Дети богача (Диккенс; Лукьянская) — ДО

Глава I

Въ углу большой темной комнаты, въ большихъ креслахъ подлѣ постели жены, сидѣлъ самъ мистеръ Домби, а сынъ его, тепло закутанный, лежалъ въ плетеной корзинѣ, бережно поставленной у камина передъ самымъ огнемъ. Самому Домби было около сорока-восьми лѣтъ, а Домби-сыну — около сорока-восьми минутъ; Домби отецъ былъ немножко красенъ, немножко плѣшивъ, мужчина вообще очень статный и красивый, но слишкомъ уже суровый и величавый; сынъ былъ совершенно красенъ, совершенно плѣшивъ, и маленькое его личико было сморщено, какъ у самаго старенькаго старичка.

Мистеръ Домби сидѣлъ, горделиво выпрямившись въ креслахъ. Онъ высоко держалъ голову, и на губахъ у него скользила самодовольная усмѣшка, которая рѣдко появлялась на его суровомъ лицѣ.

— Съ этихъ поръ, мистрисъ Домби, торговый домъ нашъ не только по имени, но и на дѣлѣ будетъ «Домби и Сынъ», — сказалъ онъ съ довольной улыбкой, и, бросивъ взглядъ на плетеную корзинку у камина, онъ вдругъ пришелъ въ такое умиленіе, что рѣшился, противъ обыкновенія, прибавить нѣжное словечко къ имени жены. — Не правда ли, мистрисъ, моя… моя милая?..

Слабый румянецъ пробѣжалъ по лицу больной женщины, глаза ея съ изумленіемъ поднялись на мужа: въ первый разъ въ жизни она слышала отъ него ласку.

— Мы назовемъ его Павломъ, моя… милая… мистрисъ Домби. Не правда ли?

Больная въ знакъ согласія пошевелила губами и снова закрыла глаза. Она была очень слаба.

— Это имя его отца и дѣда, — продолжалъ мистеръ Домби. — О, если бъ дѣдъ дожилъ до этого дня!

Тутъ онъ немного пріостановился и потомъ снова съ большимъ еще самодовольствомъ повторилъ:

— «До-м-би и Сынъ!»

Дѣло въ томъ, что вотъ уже двадцать лѣтъ, какъ мистеръ Домби былъ единственнымъ хозяиномъ большого торговаго дома, который назывался «Домби и Сынъ». Дѣло это перешло ему отъ отца; до смерти отца ихъ было двое въ этомъ дѣлѣ — отецъ и сынъ; но отецъ умеръ, и мистеръ Домби остался одинъ; десять лѣтъ тому назадъ онъ женился и съ тѣхъ поръ не переставалъ мечтать о сынѣ, — мечтать о помощникѣ, о наслѣдникѣ, для кого онъ будетъ работать, кому со временемъ передастъ свое дѣло.

Жены своей онъ не любилъ, да и не въ его характерѣ было любить и расточать нѣжности; онъ рѣшилъ, что всякая женщина должна счесть за честь бракъ съ такой важной, какъ онъ, особой. Давъ ей свое имя и введя въ свой домъ, мистеръ Домби рѣшилъ, что навѣкъ осчастливилъ бѣдную мистрисъ Домби и больше не обращалъ на нее вниманія. У нея былъ прекрасный домъ, лошади, богатые наряды; за столомъ она занимала первое мѣсто и вела себя, какъ прилично знатной дамѣ, — стало-быть, мистрисъ Домби совершенно счастлива, — чего жъ ей еще нужно? Такъ по крайней мѣрѣ думалъ мистеръ Домби.

Впрочемъ, и самъ мистеръ Домби считалъ, что для полноты ихъ семейнаго счастья не хватаетъ еще одного: вотъ уже десять лѣтъ, какъ они женаты, но до настоящаго дня у нихъ не было дѣтей.

То-есть не то, чтобы вовсе не было, — есть у нихъ дитя, но о немъ мистеръ Домби не хотѣлъ и упоминать: это маленькая дѣвочка, лѣтъ шести, которая теперь незамѣтно прокралась въ комнату и, забившись въ уголъ, робко смотритъ на мать, не сводя испуганныхъ глазокъ съ ея блѣднаго лица съ закрытыми глазами. Но что такое дѣвочка для торговаго дома «Домби и Сынъ»? Ему нуженъ помощникъ для дѣла, которое составляетъ всю его жизнь, занимаетъ всѣ его мысли, составляетъ его гордость, и, когда мастеръ Домби узналъ, что родилась дочь, онъ только нахмурился и не сказалъ на слова. Съ тѣхъ поръ онъ точно не замѣчаетъ ея, никогда не говоритъ о ней, такъ что казалось, что онъ забылъ, что она есть на свѣтѣ.

Но теперь мистеръ Домби такъ разнѣжился, что позволилъ себѣ обратить вниманіе на дочь и заговорилъ съ нею:

— Подойди сюда, Флоренса, взгляни на своего братца, если хочешь; только, смотри, не дотрогивайся до него.

Дѣвочка быстро взглянула на синій фракъ и бѣлый стоячій галстукъ отца, но, не сказавъ ни слова, не сдѣлавъ никакого движенія, снова вперила глаза въ блѣдное лицо матери.

Въ эту минуту больная открыла глаза и взглянула на дочь. Дѣвочка въ ту же минуту бросилась къ ней и, стоя на ципочкахъ, чтобы лучше скрыть лицо въ ея объятьяхъ, прильнула къ ней съ горячей любовью, и стала нѣжно цѣловать ее.

— Ахъ, Господи! — сказалъ мистеръ Домби, поднимаясь съ мѣста, — какая глупая ребяческая выходка! Пойду лучше, позову доктора Пепса.

Проходя мимо корзины, въ которой лежалъ новорожденный, онъ на минуту остановился и прибавилъ, обращаясь къ нянькѣ:

— Мнѣ нѣтъ надобности просить васъ, мистрисъ…

— Блокитъ, — подсказала сладенькимъ голосомъ улыбающаяся нянька.

— Такъ мнѣ нѣтъ надобности просить васъ, мистрисъ Блокитъ, чтобы вы хорошенько заботились объ этомъ ребенкѣ?

— Конечно, нѣтъ, сэръ! Я помню, какъ родилась миссъ Флоренса…

Мистеръ Домби нахмурился и перебилъ ее:

— Ta-та-та! все хорошо было, когда родилась миссъ Флоренса, а этотъ ребенокъ совсѣмъ другое дѣло. Не такъ ли, мой маленькій товарищъ?

Съ этими словами мастеръ Домби поднесъ къ губамъ и поцѣловалъ ручку маленькаго товарища, но потомъ повидимому испугался, что такой поступокъ несообразенъ съ его достоинствомъ, смутился и довольно неловко отошелъ прочь.

Онъ сошелъ внизъ въ большую парадную комнату, гдѣ собрались доктора; одинъ изъ нихъ былъ постоянный докторъ дома мистера Домби, другой былъ знаменитый докторъ Паркеръ Пепсъ, лѣчившій во всѣхъ знатныхъ домахъ и нарочно приглашенный мистеромъ Домби для этого случая. Домовый врачъ, мистеръ Пилькинсъ, такъ и таялъ передъ знаменитымъ докторомъ: онъ улыбался ему, всюду ходилъ за нимъ, поддакивалъ каждому его слову,

— Ну, что же, сэръ, — сказалъ знаменитый докторъ Пепсъ своимъ звучнымъ басистымъ голосомъ: — поправилась ли сколько-нибудь ваша любезная леди?

— Ободрилась ли она? — прибавилъ и домовый врачъ и въ то же время наклонился съ улыбкой къ знаменитому врачу, какъ будто хотѣлъ сказать: извините, что я вмѣшиваюсь въ разговоръ, но случай этотъ очень важный.

Мистеръ Домби очень растерялся при этихъ вопросахъ: онъ почти вовсе не думалъ о больной и теперь не зналъ, что отвѣтить. Опомнившись, онъ сказалъ, что докторъ Пепсъ доставитъ ему большое удовольствіе, если потрудится взойти къ больной.

— Мы не можемъ больше скрывать отъ васъ, сэръ, — сказалъ докторъ Пепсъ, — что ваша любезная леди очень слаба, и это такой признакъ, котораго…

— Не хотѣли бы видѣть… — подсказалъ докторъ Пилькинсъ, почтительно наклонивъ къ нему голову.

— Именно такъ, — сказалъ докторъ Пепсъ, кинувъ искоса взглядъ на домоваго врача: — этого признака мы не хотѣли бы видѣть; надо сказать, что слабость мистрисъ Домби такъ велика, что намъ приходится опасаться за ея жизнь.

Наступило молчаніе, потомъ докторъ Пепсъ кивнулъ доктору Пилькинсу, и они молча отправились наверхъ къ больной; домовый врачъ почтительно отворялъ двери передъ своимъ знаменитымъ товарищемъ.

Не успѣли они уйти, какъ по лѣстницѣ послышались чьи-то быстрые шаги и шумъ платья; дверь распахнулась, и въ комнату вбѣжала уже немолодая, но щегольски одѣтая женщина и въ волненіи кинулась обнимать мистера Домби. Это была его родная сестра, мистрисъ Чикъ.

— Павелъ, милый Павелъ! — кричала она, задыхаясь, — вѣдь ребенокъ настоящій Домби!

— Что же тутъ мудренаго, Луиза, — тихо отвѣчалъ братъ. — Такъ и должно быть. Да что же ты такъ встревожена, Луиза?

— Охъ, я знаю, что это глупо, — продолжала Луиза, усаживаясь на стулъ а обмахиваясь платкомъ, — но онъ настоящій, вылитый Домби, — въ жизнь свою я не видала такого сходства! Ахъ, какъ я взволнована! Я думала, что просто упаду на лѣстницѣ. Вели, пожалуйста, дать мнѣ рюмку вина, Павелъ.

Въ это время послышались за дверью чьи-то осторожные шаги, а затѣмъ кто-то слегка постучался въ дверь.

— Мистрисъ Чикъ, — проговорилъ чей-то вкрадчивый женскій голосъ, — какъ вы себя чувствуете, моя малая?

Въ дверяхъ показалась длинная сухощавая дѣвица съ такимъ увядшимъ лицомъ, точно щеки ея были когда-то натерты линючей краской, и эта краска сразу сбѣжала отъ воды и солнца; одѣта она была по модѣ, но неуклюже; походка была мелкая, жеманная, голосъ нѣжный и вкрадчивый, такъ же какъ и взглядъ свѣтлыхъ линючихъ глазъ.

Мистеръ Домби взглянулъ на нее съ изумленіемъ: — онъ никогда не видалъ ея прежде.

— Любезный Павелъ! — сказала Луиза, приподнимаясь со стула, — это миссъ Токсъ, моя искренняя пріятельница, мой лучшій другъ. Премилая дѣвица, — добавила она шопотомъ. — Миссъ Токсъ, это братъ мой, мистеръ Домби.

— Очень, очень рада познакомиться съ вами, мистеръ Домби! — вкрадчивымъ голосомъ сказала ему миссъ Токсъ. — Милая Луиза, дорогой мой другъ, какъ вы себя чувствуете?

— Благодарю васъ, милая миссъ Токсъ, теперь немного лучше. Выпейте также вина, вы также очень взволнованы.

Мистеръ Домби началъ потчевать.

— Вотъ теперь, — сказала мистрисъ Чикъ, улыбаясь, — я готова за все простить твою жену, за все.

Собственно говоря, ей вовсе не за что было прощать невѣстку, потому что та ни въ чемъ передъ ней не провинилась: преступленіе ея состояло лишь въ томъ, что она осмѣлилась вытти замужъ за ея брата, да еще развѣ въ томъ, что шесть лѣтъ передъ этимъ бѣдная женщина родила дѣвочку вмѣсто сына, котораго отъ нея ждала.

Въ эту минуту мистера Домби поспѣшно позвали въ комнату жены. Черезъ нѣсколько минутъ онъ вернулся оттуда блѣдный и повидимому очень взволнованный.

— Докторъ сказалъ, что Фанни плоха, — сказалъ онъ, входя.

— Не вѣрь, милый Павелъ, не вѣрь! — рѣшительно вскричала мистрисъ Чекъ. — Положись на мою опытность, мой другъ, я все устрою, — и она стала торопливо снимать шляпу. — Надо ободрить ее, надо заставить ее сдѣлать надъ собою усиліе. Пойдемъ со мной.

Мистеръ Домби повѣрилъ сестрѣ, немного успокоился и молча пошелъ съ нею въ комнату больной.

Родильница, какъ и прежде, лежала на постели, прижавъ къ груди маленькую дочь. Дѣвочка, какъ и прежде, плотно прильнула къ матери, не поднимая головы, не отнимая щекъ отъ ея лица. Она, казалось, никого не замѣчала, не шевелилась, не плакала.

— Ей дѣлается хуже безъ дѣвочки, — шепнулъ докторъ мистеру Домби: — мы нарочно ее оставили.

Вокругъ постели было совсѣмъ тихо, врачи, повидимому, уже не надѣялись спасти больную. Мистрисъ Чикъ смутилась было въ первую минуту, но скоро оправилась, собралась съ духомъ, присѣла на край постели и тихонько проговорила рѣшительнымъ голосомъ, какъ будто хотѣла разбудить спящую:

— Фанни, Фанни!

Никакого отвѣта. Кругомъ было тихо, такъ тихо, что было слышно, какъ стучали часы въ карманахъ доктора Пепса и мистера Домби.

— Фанни, милая Фанни! — повторила мистрисъ Чикъ съ притворною веселостью, — взгляни-ка, здѣсь мистеръ Домби: онъ пришелъ тебя навѣстить; соберись съ силами, пріободрись, надо взять себя въ руки.

Она пригнулась къ постели и стала прислушиваться, посматривая въ то же время на окружающихъ.

— Ну же, ну! — повторила она. — Что ты говоришь, Фанни? Я не разслышала…

Но больная упорно молчала. Ни малѣйшаго звука не послышалось въ отвѣтъ. Слышно было только какъ часы мистера Домби и доктора Пепса такъ громко тикали, точно бѣжали взапуски, стараясь перегнать другъ друга.

— Что же ты въ самомъ дѣлѣ, Фанни? — говорила невѣстка растеряннымъ голосомъ. — Я просто разсержусь на тебя, если ты не возьмешь себя въ руки. Ободрись, сдѣлай надъ собой усиліе… Ну же, милая Фанни, попробуй, не то я, право, разсержусь на тебя…

Больная все молчала. Въ глазахъ мистрисъ Чикъ появилось безпокойство, и голосъ дрожалъ.

— Фанни, взгляни хоть на меня, открой глаза и покажи, что ты слышишь и понимаешь меня. Ахъ, силы небесныя! Ну, что тутъ дѣлать, господа? — проговорила она вдругъ, окончательно растерявшись.

Доктора переглянулись, и докторъ Пенсъ, нагнувшись, шепнулъ что-то на ухо ребенку.

Не отрываясь отъ матери, дѣвочка подняла на него свое блѣдное лицо и глубокіе черные глаза. Она какъ будто не понимала его.

Докторъ повторилъ свои слова.

Дѣвочка выслушала его и, обратившись къ матери, тихо проговорила:

— Мамочка!

Знакомый любимый голосокъ пробудилъ угасающую душу. Больная открыла на минуту глаза, и легкая, чуть замѣтная улыбка пробѣжала по лицу, затѣмъ глаза снова закрылись, губы крѣпко сжались.

— Мамочка! — громко кричалъ ребенокъ, рыдая. — Милая мама, мама!

Докторъ тихо отнялъ кудри дѣвочки отъ лица и губъ матери. Въ нихъ уже не было дыханія, глаза были навѣкъ закрыты.

Глава II

Черезъ нѣсколько дней утромъ огромная наемная карета остановилась около дома мистера Домби; оттуда выпрыгнула миссъ Токсъ; она въ одинъ мигъ вбѣжала по лѣстницѣ и бросилась къ мистрисъ Чикъ.

— Луиза, милая Луиза! — говорила она еще на ходу, — вѣдь мѣсто кормилицы еще не занято?

— Какъ вы добры, мой безцѣнный другъ! — отвѣчала мистрисъ Чикъ. — Нѣтъ еще, мой ангелъ, не занято.

— Въ такомъ случаѣ, милая Луиза… Впрочемъ, погодите, я сейчасъ приведу ее!.. — и миссъ Токсъ скрылась.

Черезъ нѣсколько минутъ она вновь вбѣжала въ комнату, ведя за собой цѣлую толпу гостей, которыхъ она сама высадила изъ кареты. Впереди шла полная, круглолицая, толстощекая, здоровая молодая женщина съ толстымъ румянымъ ребенкомъ на рукахъ; за ней молодая женщина, не такая полная, но тоже толстощекая и круглолицая, какъ наливное яблоко; она вела за руку двухъ мальчиковъ, очень полныхъ и совершенно круглолицыхъ. Позади шелъ еще мальчикъ побольше, тоже круглолицый и очень полный, переваливаясь на искривленныхъ ногахъ, и страшно пыхтѣлъ. Наконецъ, позади всѣхъ выступилъ изъ-за двери толстый и круглолицый мужчина съ полнымъ и совершенно круглолицымъ ребенкомъ на рукахъ. Войдя въ комнату, онъ поставилъ его на полъ, обдернулъ платье и сказалъ хриплымъ голосомъ:

— Держись крѣпче за братца Джонни!

— Вотъ, милый другъ, — тараторила между тѣмъ миссъ Токсъ, — я долго хлопотала и разыскивала и просто выбилась изъ силъ, и все-таки никого не могла найти; наконецъ одна барыня указала мнѣ на эту женщину, я поѣхала, — какая чистота у нихъ въ домѣ, моя милая, вы могли бы просто даже кушать у нихъ на полу! — вотъ забрала ихъ всѣхъ и привезла. Вотъ этотъ господинъ, — и она указала на круглолицаго мужчину, — отецъ семейства. Подойдите, сэръ, поближе.

Круглолицый мужчина неповоротливо подвинулся впередъ и оскалилъ зубы,

— А вотъ это его жена, — продолжала миссъ Токсъ, показывая на молодую женщину съ ребенкомъ. — Какъ ваше здоровье, Полли?

— Слава Богу, сударыня, благодарю васъ.

Миссъ Токсъ говорила съ ними какъ со старыми знакомыми, которыхъ не видала около двухъ недѣль.

— Очень рада, очень рада! — продолжала она. — А эта другая молодая женщина — ея незамужняя сестра; она живетъ съ ними и ходитъ за дѣтьми; ее зовутъ Джемима. Какъ вы поживаете, Джемима?

— Очень хорошо, сударыня, благодарю васъ, отвѣчала Джемима.

— Ну, слава Богу, очень рада. Надѣюсь и всегда будетъ хорошо. Въ семьѣ у нихъ, милая Луиза, пятеро дѣтей, младшему шесть недѣль. Вотъ этотъ милый мальчикъ съ краснымъ пятномъ на носу, — старшій сынъ. Отчего у него это пятно?

— Отъ утюга, — пробормоталъ сквозь зубы отецъ.

— Ахъ, да, да… я и забыла. Именно такъ, отъ утюга. Матери не было дома, и ребенокъ вздумалъ понюхать горячій утюгъ… Когда я была у васъ, вы мнѣ сказали также, что ваше ремесло…

— Кочегаръ, сударыня.

— Да, да, кочегаръ! А какъ оно вамъ нравится?

— Что, сударыня?

— Ваше ремесло.

— Ничего, сударыня, славное ремесло. Только вотъ иной разъ зола входитъ сюда, — онъ указалъ на грудь, — и отъ этого голосъ дѣлается сиплымъ. Я, вотъ видите, хриплю, сударыня, но это отъ золы, не отчего другого.

Между тѣмъ мистрисъ Чикъ подробно разспрашивала молодую женщину о ея житьѣ-бытьѣ. Кончивши свои разспросы, она позвала ея мужа и повела ихъ обоихъ въ комнату мистера Домбя.

Послѣ смерти жены мистеръ Домби оставался почти безвыходно въ своей комнатѣ; цѣлые дни онъ проводилъ сидя неподвижно въ креслахъ, въ глубокой задумчивости. У него на сердцѣ лежала большая тяжесть, но горевалъ онъ больше о лишеніяхъ своего сына, чѣмъ о своей потерѣ. Какая опасность, какія огорченія ожидаютъ Павла! Жизнь только-что начинается, и вотъ нужно пріискивать чужую, постороннюю женщину, которая должна будетъ замѣнить ему мать, къ ней будетъ его первая улыбка, его первыя слова, — какое униженіе для «Домби и Сына»! И, когда къ нему проводили женщинъ, хотѣвшихъ поступить въ кормилицы, онъ находилъ въ нихъ множество недостатковъ и съ скрытымъ удовольствіемъ отказывалъ имъ. Но рано или поздно, а нужно было согласиться.

Полли какъ нельзя лучше подходила въ кормилицы маленькому Павлу; надо было рѣшаться взять ее.

Онъ оглядѣлъ съ головы до ногъ стоявшую передъ нимъ неуклюжую Полли к ея мужа и, поморщившись, сказалъ:

— Я понимаю, что вы бѣдны и хотите заработать деньжонокъ черезъ воспитаніе моего сына, я не прочь помочь вамъ. Судя по всему, вы годитесь для моего сына; но, прежде чѣмъ вы войдете въ мой домъ, я долженъ предложить вамъ нѣсколько условій, — отъ васъ зависитъ принять ихъ или не принять. Какъ васъ зовутъ?

— Тудль, — отвѣчала молодая женщина.

Мистеръ Домби поморщился: ему не понравилось это имя.

— Во все время, пока вы будете у меня въ домѣ, вы должны называться Ричардсъ, Это обыкновенное и очень приличное имя. Согласны ли вы на это условіе? Посовѣтуйтесь съ мужемъ.

Но почтенный супругъ только скалилъ зубы да безпрестанно подносилъ ко рту правую руку, отчего ладонь была у него очень мокра.

Мистрисъ Тудль толкнула его два или три раза, но такъ какъ это нисколько его не образумило, то она отвѣчала сама, что согласна на это условіе.

— Теперь дальше, — продолжалъ мистеръ Домби: — пока вы будете у меня въ домѣ, я желаю, чтобы вы какъ можно рѣже видѣлись со своимъ семействомъ. И еще одно условіе: у васъ есть свои дѣти, вы не обязаны любить моего сына, и я вовсе не хочу, чтобы мой сынъ со временемъ полюбилъ васъ. Совсѣмъ напротивъ: какъ скоро вы отойдете, торгъ нашъ конченъ, условія выполнены, вы не должны больше знать моего дома. Ребенокъ перестанетъ васъ помнить, и вы, если угодно, можете совершенно забыть моего сына.

Яркій румянецъ покрылъ и безъ того красныя щеки мистрисъ Тудль. Она потупила глаза и отвѣчала:

— Надѣюсь, сэръ, я знаю свое мѣсто.

— Ну, конечно, конечно! — продолжалъ мистеръ Домби. — Я увѣренъ, что вы отлично знаете свое мѣсто. Любезная Луиза, уговорись съ этой женщиной насчетъ жалованья и скажи, что она можетъ получить деньги, когда ей угодно. Теперь позвольте побесѣдовать съ вами, мистеръ. Какъ ваше имя?

Задержанный такимъ образомъ при выходѣ изъ комнаты вмѣстѣ съ женой, мистеръ Тудль долженъ былъ вернуться и очутился одинъ на одинъ съ мистеромъ Домби. Мистеръ Тудль былъ дюжій, широкоплечій, косматый, неуклюжій мужчина, въ растрепанномъ платьѣ, съ мозолями на рукахъ, съ четыреугольнымъ лбомъ, съ густыми волосами, съ черными усами и бородою, еще болѣе вычерненными дымомъ и копотью. Нельзя было придумать двухъ другихъ людей, болѣе различныхъ, чѣмъ онъ и длинный, худой, гладко выбритый и выстриженный мастеръ Домби.

— Есть у васъ сынъ? — спросилъ мистеръ Домби.

— Четыре, сэръ, и одна дочь. Всѣ живехоньки.

— Вамъ, я думаю, трудно ихъ содержать?

— Трудновато, сэръ; но еще было бы труднѣе…

— Что такое?

— Потерять ихъ, сэръ.

— Умѣете вы читать?

— Не бойко, сэръ.

— А писать?

— Мѣломъ немножко маракую, когда мнѣ показываютъ, сэръ, — сказалъ Тудль, подумавъ.

— А вамъ вѣдь, я думаю, будетъ около тридцати трехъ лѣтъ?

— Да, около этого, сэръ, — сказалъ Тудль подумавъ немножко побольше.

— Отчего же вы не учитесь?

— Я уже подумываю объ этомъ, сэръ, — и лицо его нѣсколько оживилось. — Вотъ видите ли, одинъ изъ моихъ мальчугановъ скоро будетъ ходить въ школу, и тогда мы будемъ вмѣстѣ учиться… то-есть онъ будетъ мнѣ показывать.

Мистеръ Домби съ брезгливостью посмотрѣлъ на своего собесѣдника, который между тѣмъ, разная ротъ, осматривалъ комнату и особенно потолокъ.

— Гдѣ вы работаете? — спросилъ черезъ нѣсколько минутъ мистеръ Домби.

— Сперва, сэръ, работалъ подъ землею, пока не былъ женатъ, — углекопомъ былъ, — а теперь наверху: я служу на желѣзной дорогѣ.

— Ну, можете итти, — и мистеръ Домби показалъ ему на дверь.

Послѣ этого разговора мистеръ Домби долго оставался въ своей комнатѣ, сидя неподвижно за одномъ мѣстѣ; по временамъ онъ повторялъ: «Бѣдное, бѣдное дитя!» Видно было, что онъ былъ очень взволнованъ.

Этой горести мистеръ Домби ни за что на свѣтѣ не обнаружилъ бы передъ людьми.

«Я принужденъ ввѣрить своего сына женѣ грубаго рабочаго, всю жизнь работавшаго подъ землей! — думалъ онъ. — Бѣдное, дорогое дитя!»

Какъ ненавидѣлъ онъ въ эту минуту круглолицую женщину, ставшую съ этой минуты между нимъ и его сыномъ! Какъ ненавидѣлъ онъ всю ея семью: этого ея грубаго косматаго мужа и краснощекихъ ребятъ!

Между тѣмъ условія между мистрисъ Чикъ и Ричардсъ была заключены. Послѣ долгихъ слезъ и поцѣлуевъ она сдала своего ребенка на руки Джемимѣ и взяла маленькаго Домби.

Мистрисъ Чикъ и миссъ Токсъ старались наперерывъ ее утѣшить.

— Не правда ли, вамъ очень пріятно оставить свою милую жену въ такомъ почтенномъ домѣ? — спрашивала миссъ Токсъ мистера Тудля, угощая его виномъ.

— Вовсе нѣтъ, сударыня, — грустно отвѣчалъ Тудль: — мнѣ пріятнѣе было бы увезти ее домой.

При этомъ Полли заплакала навзрыдъ.

— О чемъ тужить, моя милая? — утѣшала ее мистрисъ Чикъ. — Вашъ ребенокъ вырастетъ безъ горя подъ надзоромъ тетушки Джемимы, и вамъ здѣсь будетъ очень хорошо. Безъ горя на этомъ свѣтѣ ничего не бываетъ. Сняли ли съ васъ мѣрку, Ричардсъ, для новаго платья?

— С-ня-ли, су-да-ры-ня! — рыдая, отвѣчала Полли.

— А платье будетъ чудесное! — старалась утѣшить ее мистрисъ Чикъ. — Безподобная матерія!

— Вы будете въ немъ такъ хороши, — добавила миссъ Токсъ, — что и мужъ васъ не узнаетъ. Не правда ли, сэръ?

— Неправда! — угрюмо возразилъ Тудль. — Я узнаю ее вездѣ и во всемъ.

Рыданія раздались съ новой силой. Опять мистрисъ Чикъ и миссъ Токсъ принялись наперерывъ утѣшать ее.

Наконецъ-то Полли немного успокоилась и перестала рыдать.

— Ну, вотъ, душа моя, — сказала съ облегченіемъ мистрисъ Чикъ своей подругѣ: — видите, она уже и успокоилась и думаетъ только о томъ, какъ бы проститься съ своей сестрицей Джемимой, съ дѣтками и мужемъ. Не правда ли?

— Да, да! — вскричала миссъ Токсъ. — По глазамъ видно, что ей хочется проститься.

Бѣдная Полли съ отчаяніемъ въ душѣ обняла всѣхъ своихъ и потомъ хотѣла скрыться въ сосѣдней комнатѣ, чтобы дѣти не видали ея при отъѣздѣ и не плакали. Но хитрость не удалась: младшій сынъ угадалъ намѣреніе матери; онъ ухватился за ея платье и побѣжалъ за ней, тогда какъ старшій сынъ, прозванный Котломъ, затопалъ въ отчаяніи своими кривыми ногами и залился страшнымъ плачемъ, другія дѣти послѣдовали его примѣру, и нѣсколько времени въ комнатѣ ничего не было слышно, кромѣ топанья и отчаяннаго рева. Наконецъ нѣсколько апельсиновъ и мелкихъ денегъ усмирили маленькихъ Тудлей, и семейство немедленно отправилось домой въ наемной каретѣ, ожидавшей ихъ на углу.

Глава III

Мало-по-малу въ домѣ мистера Домби все успокоилось и все пошло своимъ обычнымъ порядкомъ.

Огромный домъ мистера Домби стоялъ на тѣнистой сторонѣ, на углу темной и длинной улицы, одной изъ самыхъ темныхъ и большихъ улицъ Лондона. Домъ былъ прадѣдовскій, старый-престарый и очень угрюмый; внизу, въ подвальномъ этажѣ, помѣщались погреба съ желѣзными рѣшетками и кривыми дверями. Окна парадныхъ комнатъ выходили иа большой пустынный дворъ, усыпанный щебнемъ, гдѣ торчали два тощихъ дерева съ почернѣвшими стволами и вѣтвями, съ закоптѣлыми листьями, которыя шуршали при малѣйшемъ вѣтрѣ. Лѣтнее солнце появлялось на улицу только въ самый полдень, вмѣстѣ съ водовозами, тряпичниками, починщиками старыхъ зонтиковъ и продавцами всевозможныхъ вещей, но скоро солнце скрывалось, на улицу ложилась тѣнь, и весь этотъ рабочій народъ уступалъ мѣсто бродячимъ музыкантамъ и шарманщикамъ съ куклами и обезьянами.

Въ сумерки музыканты расходились; улица темнѣла еще больше и пустѣла. Тогда изъ домовъ выходили къ воротамъ слуги и служанки, если ихъ господа не обѣдали дома; около фонарей суетился фонарщикъ, протирая стекла и зажигая огонь.

Огроменъ и пустъ былъ домъ мистера Домби и снаружи и внутри. Большія высокія комнаты, тяжелыя старинныя стулья по стѣнамъ, тусклыя зеркала въ темныхъ огромныхъ рамахъ. Тотчасъ же послѣ похоронъ мистеръ Домби приказалъ накрыть чехлами всю мебель, — быть-можетъ, для того, чтобы сберечь ее для сына, — и комнаты стали еще пустѣе и непригляднѣе. Весь домъ казался какимъ-то нежилымъ, забытымъ; тамъ и сямъ громоздились груды стульевъ и столовъ, составленныхъ другъ на друга; зеркала были завернуты въ газетную бумагу, изъ пустыхъ закоптѣлыхъ каминовъ несло сыростью и затхлымъ воздухомъ какъ изъ погреба или изъ могилы. Умершая хозяйка дома точно смотрѣла со стѣны ва своемъ портретѣ въ бѣломъ платьѣ, какъ страшное привидѣніе въ саванѣ.

А на улицѣ вѣтеръ развѣвалъ полусгнившіе клочки соломы, настланной подлѣ дома, когда хозяйка была больна.

Скучно, очень скучно и неуютно было въ большомъ домѣ мистера Домби.

Новой жилицѣ этого дома, кормилицѣ маленькаго Домби, домъ казался погребомъ, тюрьмой, могилой, куда ее схоронили заживо, и ея веселый, свѣтлый домикъ въ Оленьихъ Садахъ казался ей теперь просто раемъ.

Самъ мистеръ Домби занималъ въ домѣ три комнаты внизу; эти три комнаты соединялись дверьми одна съ другою, и поутру, когда мистеръ Домби закусывалъ, и вечеромъ, когда онъ возвращался къ обѣду, кормилица Ричардсъ должна была являться въ крайнюю изъ этихъ комнатъ, маленькую, съ большими стеклами, обращенную окнами на дворъ, гдѣ росли чахлыя деревья и расхаживать взадъ и впередъ съ своимъ маленькимъ питомцемъ.

Бросая изрѣдка взгляды на мистера Домби, который молча сидѣлъ въ глубинѣ комнаты и слѣдилъ глазами за ребенкомъ, кормилица думала иногда, что хозяинъ ея, какъ двѣ капли воды, похожъ на арестанта въ тюремномъ замкѣ или на страшное привидѣніе, на выходца съ того свѣта, неумѣвшаго говорить и понимать живыхъ людей.

Уже нѣсколько недѣль кормилица вела такую жизнь и носила сюда маленькаго Павла; по временамъ выходила она со двора, но отнюдь не одна: обыкновенно въ хорошую погоду заходили за ней мистрисъ Чикъ или миссъ Токсъ и водили ее съ ребенкомъ подышать свѣжимъ воздухомъ, то-есть пройти нѣсколько разъ взадъ и впередъ по темной, скучной улицѣ.

Разъ, хогда послѣ одной изъ такихъ прогулокъ кормилица Ричардсъ вернулась, прошла къ себѣ наверхъ и сѣла съ ребенкомъ около окна, дверь въ комнату потихоньку отворилась, и черноглазая маленькая дѣвочка въ черномъ платьѣ остановилась на порогѣ,

«Это, вѣрно, миссъ Флоренса вернулась отъ своей тетки», подумала Ричардсъ, которая слышала отъ прислуги, что у мастера Домби есть еще дочь, которую мистрисъ Чикъ взяла къ себѣ на время похоронъ.

— Что вамъ угодно, миссъ? — спросила кормилица, съ любопытствомъ оглядывая дѣвочку съ ногъ до головы.

— Это мой братъ? — спросила дѣвочка, указывая на ребенка,

— Да, моя красавица, подойдите, поцѣлуйте его.

Но дѣвочка, не двигаясь съ мѣста, задумчиво посмотрѣла въ лицо кормилицы и проговорила:

— Что вы сдѣлали съ моей мамой?

— Господи помилуй! — вскричала Ричардсъ. — Что сдѣлали? Ничего, миссъ!

— Что они сдѣлали съ моей мамой? — настойчиво повторила Флоренса.

— Въ жизнь мою не видала такой жалости! — проговорила Ричардсъ, и ей вспомнились ея дѣти: кто знаетъ, быть-можетъ, и они когда-нибудь будутъ такъ же тоскливо спрашивать у чужихъ людей, гдѣ ихъ мать. И она сказала еще ласковѣе: — Подойдите поближе, моя милая, не бойтесь меня.

— Я не боюсь васъ, — отвѣчала дѣвочка, входя въ комнату, — но мнѣ надобно знать, что она сдѣлали съ моей мамой?

— Подойдите ко мнѣ, голубушка; сядьте здѣсь, подлѣ меня, — сказала растроганная кормилица, — я разскажу вамъ одну сказочку.

Флоренса тотчасъ же положила шляпку, которая была у нея въ рукахъ, подошла и сѣла на маленькую скамейку у ногъ кормилицы и пристально уставила на нее глаза.

— Въ нѣкоторомъ царствѣ, въ нѣкоторомъ государствѣ, — начала Ричардсъ, — жила-была одна леди, очень добрая леди, и маленькая дочь, и эта дочка очень любила ее.

— Очень добрая леди, а маленькая дочка очень любила ее? — повторила Флоренса.

— И угодно стало Богу, что захворала добрая леди, захворала и умерла.

Ребенокъ вздрогнулъ.

— И умерла добрая леди, и никто не видитъ ея здѣсь, и зарыли добрую леди въ сырой землѣ, гдѣ растутъ деревья…

— Въ сырой землѣ! — проговорила дѣвочка, задрожавъ всѣмъ тѣломъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, я ошиблась, — возразила Полли: — не въ сырой, а въ теплой землѣ, гдѣ некрасивыя маленькія сѣмена превращаются въ хорошенькіе цвѣточки, и въ траву, и въ колосья, и еще во многое другое; когда похоронятъ тамъ добраго человѣка, онъ становятся свѣтлымъ ангеломъ и улетаетъ на небо…

Ребенокъ, опустившій было головку, поднялъ ее и сталъ внимательно смотрѣть на кормилицу.

— Ну, такъ, дай Богъ память! — сказала Полли, сильно взволнованная и этимъ упорнымъ взглядомъ, и желаніемъ утѣшить ребенка, и боязнью, что это ей не удастся: — ну, такъ, когда добрая леди умерла, куда бы ни дѣвали ее, куда бы ни положили, она отошла къ Богу. И она молится Ему, эта добрая леди, — продолжала сильно растроганная Полли, — чтобы Онъ научилъ ея маленькую дочку вѣрить, что она счастлива на небесахъ и любитъ попрежнему свое дитя, чтобы Онъ научилъ надѣяться, всю жизнь надѣяться, что и она, эта маленькая дочка, свидится съ нею на небесахъ, свидится и не разстанется никогда, никогда!

— Это вы о моей мамѣ! — закричала дѣвочка, вскочивъ съ мѣста и обнимая кормилицу.

— И вотъ дѣтское сердце этой маленькой сиротки-дочери, — говорила Полли, прижимая Флоренсу къ своей груди, — сердце этой маленькой дѣвочки наполнилось такою надеждою, такою вѣрою, что, когда даже она услышала объ этомъ отъ чужой, посторонней женщины, не умѣвшей хорошо разсказывать, но которая сама имѣетъ дѣтей и ихъ любитъ, — то дѣвочка нашла утѣшеніе въ ея словахъ, перестала чувствовать себя одинокою, заплакала и прижалась къ груди этой женщины, и начала любить своего братца, маленькаго ребеночка, лежащаго у женщины на колѣняхъ, и тогда, тогда… — продолжала Полли, лаская кудри дѣвочки и обливаясь слезами, — тогда мое милое, бѣдное дитя…

— Хороши же вы, барышня! Что-то скажетъ на это папаша! — закричалъ вдругъ у двери пронзительный женскій голосъ, и низенькая, смуглая, курносая дѣвочка, лѣтъ четырнадцати, съ большими черными глазами, сверкавшими, какъ бусы, вошла въ комнату. — Вѣдь вамъ строго настрого запрещено таскаться сюда! — продолжала она. — Зачѣмъ вы тормошите кормилицу?

— Она нисколько не безпокоитъ меня, — отвѣчала изумленная Полли: — я очень люблю дѣтей.

— Не въ томъ дѣло, не въ томъ дѣло, мистрисъ Ричардсъ, — возразила черноглазая дѣвочка съ такимъ колкимъ видомъ, точно хотѣла проглотить ни въ чемъ неповинную Полли. — Не худо бы вамъ, — прошу извинить, — какъ бишь васъ? — мистрисъ Ричардсъ, — не худо бы вамъ зарубить хорошенько на носу, что вы ходите за мистеромъ Павломъ, а миссъ Флой подъ моимъ надзоромъ!

— Къ чему же намъ ссориться? — возразила Полли.

— Не къ чему, ваша правда, не къ чему, любезная мистрисъ Ричардсъ, вотъ-таки рѣшительно не къ чему, — скороговоркой отвѣчала дѣвочка. — Я вовсе не желаю ссориться: миссъ Флой у меня навсегда, а мистеръ Павелъ у васъ на время.

Она такъ и сыпала словами, не переводя духу, не давая говорить Полли. Наконецъ она остановилась на минуту, и Полли поспѣшила соросить:

— Миссъ Флоренса только-что вернулась домой, не правда ли?

— Да, да, мистрисъ Ричардсъ, она только-что вернулась домой; а вы, миссъ Флой, не успѣли повернуться, а уже нашла время выпачкать платье мистрисъ Ричардсъ!

Съ этими словами задорная дѣвочка, которую звали Сусанна Нипперъ, съ силой оторвала Флоренсу отъ ея новаго друга. Но все это, повидимому, дѣлала она не столько по злобѣ, сколько изъ усердія, чтобы какъ можно больше походить на настоящую воспитательницу ребенка.

— Теперь, когда миссъ Флоренса вернулась домой, — сказала Полли, улыбаясь дѣвочкѣ, — она будетъ совершенно счастлива и увидитъ нынче своего милаго папашеньку.

— Что-о-о? Что вы сказали, мистрисъ Ричардсъ? — закричала во все горло Сусанна Нипперъ. — Она увидитъ милаго папашеньку? Вотъ новость! Хотѣла бы я посмотрѣть, какъ она его увидитъ!