ОЗ 1841 (ДО)

ОЛИВЕРЪ ТВИСТЪ.

Романъ г-на Диккинса (Boz).

ГЛАВА I. Мѣсто, гдѣ родился Оливеръ, и что случилось при его рожденіи.

Между многими публичными зданіями одного извѣстнаго города, объ имени котораго разныя причины заставляютъ меня умалчивать, и который, однакожь, я не хочу называть никакимъ вымышленнымъ именемъ, стоялъ Домъ Призрѣнія Бѣдныхъ. Въ этомъ домѣ родился — не буду называть ни дня, ни числа, потому-что это нисколько не занимательно для читателя, — родился слабый смертный, котораго имя написано въ заглавіи моего романа. Долгое время послѣ того, какъ онъ введенъ былъ въ этотъ міръ заботъ и горестей приходскимъ медикомъ, не знали еще, нужно ли будетъ давать ребенку какое-нибудь имя, и будетъ ли онъ живъ; однакожь, подумавъ, подождавъ, дали имя, и ребенокъ остался живъ; въ противномъ случаѣ, вѣроятно, эти записки никогда не явились бы въ свѣтъ; а еслибъ и явились, то развѣ не болѣе, какъ на двухъ страничкахъ, которыя за то представляли бы образцовую біографію, какой не бывало въ литературахъ всѣхъ возможныхъ вѣковъ и народовъ. Хоть я вовсе не держусь того мнѣнія, что родиться въ домѣ призрѣнія — величайшее благо для всякаго существа, однакожь замѣчу, что для Оливера Твиста это обстоятельство точно было счастіемъ. Какъ бы то ни было, но Оливеру сначала очень-трудно было дышать, хотя привычка и сдѣлала это необходимостью для нашего существованія. Нѣсколько времени онъ лежалъ безъ движенія на шерстяной постелѣ, въ борьбѣ между жизнью и смертью; перевѣсъ, казалось, былъ на сторонѣ послѣдней. Еслибъ, въ-теченіе этого краткаго періода, Оливеръ былъ окруженъ попечительными бабушками, заботливыми тетушками, опытными нянюшками да глубокомысленными докторами, то нѣтъ никакого сомнѣнія, что онъ неизбѣжно отправился бы на тотъ свѣтъ. Но какъ, къ-счастію, при немъ никого не было, кромѣ бѣдной старухи, которая почти ничего не видала отъ частаго употребленія пива, да приходскаго медика, который лечилъ «по контракту», то Оливеръ и природа восторжествовали: послѣ нѣкоторой борьбы, Оливеръ вздохнулъ, чихнулъ и закричалъ такъ громко, какъ только можетъ закричать ребенокъ, жившій на свѣтѣ три съ половиною минуты.

Когда Оливеръ подалъ первый знакъ своего существованія, ветхое одѣяло, покрывавшее желѣзную кровать, зашевелилось; блѣдное лицо молодой женщины съ усиліемъ приподнялось съ подушки и слабый, дрожащій голосъ произнесъ слова: «дайте мнѣ взглянуть на него — и умереть…»

Медикъ сидѣлъ лицомъ къ огню, стараясь какъ-нибудь согрѣть руки; но когда молодая женщина заговорила, онъ всталъ, подошелъ къ ея изголовью и сказалъ съ кротостью, которой, по-видимому, нельзя было отъ него ожидать:

— О, вамъ еще не нужно говорить о смерти!

— Нѣтъ, нѣтъ! сохрани ее Господи"! сказала кормилица, проворно пряча въ карманъ бутылку изъ зеленаго стекла, содержаніе которой она съ видимымъ удовольствіемъ потягивала въ углу. — Сохрани ее Господи! еслибъ она пожила на свѣтѣ съ-моё, сударь, да имѣла бы тринадцать человѣкъ дѣтей, изъ которыхъ всѣ померли бы, кромѣ двоихъ, да пробыла бы здѣсь въ домѣ со мною, то не говорила бы этого… Подумаешь, право, что значитъ быть матерью. Ну, на, смотри; вотъ твое дитя!

Казалось, эта утѣшительная мысль произвела свое дѣйствіе. Больная опустила голову и протянула руки къ ребенку.

Медикъ передалъ его въ руки матери. Она страстно прильнула холодными, побѣлѣвшими устами къ головкѣ дитяти, провела руками по своему лицу, дико взглянула вокругъ, вздрогнула, упала навзничь — и умерла. Ей грѣли грудь, руки, виски; но кровь уже навсегда застыла. Говорили о надеждѣ и утѣшеніи: все это давно уже было для нея муждо.

— Все кончено, мистриссъ Тингомми! сказалъ наконецъ медикъ.

— Ахъ, бѣдняжечка! сказала кормилица, поднимая пробку отъ зеленой бутылки, которую она уронила на подушку, принимая дитя. — Бѣдняжечка!

— Ты, кормилица, не присылай за мной, если ребенокъ будетъ кричать, сказалъ медикъ, натягивая перчатки. — Онъ вѣрно будетъ безпокойный. Ты въ такомъ случаѣ дай ему немного каши. Медикъ надѣлъ шляпу, и, остановись у изголовья умершей, прибавилъ: — Она была очень недурна собой; откуда она пришла?

— Ее принесли сюда прошлою ночью, отвѣчала старуха, — дозорные. Оли подняли ее съ улицы; должно-быть, она издалека пришла, потому-что башмаки были у нея всѣ изношены въ лохмотья; но откуда шла она и куда, никто не знаетъ.

Медикъ наклонился къ тѣлу и поднялъ лѣвую руку умершей. — Старая пѣсня! сказалъ онъ, качая головою: — обручальнаго кольца нѣтъ. Прощайте! доброй ночи!

И джентльменъ ушелъ обѣдать; а кормилица, приложившись еще разъ къ зеленой бутылкѣ, сѣла на низенькую скамейку къ огню и начала одѣвать ребенка"

Превосходное доказательство того, какъ много значитъ платье, представлялъ собою Оливеръ Твистъ. Завернутый въ пеленки, которыя служили ему единственною одеждою, онъ могъ быть дитятею вельможи или нищаго; незнакомцу трудно было бы опредѣлить его положеніе въ обществѣ. Но теперь" когда его обернули выбойчатымъ одѣяломъ, пожелтѣвшимъ отъ времени, теперь онъ былъ уже приходскій мальчикъ, сирота Дома Призрѣнія, — бѣднякъ, полумертвый, одинокій страдалецъ, брошенный въ міръ, всѣмъ чуждый и никѣмъ не оплаканный.

Оливеръ громко кричалъ. Еслибъ онъ могъ понимать, что былъ сиротою, оставленнымъ на попеченіе приходскихъ властей, онъ, можетъ-быть, сталъ бы кричать еще громче)

ГЛАВА II. Воспитаніе Оливера.

Въ слѣдующіе восемь или десять мѣсяцевъ, Оливеръ былъ жертвою систематическаго курса вѣроломства и обмана. Бѣдственное положеніе голоднаго и бездомнаго сироты было представлено начальствомъ Дома Призрѣнія приходскому начальству. Приходское начальство съ достоинствомъ спросило начальство Дома Призрѣнія, не было ли какой-нибудь женщины въ «домѣ», для того, чтобъ подавать Оливеру Твисту утѣшеніе и пищу, въ которыхъ онъ нуждался. Начальство Дома Призрѣнія смиренно отвѣчало, что такой женщины не имѣется. Въ-слѣдствіе этого, приходское начальство, съ свойственнымъ ему человѣколюбіемъ и достоинствомъ, рѣшило, что Оливера надо отдать на воспитаніе въ деревню, или, другими словами" на хуторъ, отстоявшій въ трехъ миляхъ отъ города: тамъ двадцать или тридцать другихъ дѣтей, преступниковъ противъ закона о нищихъ, валялись на полу цѣлый день, не имѣя большаго достатка въ одеждѣ и пищѣ, подъ материнскимъ надзоромъ пожилой женщины, которая получала на каждаго изъ виновныхъ по семи пейсовъ въ недѣлю. Семь пенсовъ въ недѣлю — порядочная діэта для ребенка; много можно купить на семь пенсовъ, слишкомъ много для того, чтобъ отягчить желудокъ и разстроить его. Надзирательница была женщина разсудительная и опытная; она знала, что полезно для дѣтей, и еще лучше понимала, что полезно для нея-самой. Такимъ образомъ, она оставляла себѣ большую часть еженедѣльнаго дохода и берегла юное приходское поколѣніе, держась экспериментальной философіи.

Всѣмъ извѣстна исторія другаго экспериментальнаго философа, который говорилъ, что лошадь можетъ жить ничего не ѣвши, и нѣтъ никакого сомнѣнія, что мужъ такой глубокой учености, вѣроятно, доказалъ бы на дѣлѣ свою теорію, еслибъ, къ-несчастію, лошадь его не околѣла именно за двадцать-четыре часа до конца перваго его опыта кормить ее воздухомъ. Къ-несчастію для экспериментальной философіи женщины, попеченію которой ввѣренъ былъ Оливеръ, система ею принятая имѣла тѣ же послѣдствія: обыкновенно случалось, что едва ребенокъ начиналъ получать самомалѣйшую порцію пищи, какую только можно было давать на недѣлю, онъ скоро дѣлался или болѣнъ отъ голода и холода, или падалъ въ огонь отъ небреженія, или задыхался отъ неосмотрительности; въ каждомъ изъ этихъ случаевъ несчастныя существа отправлялись на тотъ свѣтъ и тамъ встрѣчались съ родителями, которыхъ они никогда не знали на этомъ свѣтѣ.

Иногда случалось, что если ребенокъ былъ найденъ мертвымъ на кровати, или обваренъ кипяткомъ во время стирки, о которой, между прочимъ, никогда въ этомъ мѣстѣ и не слыхивали, то судьи и приходское начальство старались изслѣдовать дѣло. Но тутъ тотчасъ являлся самовидцемъ медикъ и свидѣтелемъ смотритель; медикъ обыкновенно вскрывалъ тѣло и ничего не находилъ внутри (что весьма вѣроятно), а смотритель все скрѣплялъ присягою, которой требовалъ отъ него набожный приходъ. Однако, всѣ члены приходскаго совѣта дѣлали иногда періодическія путешествія на хуторъ и всегда посылали туда за день впередъ смотрителя сказать, что они «идутъ». Дѣти всегда являлись имъ чистыми и опрятными; чего жь больше?

Невозможно было ожидать, чтобъ эта система воспитанія могла сдѣлать дѣтей бодрыми и веселыми. Девяти лѣтъ, Оливеръ Твистъ былъ уже блѣдный, исхудавшій ребенокъ. Но природа вложила какой-то буйный духъ въ грудь Оливера, и, благодаря строгой діэте заведенія, этому духу было гдѣ развернуться. Однажды онъ справлялъ день своего рожденія съ двумя другими маленькими джентльменами въ погребѣ, куда ихъ заперли за то, что они осмѣлились сказать, будто они голодны. Вдругъ мистриссъ Меннъ, добродѣтельная начальница заведенія, была неожиданно поражена появленіемъ смотрителя, мистера Бомбля, который старался отворить калитку сада.

— Ахъ, Боже мой! вы ли это, мистеръ Бомбль?сказала мистриссъ Меннъ съ притворною радостію, высунувъ голову изъ окна. (Сусанна! возьми Оливера и двухъ другихъ мартышекъ на верхъ, да вымой ихъ поскорѣе.) Ахъ, мистеръ Бомбль, какъ я рада, что васъ вижу!

Но мистеръ Бомбль былъ толстый, раздражительный человѣкъ; вмѣсто отвѣта на такое радушное привѣтствіе, онъ изъ всей силы ударилъ ногою въ калитку.

— Что это? сказала мистриссъ Меннъ, выбѣгая, — потому-что трехъ мальчиковъ уже увели. — Ахъ, Боже мой! съ этими дѣтьми я совсѣмъ позабыла, что калитка заперта изнутри! Войдите, сударь, войдите, покорно прошу васъ, мистеръ Бомбль; сдѣлайте милость…

И хотя это приглашеніе было сопровождаемо ужимкою, которая могла бы смягчить сердце смотрителя, однако онъ оставался все еще раздраженнымъ.

— Вы считаете приличнымъ и благороднымъ поступкомъ, мистриссъ Меннъ, спросилъ мистеръ Бомбль, стуча своего палкою: — заставлять приходскихъ офицеровъ дожидаться у вашей калитки, когда отъ малѣйшаго замедленія зависитъ участь бѣдныхъ сиротъ? Извѣстно ли вамъ, мистриссъ Меннъ, что вы повѣренная прихода, наемщица?

— Ей-Богу, мистеръ Бомбль, я только-что говорила дѣтямъ, которыя такъ васъ уважаютъ, что вы сюда идете, отвѣчала смиренно мистриссъ Меннъ.

Мистеръ Бомбль имѣлъ высокое понятіе о своихъ ораторскихъ способностяхъ и вообще о всей своей особѣ. Онъ сдался.

— Хорошо, хорошо, мистриссъ Меннъ, отвѣчалъ онъ, смягчая голосъ: — это могло быть, легко могло быть. Войдемте, мистриссъ Меннъ; мнѣ нужно съ вами переговорить; я пришелъ по дѣлу.

Мистриссъ Меннъ ввела смотрителя въ небольшую комнату, въ которой полъ былъ кирпичный, подвинула ему стулъ, и съ благоговѣніемъ положила его треугольную шляпу и палку на столъ. Мистеръ Бомбль стеръ съ лица потъ, умильно взглянулъ на треугольную шляпу, и улыбнулся.

— Теперь… сдѣлайте милость, не обидьтесь тѣмъ, что я скажу вамъ, замѣтила мистриссъ Меннъ съ обворожительною учтивостію. — Вы такъ далеко шли… я должна вамъ напомнить объ этомъ… Не прикажете ли капельку чего-нибудь, мистеръ Бомбль?

— Ни одной капельки, ни одной! сказалъ мистеръ Бомбль, махая съ достоинствомъ правою рукою, но все еще сохраняя прежнюю кротость.

— Я думала, зачѣмъ бы отказываться, сказала мистриссъ Меннъ, замѣтивъ тонъ отказа и жесты, которые его сопровождали. — Только крошечную капельку… съ капелькой холодной воды и кусочкомъ сахару.

Мистеръ Бомбль кашлянулъ.

— Самую крохотную капельку, сказала съ умоляющимъ видомъ мистриссъ Меннъ.

— Что это вы говорите, мистриссъ Меннъ? спросилъ смотритель.

— Видите ли, я держу немного въ домѣ… для больныхъ дѣтей, мистеръ Бомбль, отвѣчала мистриссъ Меннъ, открывая шкапъ и вынимая оттуда бутылку и стаканъ. — Это джинъ…

— Развѣ вы даете дѣтямъ чай съ ромомъ, мистриссъ Меннъ? спросилъ Бомбль, слѣдуя глазами за ея движеніями.

— Что жъ дѣлать! Хоть и дорого; но, вы знаете, я не могу видѣть, чтобъ дѣти страдали въ моихъ глазахъ, отвѣчала надзирательница.

— Да, сказалъ Бомбль: — вы не въ состояніи этого вынести. Вы человѣколюбивая женщина, мистриссъ Меннъ! (Въ это время она поставила стаканъ.) Я непремѣнно напомню объ васъ обществу, мистриссъ Меннъ. (Онъ подвинулъ стаканъ къ себѣ.) У васъ материнскія чувства, мистриссъ Меннъ. (Онъ смѣшалъ джинъ съ водою). Я… съ удовольствіемъ выпью за ваше здоровье, мистриссъ Меннъ, — и онъ проглотилъ половину.

— Теперь къ дѣлу, сказалъ смотритель, вынимая кожаный бумажникъ. — Мальчику, котораго зовутъ Оливеръ Твистъ, сегодня ровно девять лѣтъ.

— Милое дитя! прервала мистриссъ Меннъ, натирая лѣвый глазъ концомъ передника.

— Несмотря на двадцать фунтовъ стерлинговъ, не смотря на тщательнѣйшія разъисканія со стороны прихода, сказалъ Бомбль: — мы никакъ не могли узнать ни отца его, ни матери, ни имени, ни званія.

Мистриссъ Меннъ съ изумленіемъ всплеснула руками; но, послѣ минутнаго размышленія, прибавила: — Да какъ же это могло случиться, что у него вовсе нѣтъ имени?

Смотритель съ гордостію вскочилъ и сказалъ: — Я изобрѣлъ его.

— Вы, мистеръ Бомбль?

— Я, мистриссъ Меннъ. Мы даемъ имена найденышамъ по алфавитному порядку. Послѣднему дитяти досталось С., и я назвалъ его Своббль. Этому досталось Т, и его я назвалъ Твистомъ. Слѣдующаго назову Унвиномъ, и такъ далѣе. У меня готовы имена до самаго конца азбуки; а тамъ я опять начну сначала.

— О, да вы литераторъ, мистеръ Бомбль! сказала мистриссъ Меннъ.

— Да, да, сказалъ смотритель, восхищенный комплиментомъ: — можетъ-быть, можетъ-быть, мистриссъ Меннъ. Онъ допилъ джинъ и прибавилъ: — Теперь Оливеръ уже старъ для того, чтобъ здѣсь оставаться; Общество рѣшилось взять его назадъ въ Домъ Призрѣнія, и я самъ пришелъ за нимъ. Покажите мнѣ его, по-крайней-мѣрѣ.

— Тотчасъ приведу, сказала мистриссъ Меннъ, выхода изъ комнаты. И Оливеръ, котораго въ это время успѣли вымыть и одѣть, вошелъ въ комнату за своею надзирательницею.

— Поклонись джентльмену, Оливеръ, сказала мистриссъ Меннъ.

Оливеръ отвѣсилъ поклонъ вмѣстѣ и смотрителю и треугольной его шляпѣ.

— Хочешь ли идти со мною, Оливеръ? спросилъ мистеръ Бомбль величественно.

Оливеръ хотѣлъ отвѣчать, что онъ съ охотою готовъ уйдти отсюда съ кѣмъ бы то ни было; но вдругъ, поднявъ голову, встрѣтилъ взглядъ мистриссъ Меннъ, которая, ставъ за стуломъ смотрителя, съ ужасною миною грозила ему кулакомъ. Онъ тотчасъ понялъ пантомиму, потому-что грозящая десница была очень-хорошо ему знакома.

— А она пойдетъ со мною? спросилъ бѣдный Оливеръ.

— Нѣтъ, ей нельзя, отвѣчалъ мистеръ Бомбль: — но иногда она будетъ навѣшать тебя.

Это извѣстіе было ни мало не утѣшительно для ребенка. Какъ ни былъ онъ молодъ, однакожъ умѣлъ притвориться и показать, что ему жаль было уходить отсюда. Для дитяти не трудно заплакать. Голодъ и дурное обхожденіе — прекрасныя средства для того, чтобъ заставить кричать кого бы то ни было, и Оливеръ кричалъ очень натурально. Мистриссъ Меннъ дала ему тысячу нѣжныхъ поцалуевъ, и, что еще нужнѣе было для Оливера, кусокъ хлѣба съ масломъ, чтобъ онъ не показался голоднымъ. Съ ломтемъ хлѣба въ рукѣ, и темною шапочкою на головѣ, Оливеръ вышелъ изъ этого несчастнаго дома, гдѣ ни одно ласковое слово, ни одинъ ласковый взглядъ не освѣтили дѣтскихъ лѣтъ его. Какая-то тоска овладѣла имъ, когда онъ переступилъ за порогъ садовой калитки. Несчастные товарищи, которыхъ онъ оставлялъ здѣсь, были его единственными друзьями; чувство одиночества въ безпредѣльномъ Божіемъ мірѣ впервые запало въ сердце сироты…

Мистеръ Бомбль шелъ тихо; маленькій Оливеръ, крѣпко уцѣпившись за его рукавъ, тащился сзади, спрашивая на углу каждой улицы «близко ли?». На эти вопросы онъ получалъ короткіе и грубые отвѣты отъ мистера Бомбля, въ которомъ минутная ласковость, возбужденная джиномъ, начинала уже исчезать; онъ снова дѣлался смотрителемъ.

Оливеръ не успѣлъ пробыть четверти часа въ Домѣ Призрѣнія и докончить второй кусокъ хлѣба, когда мистеръ Бомбль, ввѣрившій его попеченію какой-то старухи, воротился съ отвѣтомъ, что теперь уже поздно, и что Общество велѣло представить его на другой день.

Не понимая вполнѣ значенія слова «Общество», Оливеръ не зналъ, что ему дѣлать, смѣяться, или плакать. Однакожь, ему некогда было разсуждать объ этомъ, потому-что мистеръ Бомбль утромъ отвѣсилъ ему тростью одинъ ударъ по головѣ, чтобъ разбудить его, и другой по спинѣ, чтобъ привести его въ себя; и, приказавъ ему слѣдовать за собою, ввелъ въ обширную выбѣленную залу, гдѣ восемь или десять толстыхъ джентльменовъ сидѣли вокругъ стола, а посрединѣ ихъ, на стулѣ, превышавшемъ всѣ другія, возсѣдалъ толстѣйшій джентльменъ съ круглымъ, краснымъ лицомъ.

— Поклонись собранію, сказалъ Бомбль. Оливеръ выронилъ двѣтри слезы, навернувшіяся на глазахъ его, и, не видя никакого собранія, кромѣ стола, пренизко поклонился ему.

— Какъ тебя зовутъ, мальчикъ? спросилъ джентльменъ, сидѣвшій на высокомъ стулѣ.

Оливеръ такъ испугался, увидѣвъ вдругъ множество джентльменовъ, что задрожалъ; смотритель далъ ему другой толчокъ сзади, который заставилъ его закричать; по этимъ двумъ причинамъ онъ отвѣчалъ тихимъ и прерывистымъ голосомъ, на что одинъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ сказалъ, что онъ дуракъ.

— Мальчикъ, сказалъ джентльменъ, сидѣвшій на высокомъ стулѣ: — слушай. Ты, конечно, знаешь, что ты сирота?

— А что это такое, сударь? спросилъ бѣдный Оливеръ.

— Этотъ мальчикъ глупъ, я увѣренъ въ этомъ, сказалъ рѣшительнымъ тономъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ. Если случается иногда, что членъ какого-нибудь общества бываетъ одаренъ большею проницательностію передъ другими, то джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ принадлежалъ именно къ этому числу людей; мнѣніе свое считалъ онъ приговоромъ.

— Постойте! сказалъ прежде-говорившій джентльменъ. — Ты знаешь, что у тебя нѣтъ ни отца, ни матери, что ты призрѣнъ приходомъ; знаешь ли ты это?

— Да, сударь, отвѣчалъ Оливеръ, горько плача.

— О чемъ же ты ревешь? спросилъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ… Въ-самомъ-дѣлѣ, это было очень странно. О чемъ бы, кажется, плакать Оливеру?

— Надѣюсь, каждый вечеръ ты читаешь молитвы? сказалъ другой джентльменъ грубымъ голосомъ: — и, какъ нстинныи христіанинъ, молишься за тѣхъ, которые кормятъ тебя и берегутъ?

— Да, сударь, прошепталъ мальчикъ.

Джентльменъ былъ почти правъ. Оливеръ точно былъ бы истиннымъ христіаниномъ, и христіаниномъ примѣрнымъ, еслибъ молился за тѣхъ, которые кормили и берегли его. Но онъ не молился, потому-что никто не училъ его молитвѣ.

— Ну! тебя взяли сюда за тѣмъ, чтобъ воспитывать, обучать полезнымъ ремесламъ, сказалъ краснощекій джентльменъ, сидѣвшій на высокомъ стулѣ.

— Такъ завтра же утромъ, съ шести часовъ, ты начнешь щипать паклю, прибавилъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ.

За такое важное назначеніе Оливеръ низко поклонился, по указанію смотрителя. Потомъ его выпихнули въ обширную тюрьму, гдѣ на жесткой постели онъ заснулъ, горько рыдая. Вотъ что называется благородное исполненіе кроткихъ законовъ мудрой страны! Они позволяютъ сиротамъ даже спать!

Бѣдный Оливеръ! Онъ мало думалъ о томъ, что вокругъ его происходило; онъ лежалъ въ какомъ-то забытьѣ, и не зналъ, что Общество въ этотъ же самый день рѣшало будущую судьбу его. Вотъ какъ это происходило.

Члены Общества были люди глубокомысленные, мудрые: обративъ свое вниманіе на Домъ Призрѣнія, они открыли, — чего бы никогда не открыть обыкновеннымъ умамъ, что бѣдняки любили его. Это было мѣсто, гдѣ благотворительная рука народа поддерживала бѣдный классъ, — таверна, гдѣ ничего не нужно было платить: даровой завтракъ, обѣдъ, чай и ужинъ круглый годъ, — рай, гдѣ можно было вѣчно забавляться, и ничего не работать. «О-го!» сказало Общество съ значительнымъ видомъ: «мы должны напомнить имъ объ ихъ обязанностяхъ; мы остановимъ ихъ.» Такимъ образомъ установлено имъ правило, по которому бѣдныхъ можно было или медленно морить съ голоду въ домѣ, или тотчасъ уморить, выгнавъ изъ дома. Съ этою цѣлью, члены Общества заключили контрактъ съ поставщиками воды и овсяной крупы; и три раза въ день давали бѣднымъ кушанья изъ овсяной крупы, два раза въ недѣлю лукъ, а въ воскресенье по половинкѣ маленькаго хлѣба. Они сдѣлали еще много другихъ мудрыхъ и человѣколюбивыхъ распоряженій относительно женщинъ, которыхъ нѣтъ никакой необходимости называть здѣсь; усердно старались разводить женатыхъ, чтобъ избавиться лишнихъ издержекъ на частнаго доктора, и вмѣсто того, чтобъ помогать человѣку въ поддержаніи семейства, отнимали у него жену, дѣтей, и дѣлали его холостякомъ. Невозможно высказать, сколько пользы принесли бы всѣмъ классамъ общества эти два постановленія, если бъ они не были связаны съ Домомъ Призрѣнія. Но члены Дома, какъ мы уже сказали, были люди высокой мудрости, и они съумили устранить всякое затрудненіе.

Въ первые шесть мѣсяцевъ послѣ того, какъ привели Оливера — эта система была въ полномъ дѣйствіи. Сначала все это было невыгодно и дорого, потому-что счетъ гробовщика безпрестанно увеличивался, и бѣднымъ послѣ одной или двухъ недѣль нужно было перешивать платья, которыя едва держались на ихъ изсохшемъ, исхудавшемъ тѣлѣ. Число бѣдныхъ уменьшалось, число сиротъ также, и Общество было въ восторгѣ…

Комната, въ которой кормили мальчиковъ, была большая зала, съ большимъ котломъ на одномъ концѣ; изъ этого котла надзиратель, завѣшанный на такой случай передникомъ, съ помощію одной или двухъ женщинъ, раздавалъ кашу въ назначенные часы. Каждому мальчику доставалось по маленькой чашечкѣ, не болѣе, — исключая праздничныхъ дней. Этихъ чашечекъ никогда не надобно было мыть; — дѣти скоблили ихъ своими ложками до того, что онѣ снова блестѣли; окончивъ это скобленіе (которое никогда не продолжалось слишкомъ долго, потому-что чашки были немногимъ болѣе ложекъ), дѣти стояли у котла, смотря на него такими глазами, какъ-будто-бы хотѣли проглотить его цѣликомъ, и облизывали пальцы. У дѣтей всегда превосходный аппетитъ. Оливеръ Твистъ съ товарищами три мѣсяца терпѣлъ мученія голодной пытки; наконецъ, они такъ одичали и обезумѣли отъ голода, что одинъ мальчикъ далъ замѣтить своимъ товарищамъ, если ему не будутъ давать болѣе каши per diem, то онъ когда-нибудь ночью съѣстъ товарища, снятаго возлѣ него. Этотъ мальчикъ казался такимъ дикимъ и голоднымъ, что ему невольно повѣрили. Собрался совѣтъ; бросили жребій, кому идти къ надзирателю послѣ ужина и просить прибавки. Жребій палъ на Оливера Твиста.

Наступилъ вечеръ; дѣти заняли свои мѣста; надзиратель въ поварскомъ нарядѣ помѣстился у котла; прислужницы стали сзади; роздали кашу, и за короткою трапезою послѣдовала продолжительная молитва. Каша мигомъ исчезла; дѣти начали шептаться и дѣлать знаки Оливеру; стоявшія же возлѣ него почти толкали его впередъ. Хоть Оливеръ былъ еще ребенокъ, но голодъ возбудилъ въ немъ какое-то отчаянное мужество, и ужасное положеніе придало ему бодрость. Онъ всталъ изъ-за стола, протянулъ къ надзирателю свою чашку съ ложкою и сказалъ, самъ пугаясь своей смѣлости:

— Позвольте мнѣ еще немножко.

Толстый, краснощекій надзиратель вдругъ поблѣднѣлъ. Нѣсколько минутъ съ изумленіемъ смотрѣлъ онъ на маленькаго бунтовщика, и потомъ взглянулъ въ котелъ. Присутствующіе были поражены удивленіемъ, дѣти страхомъ.

— Что-о? спросилъ наконецъ надзиратель слабымъ голосомъ,

— Позвольте мнѣ, отвѣчалъ Оливеръ: — еще немного.

Надзиратель ударилъ Оливера ложкою по головѣ; потомъ схватилъ его, и послалъ за смотрителемъ.

Общество сидѣло въ глубокомъ молчаніи, когда мистеръ Бомбль мнѣ себя вбѣжалъ въ комнату, и, обращаясь къ джентльмену, возсѣдавшему на высокомъ стулѣ, сказалъ:

— Извините, мистеръ Лимбкинсъ; Оливеръ Твистъ проситъ прибавки!… Всѣ вздрогнули. Ужасъ отразился на лицѣ каждаго.

— При-бав-ки, сказалъ мистеръ Лимбкинсъ. — Успокоитесь, Бомбль, и отвѣчайте мнѣ хорошенько. Такъ ли я понялъ: съѣвъ свой ужинъ, назначенный Обществомъ, онъ просилъ еще?

— Да, сударь, еще! отвѣчалъ Бомбль.

— Этому мальчику быть на висѣлицѣ, сказалъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ: — я увѣренъ, что онъ непремѣнно будетъ повѣшенъ.

Никто не опровергалъ пророчества джентльмена. Начали подробно разбирать дѣло. Оливера присудили немедленно запереть куда-нибудь, — и на другое же утро у воротъ прибито было объявленіе, по которому Общество обѣщало пять фунтовъ стерлинговъ тому, кто избавитъ приходъ отъ Оливера. Говоря другими словами: пять фунтовъ и Оливеръ Твистъ были предлагаемы всякому мужчинъ, или всякой женщинѣ, которымъ нуженъ былъ ученикъ для какого бы то ни было ремесла или занятія.

— Во всю жизнь я никогда еще не былъ ни въ чемъ такъ убѣжденъ, сказалъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ, подходя къ воротамъ, и читая объявленіе: — какъ въ томъ, что этотъ мальчикъ будетъ непремѣнно повѣшенъ.

Такъ-какъ въ послѣдствіи я намѣренъ показать, былъ ли джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ правъ или нѣтъ, то, быть-можетъ, я отниму у разсказа весь интересъ (предполагая, что интересъ въ немъ существуетъ), если скажу теперь, имѣла ли жизнь Оливера Твиста этотъ ужасный конецъ.

ГЛАВА III. Какъ Оливера хотѣли отдать въ ученье, и почему не отдали.

Совершивъ такое странное и неслыханное преступленіе, то-есть, попросивъ прибавки, Оливеръ, по мудрости и милосердію Общества, осужденъ былъ цѣлую недѣлю просидѣть въ темной и пустой комнатѣ. Съ перваго взгляда, казалось, нелишнимъ было бы предполагать, что еслибъ онъ захотѣлъ уважить предсказаніе джентльмена въ бѣломъ жилетѣ, то легко могъ бы оправдать его пророчество, привязавъ одинъ конецъ своего платка къ гвоздю, вбитому въ потолокъ, а другой конецъ надѣвъ себѣ на шею. Но для совершенія этого дѣла встрѣчалось препятствіе: именно, что носовые платки, какъ предметы роскоши, были навсегда отняты у воспитанниковъ, по строжайшему приказанію Общества. Еще большимъ препятствіемъ была молодость Оливера. Онъ ограничился только тѣмъ, что горько плакалъ цѣлый день, и когда настала долгая, ужасная ночь, онъ маленькими ручонками закрылъ себѣ глаза, и, забившись въ уголъ, старался заснуть, но безпрестанно пробуждаясь, вздрагивалъ, трепеталъ, и ближе прижимался къ стѣнѣ, какъ-будто чувствуя, что холодная ея поверхность служила ему единственною подпорою въ темнотѣ и одиночествѣ.

Но да не думаютъ враги «системы», чтобъ Оливеръ, во время своего заключенія, лишенъ былъ удовольствій сообщества, или утѣшеній. Ему позволяли умываться на дворѣ, — погода была ужасно-сырая и холодная, — а чтобъ онъ не озябъ, то мистеръ Бомбль старался согрѣвать его своею тростью. Съ людьми также не былъ разлученъ Оливеръ, потому-что каждый день его водили въ залу, гдѣ обѣдали дѣти, и при всѣхъ сѣкли въ примѣръ и поученіе другимъ.

Пока дѣла Оливера были въ такомъ счастливомъ положеніи, однажды утромъ мистеръ Гемфильдъ, трубочистъ, шелъ задумавшись по улицѣ, разсуждая о томъ, какъ бы ему заплатить недочётъ въ оброкѣ своему хозяину; но онъ никакъ не могъ насчитать пяти фунтовъ стерлинговъ (125 рублей), и въ порывѣ ариѳметическаго отчаянія бранилъ и себя и ремесло свое, какъ вдругъ, проходя мимо Дома Призрѣнія, увидѣлъ на воротахъ объявленіе, о которомъ уже мы говорили.

— Ба! сказалъ мистеръ Гемфильдъ, подходя къ воротамъ и читая объявленіе.

У воротъ стоялъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ, заложивъ назадъ руки. Онъ весело улыбнулся, когда трубочистъ подошелъ, чтобъ прочитать объявленіе, ибо съ перваго взгляда угадалъ, что мистеръ Гемфильдъ былъ имеино такой человѣкъ, которому можно было отдать Оливера Твиста. Мистеръ Гемфильдъ, прочитавъ объявленіе, также улыбнулся: пять Фунтовъ была именно та сумма, въ которой нуждался онъ. Что же касается до мальчика, котораго должно было взять, мистеръ Гемфильдъ, очень хорошо зная діэту, которая наблюдалась въ Домѣ Призрѣнія, мало о немъ заботился. И такъ, мистеръ Гемфильдъ снова прочиталъ объявленіе съ начала до коица и потомъ, смиренно дотронувшись до своей мѣховой шапки, подошелъ къ джентльмену въ бѣломъ жилетѣ.

— Здѣсь тотъ мальчикъ, сударь, котораго приходъ желаетъ отдать въ «ученье»? спросилъ мистеръ Гемфильдъ.

— Здѣсь, любезный, сказалъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ съ снисходительною улыбкою. — А на что это тебѣ?

— Если приходу угодно будетъ, чтобъ онъ умѣлъ отличнѣйшимъ образомъ чистить трубы, сказалъ мистеръ Гемфильдъ: — то мнѣ нуженъ мальчикъ, и я готовъ взять его къ себѣ.

— Войди-ка сюда, любезный! сказалъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ. Мистеръ Гемфильдъ послѣдовалъ за джентльменомъ въ бѣломъ жилетѣ, и пришелъ въ ту комнату, гдѣ Оливеръ увидѣлъ его въ первый разъ.

— Это гадкое ремесло, сказалъ мистеръ Лимбкинсъ, когда мистеръ Гемфильдъ повторилъ свое желаніе.

— Случалось, что мальчики задыхались въ трубѣ, сказалъ другой джентльменъ.

— Это потому, что они не знаютъ какъ обращаться съ трубами; все лѣнивцы и упрямцы! сказалъ Гемфильдъ.

Джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ съ удовольствіемъ слушалъ это объясненіе; но взглядъ мистера Лимбкинса прекратилъ это удовольствіе. Нѣсколько минутъ члены Общества тихо разговаривали между собою съ большимъ жаромъ; наконецъ совѣщаніе прекратилось, и когда члены съ важнымъ видомъ снова сѣли на свои мѣста, мистеръ Лимбкинсъ сказалъ:

— Мы говорили о вашемъ предложеніи, и несогласны на него.

— Рѣшительно несогласны, сказалъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ.

— Рѣшительно нѣтъ, прибавили другіе члены.

У Гемфильда дѣйствительно случилось, что три или четыре мальчика задохлись въ трубѣ, и по какому-то странному случаю это обстоятельство пришло въ голову членамъ общества. Трубочистъ смялъ шапку въ рукахъ и тихо отошелъ отъ стола.

— И такъ, вы не хотите отдать мнѣ его, джентльмены? сказалъ мистеръ Гемфильдъ.

— Нѣтъ, отвѣчалъ мистеръ Лимбкинсъ: — такое низкое ремесло не стоитъ той цѣны, которую мы назначили.

Лицо Гемфильда просіяло; онъ быстрыми шагами подошелъ къ столу и сказалъ:

— Что же вы дадите, джентльмены? Не обижайте бѣднаго человѣка. Ну, что вы дадите?

— Мнѣ кажется три фунта (75 руб.) было бы очень довольно, сказалъ мистеръ Лимбкинсъ.

— Еще можно бы сбавить десять шиллинговъ, сказалъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ.

— Ну, сказалъ Гемфильдъ: — скажите четыре фунта, господа. Скажите четыре фунта, и вы навсегда отъ него избавитесь. Ну!

— Три фунта десять шиллинговъ, повторилъ мистеръ Лимбкинсъ съ твердостію.

— Ну, я готовъ уступить, господа, сказалъ Гемфильдъ. — Три фунта и пятнадцать…

— Ни копейки больше! отвѣчалъ мистеръ Лимбкинсъ.

— Вы обижаете меня, джентльмены, сказалъ въ нерѣшимости Гемфильдъ.

— Вздоръ! сказалъ джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ. — Его можно взять и безъ всякой платы. Эй, возьми его! Онъ именно такой мальчикъ, какого тебѣ надо. Иногда ему понадобится и палка: она будетъ для него очень полезна; а насъ избавишь ты отъ хлопотъ и издержекъ. Ха! ха! ха!

Мистеръ Гемфильдъ посмотрѣлъ на лица всѣхъ, сидѣвшихъ вокругъ стола, и, замѣтивъ вездѣ улыбку, рѣшился и самъ улыбнуться. Торгъ конченъ, и мистеру Бомблю велѣно было привести Оливера Твиста тотчасъ послѣ обѣда передъ судилище.

Въ-слѣдствіе такого рѣшенія, маленькому Оливеру, къ неизъяснимому его удивленію, велѣли выйдти изъ комнаты и надѣть чистое бѣлье. Едва онъ успѣлъ исполнить это приказаніе, какъ мистеръ Бомбль самъ принесъ ему каши и праздничную порцію хлѣба. Увидѣвъ такую роскошь, Оливеръ началъ жалобно кричать, думая, не безъ основанія, что его хотятъ убить, потому-что иначе не стали бы кормить такъ сытно.

— Не плачь, Оливеръ; ѣшь и будь благодаренъ! сказалъ мистеръ Бомбль съ какою-то торжественностію. — Тебя хотятъ Отдать въ ученье, Оливеръ.

— Въ ученье, сударь? сказалъ ребенокъ, дрожа.

— Да, Оливеръ, сказалъ мистеръ Бомбль. — Добрый и благодѣтельный джентльменъ хочетъ заступить тебѣ мѣсто родителей, которыхъ, ты знаешь, нѣтъ у тебя. Онъ выучитъ тебя, сдѣлаетъ изъ тебя человѣка: хоть это и будетъ стоять приходу три фунта десять шиллинговъ… три фунта десять шиллинговъ, Оливеръ! Всего семьдесятъ шиллинговъ! сто-сорокъ сикспенсовъ! — И все это для негодяя, для сироты, котораго въ цѣломъ мірѣ никто терпѣть не можетъ…

Когда мистеръ Бомбль, говорившій грознымъ голосомъ, остановился, чтобъ перевести дыханіе, слезы покатились по лицу бѣднаго ребенка; онъ горько зарыдалъ.

— Полно! сказалъ мистеръ Бомбль, довольный тѣмъ, что его краснорѣчіе произвело желаемое дѣйствіе: — полно, Оливеръ, утри глаза и не плачь въ кашу; это очень дурно. — И точно, это было дурно, потому-что въ кашѣ уже было довольно слезъ.

Дорогою, мистеръ Бомбль растолковалъ Оливеру, чтобъ онъ смотрѣлъ веселѣе, и если джельтменъ спроситъ его: хочетъ ли онъ учиться, чтобъ онъ отвѣчалъ «хочу»; оба эти совѣта мальчикъ обѣщалъ исполнить. Дошедши до мѣста, его заперли въ небольшую комнату, гдѣ мистеръ Бомбль велѣлъ ожидать его возвращенія.

Съ трепещущимъ сердцемъ ждалъ мальчикъ болѣе получаса; наконецъ мистеръ Бомбль высунулъ въ дверь свою голову и сказалъ громко:

— Ну, другъ мой, Оливеръ, ступай къ джентльмену; потомъ бросилъ на ребенка сердитый, угрожающій взглядъ, и прошепталъ: помни же, бездѣльникъ, что я говорилъ тебѣ!

Оливеръ простодушно взглянулъ на мистера Бомбля при этихъ противорѣчащихъ словахъ; но мистеръ Бомбль не далъ ему сказать ни слова и ввелъ въ смежную комнату, въ которую дверь была отворена. Это была большая зала съ огромнымъ окномъ; за письменнымъ столомъ сидѣли два старые джентльмена съ напудренными головами; одинъ читалъ газету, а другой пробѣгалъ глазами, съ помощію черепаховыхъ очковъ, небольшой пергаментный свитокъ, лежавшій передъ нимъ. Мистеръ Лимбкинсъ стоялъ по одну сторону стола, а мистеръ Гемфильдъ, съ вымытымъ лицомъ, по другую, между-тѣмъ, какъ два или три человѣка, съ грубыми пріемами, ходили взадъ и впередъ по комнатѣ.

Старый джентльменъ въ очкахъ величественно храпѣлъ надъ небольшимъ пергаментнымъ свиткомъ. Наступило молчаніе; мистеръ Бомбль годвелъ Оливера къ столу.

— Вотъ и мальчикъ, ваше превосходительство, сказалъ Бомбль.

Старый джентльменъ, читавшій газету, поднялъ на минуту голову и дернулъ за рукавъ другаго стараго даіентльмена, который отъ того и проснулся.

— А! такъ это мальчикъ? сказалъ старый джентльменъ.

— Мальчикъ, сударь, отвѣчалъ мистеръ Бомбль. — Кланяйся, другъ мой.

Оливеръ поклонился. Устремивъ глаза на напудренный парикъ судьи, онъ удивлялся, думая, не-уже-ли всѣ смотрители родились съ бѣлыми головами.

— Ну, сказалъ старый джентльменъ: — такъ онъ хочетъ быть трубочистомъ?

— Онъ только и бредитъ объ этомъ, ваше превосходительство, отвѣчалъ Бомбль, давая Оливеру толчокъ сзади, чтобъ онъ не смѣлъ отвѣчать противнаго.

— Такъ онъ очень хочетъ быть трубочистомъ? спросилъ опять старый джентльменъ.

— Если мы отдадимъ его обучаться другому ремеслу, онъ вѣрно убѣжитъ, ваше превосходительство, отвѣчалъ Бомбль.

— А этотъ человѣкъ будетъ его хозяиномъ? Смотрите же, прошу обходиться съ нимъ ласковѣе, кормить его, слышите ли? сказалъ старый джентльменъ.

— Ужь когда я сказалъ да, такъ да! отвѣчалъ съ грубостію мистеръ Гемфильдъ.

— Ты грубоватъ, дружокъ, но кажешься мнѣ честнымъ, прямымъ человѣкомъ, сказалъ джентльменъ, наводя свои очки на будущаго хозяина Оливера, котораго отвратительное лицо обнаруживало жестокость. Судья былъ вполовину слѣпъ, вполовину впалъ ужь въ дѣтство, и слѣдственно не могъ судить о людяхъ по наружности.