ПСС 1909 (ДО)

Глава первая.

Фамилія моего отца была Пиррипъ, мнѣ же дали христіанское имя Филиппа. Я на своемъ дѣтскомъ языкѣ соединялъ оба эти имени вмѣстѣ и такимъ образомъ получилось одно болѣе короткое и легкое, а именно Пипъ. Самъ я звалъ себя Пипомъ и всѣ меня звали Пипомъ.

Подтвержденіемъ того, что отца моего звали Пиррипъ, можетъ служить надпись на его надгробномъ памятникѣ, а затѣмъ показаніе сестры моей, мистриссъ Джо Гарджери, которая была замужемъ за кузнецомъ. Я никогда не видѣлъ ни отца, ни матери, ни даже ихъ портретовъ (они жили еще до изобрѣтенія фотографіи) и представленіе о ихъ наружности составилось въ моемъ дѣтскомъ воображеніи по надгробнымъ памятникамъ. Форма буквъ на могилѣ отца внушила мнѣ странную мысль, что онъ былъ коренастый, сильный и смуглый мужчина съ черными вьющимися волосами. По характеру надписи на могилѣ матери, («Джорджіана, жена вышереченнаго») я по дѣтски заключилъ, что мать моя была женщина больная, а лицо у нея было покрыто веснушками. Пять маленькихъ камней ромбоидальной формы въ полтора фута длины каждый, которые стояли рядомъ позади ихъ могилы и были посвящены памяти моихъ пяти маленькихъ братьевъ, въ самомъ еще нѣжномъ возрастѣ отказавшихся отъ участія въ житейской борьбѣ, внушили мнѣ странную мысль, которую я съ благоговѣніемъ поддерживалъ въ себѣ, что всѣ они родились, лежа на спинѣ и заложивъ руки въ карманы своихъ панталонъ, да такъ и не вынимали ихъ всю жизнь.

Жили мы въ болотистой мѣстности, недалеко отъ рѣки и въ двадцати миляхъ отъ моря. Первое самое живое и глубокое впечатлѣніе, полученное мною о нѣкоторыхъ явленіяхъ жизни, относится къ одному достопамятному сырому вечеру, когда я въ первый разъ узналъ, что мрачное, заросшее крапивой мѣсто было кладбище; что Филиппъ Пиррипъ, принадлежавшій къ этому приходу, и Джіорджіана, жена вышереченнаго, умерли и погребены; что Александръ, Варѳоломей, Авраамъ, Товитъ и Роджеръ, дѣти вышереченныхъ, умерли и погребены; что мрачное пустынное мѣсто позади кладбища, перерѣзанное по всѣмъ направленіямъ канавами, плотинами, запрудами, гдѣ виднѣлся повсюду пасущійся скотъ, — болото; что отливающая свинцомъ извилистая полоса вдали — рѣка; что находящееся на далекомъ разстояніи логовище, откуда несется вѣтеръ, — море; что маленькій, дрожащій отъ страха при видѣ всего итого и плачущій комочекъ — Пипъ.

— Перестань ревѣть! — крикнулъ чей-то ужасный голосъ и изъ-за могилы вблизи церковнаго портика вынырнулъ вдругъ какой-то человѣкъ. — Тише, маленькій чертенокъ, не то я перерѣжу тебѣ горло.

Ужасный человѣкъ въ грубой сѣрой одеждѣ и съ большой желѣзной колодкой на ногѣ. Человѣкъ безъ шляпы, въ стоптанныхъ башмакахъ и съ старой грязной тряпкой, обмотанной вокругъ головы. Человѣкъ, промокшій насквозь, испачканный грязью, изрѣзанный камнями, обожженный крапивой и исколотый шиповникомъ. Онъ хромалъ и дрожалъ всѣмъ тѣломъ, глаза его сверкали и зубы его стучали, когда онъ схватилъ меня за шиворотъ.

— О, сэръ, не перерѣзывайте мнѣ горло! — молилъ я его съ ужасомъ. — О, пожалуйста, сэръ, не дѣлайте этого!

— Какъ тебя зовутъ? — сказалъ человѣкъ. — Живѣй!

— Пипъ, сэръ!

— А далѣе, — сказалъ человѣкъ, уставившись на меня. — Да, говори же!

— Пипъ… Пипъ, сэръ!

— Гдѣ ты живешь, — сказалъ человѣкъ. — Укажи пальцемъ!

Я указалъ въ ту сторону, гдѣ была наша деревня, находившаяся на берегу рѣки, на разстояніи одной мили или болѣе отъ церкви, и окруженная ольховыми деревьями.

Человѣкъ смотрѣлъ съ минуту на меня, затѣмъ перевернулъ меня вдругъ внизъ головой и опустошилъ мои карманы. Онъ ничего не нашелъ тамъ, кромѣ куска хлѣба. Когда церковь пришла въ прежнее положеніе… — когда онъ внезапно схватилъ меня за ноги и перевернулъ меня головой внизъ, мнѣ показалось, будто шпицъ ея находится у меня подъ ногами, — когда церковь пришла въ прежнее положеніе, я сидѣлъ на высокой надгробной плитѣ и дрожалъ всѣмъ тѣломъ, пока онъ ѣлъ мой кусокъ хлѣба.

— Ну, щенокъ, — сказалъ онъ, облизывая губы, — и щеки же у тебя! t

Да, щеки у меня были, кажется, пухлыя, хотя я былъ вообще слабый и для своихъ лѣтъ малорослый ребенокъ.

— Чортъ меня возьми, если я не съѣмъ ихъ, — сказалъ онъ, съ угрозой качая своей головой, — да, отчего бы и не съѣсть!

Я серьезно выразилъ ему свою надежду, что онъ не сдѣлаетъ этого и еще крѣпче ухватился за надгробную плиту, на которую онъ посадилъ меня, частью чтобы удержаться на ней, частью чтобы удержаться отъ слезъ.

— Слушай, ты! — сказалъ человѣкъ. — Гдѣ твоя мать?

— Здѣсь, сэръ! — отвѣчалъ я.

Онъ вздрогнулъ, отбѣжалъ на нѣсколько шаговъ, затѣмъ остановился и сталъ смотрѣть на меня черезъ плечо.

— Вотъ здѣсь, сэръ! — робко сказалъ я ему. — «Тожъ, Джорджіана». Это моя мать.

— О! — сказалъ онъ, возвращаясь ко мнѣ. — Такъ это, значитъ, твой отецъ рядомъ съ твоею матерью?

— Да, сэръ! — сказалъ я. — Онъ также принадлежалъ къ этому приходу.

Ага! — пробормоталъ онъ съ задумчивымъ видомъ. — У кого же ты живешь?… Если предположить, что ты останешься въ живыхъ… такъ какъ я этого не рѣшилъ еще.

— У моей сестры, сэръ!.. У мистриссъ Джо Гарджери… жены Джо Гарджери, кузнеца, сэръ!

— Кузнеца?! — воскликнулъ онъ и взглянулъ на свою ногу.

Мрачно посматривалъ онъ нѣсколько разъ то на свою ногу, то на меня и вдругъ подошелъ къ надгробной плитѣ, гдѣ я сидѣлъ, схватилъ меня за обѣ руки и, дерзка за нихъ, опрокинулъ меня назадъ, какъ только могъ, такъ что глаза его грозно смотрѣли на меня сверху внизъ, а я безпомощно смотрѣлъ на него снизу вверхъ.

— Ну, слушай! — сказалъ онъ. — Дѣло идетъ о томъ, оставить ли мнѣ тебя въ живыхъ или нѣтъ? Знаешь ты, что такое напилокъ?

— Да, сэръ!

— А съѣстное знаешь?

— Да, сэръ!

При каждомъ вопросѣ онъ опрокидывалъ меня все больше и больше съ тою цѣлью, вѣроятно, чтобы внушить мнѣ мысль о моей безпомощности и опасности, которой я подвергался.

— Ты достанешь мнѣ напилокъ! — Онъ наклонилъ меня еще ниже. — Ты принесешь мнѣ чего-нибудь съѣстного! — Еще ниже. — Принесешь то и другое мнѣ! — Еще ниже.. — А не принесешь, такъ я вырву изъ тебя сердце твое и печенку — Еще ниже.

Я такъ испугался и у меня такъ закружилась голова, что я изо всѣхъ силъ уцѣпился за него руками и сказалъ:

— Не будете ли такъ добры, сэръ, поставить меня головой вверхъ… быть можетъ, голова моя перестанетъ тогда кружиться и мнѣ легче будетъ слушать васъ.

Въ отвѣтъ на это онъ такъ меня перекувыркнулъ, что мнѣ показалось, будто даже церковь перепрыгнула черезъ свой собственный шлицъ. Послѣ этого онъ схватилъ меня за руки, поставилъ на надгробную плиту и обратился ко мнѣ съ слѣдующими ужасными словами:

— Завтра рано утромъ ты принесешь мнѣ напилокъ и чего-нибудь поѣсть. Все это ты принесешь мнѣ вотъ на ту старую баттарею. Ты это сдѣлаешь и затѣмъ никогда ни единымъ словомъ, ни единымъ знакомъ не покажешь никому, что ты видѣлъ такого человѣка, какъ я, или вообще кого-нибудь, и тогда только ты останешься въ живыхъ. Смѣй только не послушаться меня и обмолвись хоть однимъ словечкомъ, такъ сейчасъ у тебя вырѣжутъ сердце и печенку и съѣдятъ. Не думай, что я здѣсь одинъ. Тутъ вмѣстѣ со мной прячется еще одинъ молодой человѣкъ, а въ сравненіи съ этимъ молодымъ человѣкомъ я настоящій ангелъ. Онъ слышитъ каждое слово, что я тебѣ говорю. Молодой человѣкъ этотъ отлично знаетъ, какъ справиться съ такимъ мальчикомъ, какъ ты, и съ его сердцемъ, и съ его печенкой. Напрасно такому мальчику прятаться отъ этого молодого человѣка. Пусть себѣ мальчикъ запираетъ двери на замокъ, пусть забирается въ теплую постель, пусть закутывается со всѣхъ сторонъ своимъ одѣяломъ, пусть считаетъ, что онъ въ полной безопасности, молодой человѣкъ все таки тихонько, тихонько проберется къ нему и вытащитъ изъ дому. Мнѣ большого, большого труда стоило удержать этого молодого человѣка, чтобы онъ не расправился съ тобою. Ахъ, какъ трудно было не пускать его къ тебѣ! Ну, что ты скажешь на это?

Я сказалъ ему, что завтра рано утромъ принесу ему напилокъ и разныхъ кусочковъ ѣды, какіе только найду.

— Скажи: — «убей меня Богъ, если я не приду!»

Я повторилъ эти слова и онъ поставилъ меня на землю.

— Смотри-же! — продолжалъ онъ. — Помни, что тебѣ надо сдѣлать и не забывай молодого человѣка. Ступай теперь домой!

— Спо… спокойной ночи, сэръ! — еле пролепеталъ я.

— Именно такъ!… — сказалъ онъ, окидывая взоромъ сырую, болотистую мѣстность. — Тутъ только одного и можно пожелать… стать лягушкой или рыбой!

Дрожа всѣмъ тѣломъ, онъ обхватилъ себя обѣими руками, какъ бы для того, чтобы не развалиться на части и направился, прихрамывая, къ низкой церковной оградѣ. Я смотрѣлъ на него, когда онъ пробирался среди крапивы и колючихъ кустарниковъ, которые росли по краямъ зеленой насыпи, и мнѣ казалось, что онъ нарочно обходитъ могилы, изъ боязни, чтобы оттуда не высунулись руки мертвецовъ, которыя схватятъ его за ноги и потащатъ къ себѣ въ могилы.

Дойдя до церковной ограды, онъ перелѣзъ черезъ нее, какъ человѣкъ, у котораго ноги окоченѣли и не сгибаются; тутъ онъ остановился и взглянулъ въ мою сторону. Какъ только я увидѣлъ это, такъ тотчасъ пустился во всѣ лопатки домой. Продолжая бѣжать, я на нѣкоторомъ разстояніи оглянулся назадъ черезъ плечо и увидѣлъ, что онъ идетъ въ рѣкѣ, по прежнему обхвативъ себя обѣими руками и съ трудомъ переступая больной ногой по огромнымъ камнямъ, которые разбросаны тамъ и сямъ для удобства пѣшеходовъ во время проливныхъ дождей и разливовъ рѣки.

Болото виднѣлось на горизонтѣ и казалось теперь длинной чертой полосой, когда я снова остановился, чтобы взглянуть на него; рѣка также казалась горизонтальной полосой, но только далеко не такой широкой и не такой черной, а небо позади нихъ превратилось въ цѣлый рядъ красныхъ полосъ съ промежуточными между ними черными. На самой окраинѣ рѣки я еле различалъ всего только два чернѣющихъ предмета, которые стояли прямо; одинъ изъ нихъ была, вѣха, подлѣ которой причаливали рыбаки; это была крайне безобразная штука, представлявшая собою шестъ, на верхушкѣ котораго, торчала опрокинутая вверхъ дномъ бочка безъ обручей. Другой предметъ была висѣлица и на ней остатки цѣпей, на которыхъ былъ когда-то повѣшенъ пиратъ. Человѣкъ шелъ то направленію къ послѣдней, какъ будто онъ былъ этимъ пиратомъ, который вернулся къ жизни и явился сюда, чтобы его снова повѣсили. Мысль эта привела меня въ неописанный ужасъ и мнѣ показалось, будто коровы также, подняли головы и смотрѣли вслѣдъ ему, хотя я не понималъ, о чемъ онѣ собственно могли думать. Я оглянулся кругомъ, нѣтъ ли гдѣ по сосѣдству ужаснаго молодого человѣка, но нигдѣ не увидѣлъ ни малѣйшихъ признаковъ его присутствія. На меня снова напалъ ужасъ и я, не останавливаясь ни на минуту, пустился бѣжать домой.

Глава вторая.

Сестра моя, мистриссъ Джо Гарджери, была на. двадцать лѣтъ старше меня и пользовалась большой извѣстностью среди своихъ сосѣдей, потому что воспитала меня «рукой». Въ это время я пытался много разъ объяснить себѣ значеніе такого страннаго выраженія и, зная, какъ тяжела и сильна, ея рука, и какъ часто накладывала она эту руку на своего мужа и на меня, я пришелъ къ тому заключенію, что рукой своей она воспитываетъ не только меня, но и Джо Гарджери.

Ее очень то она была добродушная на видъ женщина, моя сестра, и производила, на меня такое впечатлѣніе, что она «рукой» женила на себѣ Джо Гарджери. Джо былъ очень красивый мужчина, съ вьющимися бѣлокурыми волосами, окаймлявшими его лицо, съ глазами неопредѣленнаго голубого цвѣта, который какъ бы сливался съ бѣлизной его бѣлковъ. Это былъ чрезвычайно мягкій, добродушный, нѣжный, веселый человѣкъ и хорошій товарищъ, Геркулесъ по физическому сложенію, какъ и по слабости своего характера.

У сестры моей, мистриссъ Джо, были черные волоса и черные глаза и при этомъ необыкновенно красное лицо; мнѣ часто приходило въ голову, что она вмѣсто мыла моется мускатнымъ цвѣтомъ. Она была высокая и костлявая и носила всегда грубый передникъ, завязанный назади двумя петлями, съ четырехугольнымъ нагрудникомъ впереди, который былъ весь утыканъ иголками и булавкамъ Передникъ этотъ она вмѣняла себѣ въ особенную заслугу и постоянно упрекала Джо въ томъ, что она его носила. Не знаю только, право, зачѣмъ она, собственно, его носила, а если ей нужно было носить, то почему именно она цѣлый день не снимала его.

Кузница Джо примыкала къ нашему дому, построенному изъ дерева, какъ и большинство зданій нашей мѣстности въ то время. Когда я прибѣжалъ домой съ кладбища, то кузница была уже заперта, а Джо сидѣлъ одинъ въ кухнѣ. Мы съ Джо были товарищами но страданію и жили другъ съ другомъ по-товарищески. И на этотъ разъ, не успѣлъ я поднять щеколду въ дверяхъ и заглянуть въ кухню, гдѣ у камина сидѣлъ Джо, какъ онъ тотчасъ же по-товарищески сообщилъ мнѣ:

— Мистриссъ Джо разъ двѣнадцать выходила изъ дому искать тебя, Пипъ! Только, только что вотъ вышла опять.

— Да?

— Да, Пипъ, — сказалъ Джо; — а хуже всего то. что и щекоталку взяла съ собой.

При этомъ непріятномъ извѣстіи я съ отчаяніемъ уставился на огонь и принялся крутить единственную пуговицу на своемъ сюртукѣ до тѣхъ поръ, пока она не оторвалась совсѣмъ. Щекоталкою мы называли камышевую трость съ тонкимъ кончикомъ, которая стала мягкой отъ частаго соприкосновенія съ моей бренною оболочкой.

— Она то садилась, — говорилъ Джо, — то вскакивала, хваталась за щекоталку и рвала, и метала. Вотъ что она дѣлала, — сказалъ Джо, медленно мѣшая кочергой въ каминѣ. — Да, Пинъ, рвала и метала!

— А давно она вышла, Джо?

Я всегда, обращался съ нимъ, какъ съ старшимъ ребенкомъ или просто за просто, какъ съ равнымъ.

— Да, — отвѣчалъ Джо, — поглядывая на часы, — прошло пять минутъ съ тѣхъ поръ, какъ она рвала, и метала, Пипъ! Идетъ!… Спрячься скорѣй за дверь, дружище!… Туда, за полотенце!

Я послушался его. Моя сестра, мистриссъ Джо, быстро распахнула дверь и, почувствовавъ въ то же время какое то препятствіе за пей, сразу догадалась въ чемъ дѣло и пустила въ ходъ щекоталку. Въ заключеніе она швырнула меня къ Джо, — я частенько служилъ ей супружескимъ метательнымъ снарядомъ, — и Джо, всегда довольный возможностью поддержать меня, поставилъ женя подъ защиту камина и прикрылъ меня собой.

— Гдѣ ты пропадалъ, обезьянья морда? — сказала мистриссъ Джо, топая ногой. — Сейчасъ говори, гдѣ пропадалъ? Ты что это? А? Безпокоить меня вздумалъ? Пугать меня вздумалъ? Вотъ вытащу васъ обоихъ оттуда, хотя бы васъ тамъ было пятьдесятъ Пиповъ и пятьсотъ Гарджери.

— Я былъ только на кладбищѣ, — отвѣчалъ я со своего стула, продолжая плакать и потирать себѣ тѣло.

— На кладбищѣ! — повторила моя сестра. — Не будь меня, давно бы ты былъ уже на кладбищѣ вмѣсто того, чтобы стоять здѣсь! Кто воспиталъ тебя «въ ручную»?

— Вы, — отвѣчалъ я.

— А какъ я дѣлала это, хотѣлось бы мнѣ знать? — воскликнула моя сестра.

— Не знаю, — прохныкалъ я.

— Не знаю! — сказала моя сестра. — Ну, а я знаю, что ужъ больше никогда не сдѣлаю этого. Смѣло могу сказать, что ни разу не снимала этого передника съ тѣхъ поръ, какъ ты родился. Достаточно съ меня и того, что я жена кузнеца (обращаясь къ Гарджери), а тутъ еще будь твоей матерью.

Я уныло смотрѣлъ на огонь и разныя мысли мелькали у меня въ головѣ. Я думалъ о бѣгломъ съ желѣзнымъ кольцомъ на ногѣ, о таинственномъ молодомъ человѣкѣ, о напилкѣ, о съѣстномъ, о гнетущемъ меня ужасѣ, подъ вліяніемъ котораго я собирался обокрасть людей, давшихъ мнѣ пріютъ, и мнѣ казалось, что даже раскаленные угли въ каминѣ укоризненно смотрятъ на меня.

— Ахъ! — сказала мистриссъ Джо, ставя камышинку на обычное, мѣсто. — Кладбище… да! О чемъ же вамъ и говорить какъ не о кладбищѣ, вамъ двоимъ! (Одинъ изъ насъ не единаго слова не сказалъ о кладбищѣ). Ужъ вы рано или поздно уложите меня на кладбищѣ, уложите!… Прекрасная парочка выйдетъ изъ васъ безъ меня, нечего сказать!

Пока мистриссъ Джо занималась приготовленіями къ чаю, Джо внимательно смотрѣлъ на меня, какъ бы мысленно разсуждая о томъ, какая, дѣйствительно, выйдетъ изъ насъ пара, если, паче чаянія, случится вдругъ выше упомянутое печальное обстоятельство. Затѣмъ онъ продолжалъ сидѣть въ прежней позѣ, поглаживая правой рукой свои кудри и бакенбарды и внимательно слѣдя голубыми глазами за всѣми движеніями мистриссъ Длю, что онъ дѣлалъ всегда, когда она бывала въ такомъ состояніи духа.

Сестра моя всегда однимъ и тѣмъ же способомъ приготовляла намъ хлѣбъ съ масломъ. Она крѣпко накрѣпко прижимала хлѣбъ къ своему нагруднику, вслѣдствіе чего туда попадали то иголки, то булавки, которыя затѣмъ попадали намъ въ ротъ. Послѣ этого она брала ножомъ масло (не очень много) и намазывала, имъ хлѣбъ на аптекарскій манеръ, какъ пластырь, пользуясь для этого обѣими сторонами ножа съ необыкновенной ловкостью и проворствомъ и искусно счищая масло вкругъ корки. Проведя въ послѣдній разъ ножемъ но краямъ пластыря, она отрѣзывала толстый кусокъ и, не снимая его со всего хлѣба, раздѣляла его пополамъ, послѣ чего одну половину передавала Длю, а другую мнѣ.

Сегодня я, не смотря на то, что былъ голоденъ, не рѣшался ѣсть своей порціи. Я чувствовалъ, что долженъ оставить что-нибудь въ запасѣ для своего ужаснаго знакомаго и его союзника ужаснаго молодого человѣка. Я зналъ, какъ аккуратно вела свое хозяйство мистриссъ Джо и предполагалъ, что самые тщательные поиски мои не доставятъ мнѣ ничего годнаго для пищи, а потому рѣшилъ спрятать свой кусокъ хлѣба съ масломъ, пропустивъ его между штанами и ногой.

Не легко, ой, какъ не легко было исполнить это намѣреніе Легче было бы мнѣ спрыгнуть съ крыши самаго высокаго дома или нырнуть въ самую глубокую воду. Но еще труднѣе было сдѣлать это такъ, чтобы не замѣтилъ Джо. Выше я упоминалъ уже, кажется, что мы съ нимъ, какъ товарищи по страданію, всегда очень дружески относились Другъ къ другу и по вечерамъ имѣли привычку сравнивать, кто изъ насъ скорѣе ѣстъ свой кусокъ, молча показывая ихъ время отъ времени другъ другу и какъ бы взаимно поощряя этимъ другъ друга. И на этотъ разъ Джо также нѣсколько разъ показывалъ мнѣ свой быстро уменьшающійся ломоть, приглашая меня приступить къ нашему обычному дружескому состязанію, но всякій разъ, къ своему удивленію, замѣчалъ, что я сижу по прежнему, держа на одномъ колѣнѣ желтую кружку съ чаемъ, а на другомъ нетронутый кусокъ хлѣба съ масломъ. Придя, наконецъ, въ отчаяніе, я рѣшилъ, что это должно быть сдѣлано во что бы то ни стало, а потому надо это сдѣлать наиболѣе правдоподобнымъ образомъ, приноравливаясь къ обстоятельствамъ. Воспользовавшись тѣмъ моментомъ, когда Джо, взглянувъ на меня, снова отвернулся, я пропустилъ хлѣбъ въ штаны.

Джо былъ видимо разстроенъ тѣмъ обстоятельствомъ, что у меня пропалъ аппетитъ, и задумчиво, безъ всякаго удовольствія откусывалъ кусокъ за кускомъ. Онъ медленнѣе обыкновеннаго жевалъ его, останавливаясь по временамъ, и затѣмъ проглатывалъ, какъ пилюлю. Онъ собирался откусить еще одинъ кусокъ и даже наклонилъ на бокъ голову, чтобы это было удобнѣе сдѣлать, когда взоръ его упалъ на меня и онъ увидѣлъ, что мой кусокъ хлѣба куда то исчезъ.

Джо былъ до того удивленъ и ошеломленъ случившимся, что такъ и остался съ ломтемъ во рту, выпяливъ на меня глаза, что не могло, само собою разумѣется, ускользнуть отъ вниманія сестры.

— Въ чемъ дѣло? — спросила она, ставя на столъ чашку.

— Слушай ты, — бормоталъ мнѣ Джо, кивая головой съ видомъ упрека. — Пипъ, дружище! Бѣды себѣ ты надѣлаешь. Онъ застрянетъ гдѣ нибудь у тебя… Ты вѣдь не успѣлъ пережевать его, Пипъ!

— Да что тамъ случилось такое? — спросила сестра еще болѣе рѣзкимъ тономъ на этотъ разъ.

— Если ты можешь откашляться, Пипъ, то, пожалуйста, сдѣлай это, — сказалъ Джо, приходя постепенно въ ужасъ. — Штуки штуками, а здоровье здоровьемъ.

Сестра окончательно вышла изъ себя и, набросившись на Дэко, раза два дернула его за бакенбарды и ударила затылкомъ объ стѣну; я сидѣлъ неподвижно на мѣстѣ, чувствуя себя виноватымъ то всемъ происшедшемъ.

— Ну, теперь, надѣюсь, ты скажешь мнѣ въ чемъ дѣло, боровъ толстомясый! — сказала сестра, задыхаясь отъ волненія.

Джо съ безпомощнымъ видомъ взглянулъ на нее, а затѣмъ съ такимъ же безпомощнымъ видомъ взглянулъ и на меня.

— Знаешь что, Пипъ, — сказалъ онъ торжественно, держа послѣдній кусокъ хлѣба за щекой и говоря со мной такимъ дружескимъ тономъ, какъ будто мы были съ нимъ одни, — я и ты, мы всегда были друзьями, и я послѣдній человѣкъ, который способенъ былъ бы что либо сказать на тебя. Но сдѣлать такой… — онъ подвинулъ свой стулъ, взглянулъ на полъ между нами, потомъ снова на меня и продолжалъ, — такой необыкновенный глотокъ!!…

— Все сразу проглотилъ… да? — крикнула моя сестра.

— Знаешь, дружище, — сказалъ Джо, продолжая держать за щекой кусокъ хлѣба и обращаясь ко мнѣ, а не къ мистриссъ Джо, — продѣлывалъ и я такія штуки, когда былъ твоихъ лѣтъ… и частенько… на пари съ такими же мальчишками… но я никогда не видѣлъ, чтобы кто нибудь глоталъ такіе куски, Пипъ!… И какъ, какъ только ты не умеръ!

Сестра моя, какъ безумная, бросилась ко мнѣ, схватила меня за волосы и ничего больше не сказала, кромѣ слѣдующихъ ужасныхъ словъ:

— Ступай сюда и пей лекарство!

Какая то медицинская бестія ввела въ то время въ употребленіе дегтярную воду, какъ лекарство противъ всѣхъ болѣзней, и мистриссъ Джо всегда имѣла въ своемъ шкапу значительное количество этого средства; она вѣрила, что цѣлебныя свойства его вполнѣ соотвѣтствуютъ его невѣроятно мерзкому вкусу. Цѣлебный элексиръ, какъ укрѣпляющее средство, много разъ узко вливался въ меня и въ такомъ количествѣ, что отъ меня начинало нести дегтемъ, какъ отъ заново осмоленнаго забора. Въ этотъ вечеръ доза, предназначенная для меня, дошла до цѣлой пинты, которую мистриссъ Дэко вливала мнѣ въ ротъ прямо изъ бутылки, стиснувъ мою голову у себя подъ рукой. Джо отдѣлался полупинтой лекарства, которое его заставили проглотить за то, что «его тошнитъ». Судя по себѣ, я могу, дѣйствительно, сказать, что меня тошнило не только послѣ пріема лекарства, но и до пріема его.

Нѣтъ ничего ужаснѣе угрызеній совѣсти, которыя мучатъ взрослаго человѣка или мальчика, но когда къ этимъ угрызеніямь совѣсти присоединяется еще тяжкое бремя, скрытое въ штанахъ, то они (могу подтвердить собственный опытомъ) являются тогда величайшимъ наказаніемъ въ мірѣ. Сознаніе, что я собираюсь обокрасть мистриссъ Джо — у меня ни разу не мелькнуло въ головѣ, что я обокрадываю и Джо, ибо все, что касалось хозяйства, я никогда не считалъ его собственностью, — соединенное съ необходимостью придерживать рукой хлѣбъ съ масломъ, когда я сидѣлъ или когда я вынужденъ былъ почему либо пройти черезъ кухню, приводило меня положительно въ отчаяніе. Когда вѣтеръ, дувшій съ болота, попадалъ въ каминъ, заставляя огонь разгораться ярче и сильнѣе, мнѣ казалось, что я слышу откуда-то извнѣ голосъ человѣка съ желѣзной колодкой на ногѣ, который говоритъ мнѣ, что онъ не намѣренъ голодать до завтра и хочетъ, чтобы ему сейчасъ же дали ѣсть. Затѣмъ я начиналъ думать: — что если молодой человѣкъ, котораго съ такимъ трудомъ удержали, чтобы онъ не набросился на меня, потеряетъ вдругъ терпѣніе или ошибется во времени и сочтетъ себя въ полномъ правѣ, не дожидаясь завтрашняго дня, завладѣть моимъ сердцемъ и печенкой? Если правда, что волоса, становятся дыбомъ, то ужъ мои, навѣрное, должны были бы подняться дыбомъ. Я, впрочемъ, быть можетъ этого никогда, и ни съ кѣмъ не случалось?

Былъ канунъ Рождества и меня заставили мѣшать пуддингъ, предназначенный для завтрашняго дня, и мѣшалъ я его ровно отъ семи до восьми часовъ вечера. Я дѣлалъ это съ тяжелымъ бременемъ у ноги (что заставляло меня неустанно думать о человѣкѣ съ желѣзной колодкой) и все время чувствовалъ, какъ хлѣбъ съ масломъ сползаетъ къ лодыжкѣ при малѣйшемъ движеніи моемъ, что въ концѣ концовъ стало для меня положительно нестерпимымъ. По счастью мнѣ удалось выбрать удобную минуту и проскользнуть въ свою комнатку на чердакѣ.

— Что это! — воскликнулъ я, сидя у камина, чтобы погрѣться немного передъ тѣмъ, какъ идти спать. — Изъ большой пушки?.. Слышишь, Джо?

— А… — отвѣчалъ онъ. — Опять какой-нибудь колодникъ убѣжалъ.

— Что это значитъ, Джо? — спросилъ я.

Мистриссъ Джо, имѣвшая привычку всюду вмѣшиватъся со своими объясненіями, крикнула такимъ же грубымъ голосомъ, какимъ она обыкновенно предлагала дозу дегтярной воды:

— Убѣжалъ! Убѣжалъ!

И сказавъ это, мистриссъ Джо снова принялась за вязанье, а я, воспользовавшись этимъ, приложился ртомъ къ уху Джо и спросилъ:

— Что такое колодникъ?

Джо сложилъ свои губы, какъ это дѣлаютъ, чтобы отвѣтить тихо, но изъ всего его отвѣта я понялъ одно только слово «Пипъ».

— Вчера вечеромъ, — продолжалъ онъ громко, — послѣ захода солнца убѣжалъ колодникъ! Вчера стрѣляли, чтобы дать знать о побѣгѣ. А теперь вѣрно убѣжалъ другой.

— Кто стрѣлялъ? — спросилъ я.

— Что за противный мальчишка! — вмѣшалась моя сестра, мрачно поглядывая на меня изъ за своего вязанья. — Только и знаетъ, что лѣзетъ со своими вопросами. Не спрашивай и никто тебѣ лгать не будетъ.

Я подумалъ про себя, что не особенно хорошо съ ея стороны говорить, что будто она будетъ мнѣ лгать, если я стану лѣзть къ ней съ вопросами. Но она вообще никогда и ни при комъ не стѣснялась въ своихъ выраженіяхъ.

Въ эту минуту Джо еще сильнѣе подстрекнулъ мое любопытство, стараясь съ величайшими усиліями открыть пошире ротъ и придать губамъ такую форму, чтобы вышло какое-то слово, которое мнѣ показалось похожимъ на слово «дуется». Я, само собою разумѣется, кивнулъ незамѣтно въ сторону мистриссъ Джо и приложилъ палецъ ко рту, какъ бы говоря: «она?» Но Джо не слушалъ меня и, открывъ широко ротъ, придалъ ему форму какого то невѣроятнаго слова. Увы! я не понялъ его.

— Мистриссъ Джо, — сказалъ я, обращаясь къ ней, какъ къ послѣднему источнику, — мнѣ хотѣлось бы знать — если вы не разсердитесь, — откуда былъ этотъ выстрѣлъ?

— Ахъ ты, Божій младенецъ, — выкликнула моя сестра такимъ голосомъ, какъ будто бы сказала одно, а думала сказать совсѣмъ обратное. — Съ понтона!

— О! — сказалъ я, глядя на Джо. — Понтонъ!

Джо кашлянулъ съ оттѣнкомъ упрека, какъ бы говоря:

— Говорилъ же я тебѣ!

— А что такое понтонъ?

— Ну, какъ валъ нравится этотъ мальчишка! — воскликнула моя сестра, указывая на меня спицей и съ негодованіемъ качая головой. — Отвѣть ему на одинъ вопросъ, онъ тебя закидаетъ другими. Понтоны это тюремныя суда, что стоятъ тамъ, далеко, за болотомъ.

— Хотѣлось бы мнѣ знать кого туда садятъ и за что садятъ? — продолжалъ я съ рѣшимостью отчаянія.

Этого ужъ было слишкомъ много для мистриссъ Джо и она вскочила, со своего мѣста.

— Слушай, мальчишка! Не для того воспитала я тебя «въ рукопашную», чтобы ты мучилъ людей своими глупыми вопросами! Велика заслуга, нечего сказать! Всякій былъ бы вправѣ порицать меня тогда. На понтоны, видишь ли, отправляютъ такихъ Людей, которые убиваютъ, грабятъ, дѣлаютъ фальшивыя монеты и всякое зло людямъ. Такіе люди начинаютъ всегда съ того, что мучатъ всѣхъ своими вопросами, а потому — вонъ, сію же минуту, и въ постель!

Мнѣ никогда не давали свѣчи, когда я шелъ ложиться спать, а потому я подымался по лѣстницѣ среди полной тьмы; въ головѣ у меня слышался шумъ и звонъ вслѣдствіе того, вѣроятно, что мистриссъ Джо сопровождала послѣднія слова акомпаниментомъ, который она исполнила съ помощью наперстка на моей головѣ. Но еще большій ужасъ овладѣлъ мною при мысли о томъ, что я предназначенъ судьбою для понтоновъ. Я видѣлъ теперь ясно этотъ путь передъ собою. Я началъ съ вопросовъ, а теперь собирался ограбить мистриссъ Джо.

Съ этого времени, которое осталось далеко позади меня, я часто думалъ о томъ, какъ мало понимаютъ люди, до чего можетъ довести ребенка ужасъ. Не въ томъ дѣло благоразумна ли причина, порождающая этотъ ужасъ, или нѣтъ, а именно, въ самомъ ужасѣ. Я чувствовалъ смертельный ужасъ при мысли о молодомъ человѣкѣ, жаждущемъ моего сердца и печенки; я чувствовалъ смертельный ужасъ при мысли о его товарищѣ съ желѣзной колодкой; я ужасался самого себя за то, что далъ такое ужасное обѣщаніе. А между тѣмъ я не смѣлъ надѣяться на помощь своей всемогущей сестры, которая всегда и во всякое время готова была оттолкнуть меня. Я съ ужасомъ думаю о томъ, на что я могъ быть способенъ, благодаря такому ужасу.

Всякій разъ, когда я засыпалъ въ эту ночь, мнѣ представлялось во снѣ, что сильнымъ теченіемъ меня несетъ по рѣкѣ прямо къ понтонамъ и что въ ту самую минуту, когда я плыву мимо висѣлицы, призракъ пирата кричитъ мнѣ въ трубу, чтобы я лучше теперь же плылъ къ берегу, гдѣ меня повѣсятъ, чѣмъ откладывать это на будущее время. Я боялся уснуть, не смотря на то, что мнѣ хотѣлось спать; я зналъ, что долженъ совершить покражу съ первыми проблесками дня. Ночью я ничего не могъ сдѣлать, потому что огонь въ то время добывался не такъ просто; я долженъ былъ для этого взять огниво и кремень, а это произвело бы шумъ, сходный съ лязгомъ цѣпей самого пирата.

Когда черный бархатный покровъ ночи, виднѣвшійся за моимъ окномъ, подернулся сѣроватымъ цвѣтомъ, я вскочилъ съ постели и спустился внизъ по лѣстницѣ. Малѣйшій трескъ или шумъ, когда я шелъ по ступенькамъ, казалось, говорили мнѣ: «Держи вора!» или «Вставай, мистеръ Джо!» Въ кладовой, гдѣ было заготовлено множество припасовъ по случаю наступившихъ праздниковъ, я страшно испугался при видѣ висѣвшаго зайца, который, вообразилось мнѣ, подмигнулъ мнѣ въ ту самую минуту, когда я стоялъ къ нему въ полоборота. Но мнѣ не было времени провѣрять свои впечатлѣнія, не было времени для размышленій, ни для чего не было времени, ибо я долженъ былъ пользоваться каждой минуточкой его. Я стащилъ кусокъ хлѣба и сыру, полгоршка мелко изрубленнаго мяса, завязавъ его въ платокъ вмѣстѣ съ вчерашнимъ кускомъ хлѣба съ масломъ, отлилъ водки изъ каменной бутыли въ приготовленную для этого стекляную бутылку и затѣмъ долилъ каменную бутылку изъ кружки, стоявшей въ кухонномъ шкапу, захватилъ кромѣ того кость съ небольшимъ количествомъ мяса на ней и прекрасный круглый пирогъ со свининой. Я едва не ушелъ безъ этого пирога, но мнѣ захотѣлось осмотрѣть полку, нѣтъ ли тамъ еще чего-нибудь подходящаго, и тутъ я увидѣлъ круглое глиняное блюдо, закрытое сверху; заглянувъ туда, я увидѣлъ пирогъ и поспѣшилъ воспользоваться имъ, въ надеждѣ, что онъ не такъ скоро понадобится, а потому пропажа не будетъ сразу замѣчена.

Въ кухнѣ находилась дверь, сообщавшаяся съ кузницей; я открылъ дверь и отыскалъ напилокъ между инструментами Джо. Закрывъ за собою дверь въ кузницу, я вышелъ черезъ ту дверь, черезъ которую вернулся вчера съ кладбища, заперъ и ее и пустился бѣжать къ болоту.

Глава третья.

Утро было пасмурное и туманное. Наружная сторона моего маленькаго окна вся была покрыта осѣвшими на него каплями сырости и можно было подумать, что какой нибудь лѣсной духъ проплакалъ надъ нимъ всю ночь, и все время пользовался имъ, какъ платкомъ. Все, кругомъ покрыто было сыростью, которая лежала на обнаженныхъ изгородяхъ и на скудной травѣ, подобно самому грубому сорту паутины, какую можно видѣть между вѣтвями и былинками. Такая же клейкая сырость лежала на заборахъ и воротахъ, а съ болота подымался до того густой туманъ, что я до тѣхъ поръ не видѣлъ деревяннаго пальца указывавшаго путь въ нашу деревню, (куда, впрочемъ, никто и никогда не заходилъ) пока не подошелъ совсѣмъ близко къ нему. Когда же я взглянулъ на него и увидѣлъ, какъ туманъ осаждаясь на немъ, капля за каплей спускался внизъ, то онъ показался мнѣ призракомъ, посылающимъ меня на понтоны.

Туманъ становился все гуще и гуще по мѣрѣ того, какъ я подвигался впередъ по болоту, такъ что теперь не я уже бѣжало къ окружающимъ меня предметамъ, а они надвигались на меня. Виновная совѣсть еще больше увеличивала непріятность моего путешествія. И ворота, и насыпи, и канавы, все рвалось ко мнѣ сквозь туманъ, все кричало мнѣ: — «Мальчикъ съ чѣмъ-то въ родѣ пирога со свининой! Остановите его!» — Съ такою же неожиданностью появлялся предо мной и рогатый скотъ, раздувая ноздри, изъ которыхъ валилъ паръ. — «Эи, ты, маленькій воришка!» — Черный быкъ съ бѣлымъ пятномъ на шеѣ, которое казалось моей виновной совѣсти похожимъ на пасторскій галстухъ, упорно уставился въ меня глазами и съ такимъ укоризненнымъ видомъ замоталъ головой, что я не выдержалъ и громко заревѣлъ: — «Я тутъ не причемъ, сэръ! Я сдѣлалъ это не для себя!» — Въ отвѣтъ на это онъ наклонилъ голову, выпустилъ цѣлое облако пару изъ ноздрей, поднялъ кверху хвостъ и, лягнувъ задними ногами, мгновенно исчезъ изъ виду.