это хорошо, молодой человѣкъ!

Мистеръ Ральфъ привѣтливо ударилъ его но плечу. Добродушный и неопытный Николай начиналъ думать, что онъ былъ несправедливъ къ дядѣ, и ежели эта мысль возбуждала въ немъ упреки совѣсти, то съ другой стороны она была ему чрезвычайно пріятна, потому-что избавляла его отъ горькой необходимости имѣть дурное мнѣніе о братѣ отца своего.

— Кто знаетъ? сказалъ онъ, предаваясь юношескимъ мечтамъ: можетъ-быть, сынъ какого-нибудь богатаго дворянина, воспитанникъ мистера Сквирса, полюбитъ меня и упроситъ отца своего, что-бы тотъ взялъ меня къ нему въ гувернеры, отпуская его путешествовать. Мы поѣдемъ на твердую землю, увидимъ чужіе край! Потомъ воротимся, и старикъ отецъ доставитъ мнѣ какое-нибудь видное мѣсто съ прекраснымъ жалованьемъ. А? какъ вы думаете, дядюшка?

— Очень вѣроятно, отвѣчалъ тотъ съ улыбкой.

— И кто знаетъ? продолжалъ Николай: можетъ-статься, когда я буду жить своимъ домомъ, молодой человѣкъ пріѣдетъ со мной повидаться, влюбится въ Катю, женится на ней.... А? какъ выдумаете, дядюшка?

— Непремѣнно, подтвердилъ Ральфъ.

— Тутъ-то мы заживемъ! вскричалъ Николай. Катя будетъ прекрасная женщина; а я такой гордый! а матушка — такая счастливая! Ахъ!....

Фантасмагорія Николая была уже слишкомъ блистательна, и онъ не выдержалъ — схватилъ руку матери, заплакалъ. — Простодушная семья, обитавшая всегда въ сельскомъ уединенія и незнавшая того, что называется свѣтомъ, встрѣтилась съ прискорбною мыслію о своей первой разлукѣ; но когда этотъ порывъ чувствительности пропилъ и передъ ними раскрылась отрадная перспектива надежды на будущее, тогда они съ такимъ жаромъ предались этой надеждъ, что, казалось, имъ и цѣлой жизни недостало бы на то, чтобы только перечесть всѣ блага, которыя ихъ ожидаютъ. Къ счастію, Ральфъ напомнилъ мечтателямъ, что если они будутъ такимъ-образомъ терять время, то легко станется, что какой-нибудь другой кандидатъ столкнетъ Николая съ пути къ счастію и разрушитъ всѣ его воздушные замки. Это предостереженіе имѣло полный успѣхъ: Николай тотчасъ взялъ свою шляпу и вмѣстѣ съ дядею отправился отыскивать Сквирса, въ гостинницѣ Арабской-Головы, на Снѣговой-Горкѣ.

Снѣговая-Гора! Snow-Hill! — Какое невеселое имя! А между-тѣмъ это, такъ сказать, сердце Лондона, центръ его жизни и дѣятельности, средоточіе городскаго движенія и шума. Правда и то, что тутъ же, какъ бы на перекоръ обстоятельствамъ, молчаливо и гнѣвно возвышается тюрьма — мрачный Ньюгетъ.

Недалеко отъ этого гроба живыхъ людей была гостинница Арабской-Головы. Черномазыя рожи, намалеванныя на дверяхъ и вездѣ, гдѣ можно было намалевать рожу, оправдывали ея названіе. Входя въ гостинницу, вы видите съ лѣвой стороны дверь въ контору, съ правой высокую колокольню, которая рисуется въ воздухъ, а прямо большое окно, на стекли котораго написано золотыми буквами: «Кофейня», — и если вы прійдете въ извѣстный часъ дня, то въ томъ же самомъ окнѣ встрѣтите замѣчательную фигуру мистера Вакфорда Сквирса съ руками въ карманахъ.

Впрочемъ фигура этого джентльмена была хотя замѣчательна, однако не то, что называется правильною. У него, на примѣръ, былъ только одинъ глазъ, который приносилъ ему очевидную пользу, нисколько не украшая его физіономіи, потому-что цвѣтъ этого глаза былъ сѣро-зеленый и притомъ онъ свѣтился словно фонарь надъ дверью мелочной лавочки. Далѣе: безглазая сторона лица педагога была вся исчерчена шрамами, и это придавало ему какое-то мрачное, сердитое, выраженіе, особливо когда онъ вздыхалъ. Волосы у него были прямые и свѣтлорусые, зачесанные кверху только надъ низкимъ и горбистымъ лбомъ; голосъ грубый, ухватки неловкія. Ему было около пятидесяти трехъ лѣтъ. Онъ носилъ на шеѣ бѣлый платокъ съ длинными концами и чернильными слѣдами педагогическихъ занятій; а какъ сверхъ всего этого рукава его фрака были черезъ-чуръ длинны, панталоны напротивъ черезъ-чуръ коротки, а голенища у сапоговъ необыкновенно широки: то казалось всегда, что мистеру Сквирсу или неловко въ этомъ нарядѣ, или онъ самъ удивляется, находя себя человѣкомъ столь почтенной наружности.

Передъ приходомъ мистера Никльби и его племянника, Сквирсъ стоялъ въ своей комнатѣ и глядѣлъ въ окошко, а въ сторонѣ отъ него, на дорожномъ ящикѣ, сидѣлъ мальчикъ, обнявши свои колѣни и скорчившись такъ, что уши его лежали на плечахъ.

— Половина третьяго, ворчалъ про себя педагогъ: видно, сегодня ужъ никого не будетъ.

И огорченный этою мыслью; онъ посмотрѣлъ на ребенка, не сдѣлалъ ли тотъ чего-нибудь, за что бы можно побить его; но какъ ничего подобнаго не оказалось, то мистеръ Сквирсъ ограничился тѣмъ, что приподнялъ ему голову и запретилъ впередъ класть уши на плеча.

— Завтра утромъ надо ѣхать домой, продолжалъ онъ послѣ этого наставленія: завтра ѣхать домой! а я залучилъ всего только трехъ мальчишекъ. Трижды двадцать — шестьдесятъ гиней: вздоръ!… Да что жъ это сдѣлалось съ отцами и матерями? О чемъ Они думаютъ?

Въ это время мальчикъ громко зѣвнулъ, и Сквирсъ, обрадовавшись случаю, тотчасъ принялся безжалостно колотить бѣдняжку; но вдругъ входить слуга и говорить, что какой-то джентльменъ желаетъ его видѣть.

— Проси, проси! отвѣчалъ Сквирсъ весело, и когда слуга вышелъ, онъ прибавилъ, оборотясь къ мальчику: негодяй, не смѣй плакать! гляди на меня! улыбайся! не то я.... вотъ такъ и пришибу тебя, какъ только отпущу этого джентльмена!

Скрыпнула дверь. Притворившись, будто-бы ничего не слышитъ, педагогъ углубился въ очинку пера и заговорилъ сладкимъ голоскомъ:

— У всякаго свое горе, дитя мое. Ты сокрушаешься о родителяхъ и товарищахъ, съ которыми разстался; но въ училищѣ у тебя будутъ другіе товарищи, а что касается до родителей, то я тебѣ буду отцомъ, жена моя будетъ маменькой. У насъ, въ прекрасной деревнѣ Дотбойсъ, близь Грета-Бриджа, въ Іоркшейрѣ, молодые люди продовольствуются пищею, платьемъ, книгами, карманными деньгами....

— Мое почтеніе, сэръ, перебилъ его незнакомецъ, толстый старикъ съ препостной физіономіей и кошечьими ухватками.

— Ахъ!… милостивый государь!.... мое почтеніе. Что прикажете?

— Конечно, а имѣю честь говорить съ мистеромъ Сквирсомъ, который объявилъ въ газетахъ....

— Во всѣхъ газетахъ. Точно такъ; это я. Вы же лаете помѣстить ко мнѣ этихъ малютокъ? Ахъ, калія душечки!

И говоря это, мистеръ Сквирсъ наклонился, чтобы приласкать двухъ тощихъ и кривоногихъ мальчиковъ, которыхъ посѣтитель втащилъ за собой.

— Да-съ, дѣйствительно такъ. Имя мое Своди....

— Прекрасное имя, замѣтилъ Сквирсъ поклонившись.

— Имя мое Сноли; я торгую москотильными товара мы, и желалъ бы опредѣлить этихъ ребятъ въ ваше заведеніе. Вѣдь по двадцати гиней съ головы, кажется?

— По двадцати, сэръ: и того сорокъ. Скромность не позволяетъ мнѣ говорить; однако жъ я осмѣлюсь замѣтить, что вы не могли ничего лучше придумать для этихъ, ангельчиковъ.

— Мои ребятишки не обжоры, мистеръ Сквирсъ: на счетъ этого могу васъ успокоить.

— О, помилуйте! стоитъ ли говорить о такихъ бездѣлицахъ? Посмотрѣли бы вы, какой апетитъ у дѣтей въ моемъ заведеніи! ( — Это сущая правда: они были всегда голодны. —) Ваши милыя малютки найдутъ у меня все, чего можетъ пожелать самый прихотливый желудокъ. Въ прекрасной деревнѣ Дотбойсь, близь ГрегаБриджа, въ Іоркшейрѣ, молодые люди продовольствуются пищею, платьемъ, книгами, карманными деньгами и всѣми потребностями. Каждый при вступленіи долженъ имѣть двѣ пары платья, полдюжины рубашекъ, шесть паръ чулковъ, два колпака, полдюжины носовыхъ платковъ, двѣ пары башмаковъ, двѣ шляпы и бритву.