С 1859 (ДО)

I

Джоржъ Эліотъ, авторъ романа «Адамъ Бидъ», читаемаго въ настоящую минуту въ двухъ переводахъ и нашею публикой, сразу причисленъ европейскою критикой къ писателямъ первокласснымъ. Первое произведеніе его — три небольшія повѣсти, изданныя подъ скромнымъ названіемъ «Сценъ изъ Клерикальнаго быта» — обличало замѣчательный талантъ, возбудило большую симпатію къ автору, имѣло значительный успѣхъ въ англійской читающей публикѣ, произвело въ литературныхъ кружкахъ толки и догадки о томъ, кто такой новый даровитый писатель, мужчина или женщина, молодой или уже искушенный житейскимъ опытомъ человѣкъ (Джоржъ Эліотъ — псевдонимъ) и заставило всѣхъ ожидать отъ него многаго. Джоржъ Эліотъ сдержалъ больше, чѣмъ обѣщалъ. За «Сценами изъ Клерикальнаго быта», какъ за произведеніемъ таланта начинающаго, можно было ждать ряда произведеній все болѣе и болѣе замѣчательныхъ, согласно съ постепеннымъ развитіемъ самого автора, и развѣ наконецъ уже — творенія совершеннаго, безукоризненнаго во всѣхъ отношеніяхъ. Едва ли впрочемъ кто простиралъ свои надежды такъ далеко. Именно первыя-то произведенія исчерпываютъ часто всѣ способности автора, и послѣдующія представляютъ лишь развитіе этихъ способностей; новаго же открывается въ нихъ мало. «Львица родитъ не кролика сначала, говоритъ Гейне въ своихъ Reisebilder, не зайца, не собачку, а прямо льва. Госпожа Гёте родила сразу своего львенка, а онъ сразу произвелъ своего Берлихингенскаго льва. Точно такъ же сразу произвелъ Шиллеръ своихъ „Разбойниковъ“, по когтямъ которыхъ можно узнать львиную породу. Позже является лишь полировка, гладкость, Natürliche Tochter и Braut von Messina.» Вспомнимъ также Диккенса и Теккерея. Послѣ первыхъ уже ихъ романовъ, имѣвшихъ успѣхъ въ публикѣ, послѣ «Ярмарки Тщеславія» и «Пиквикскаго Клуба» можно было знать, чего ждать отъ нихъ. И точно, ни тотъ, ни другой не удивили васъ никакою неожиданностью. «Адамъ Бидъ», напротивъ, представляетъ именно такую неожиданность послѣ «Сценъ изъ Клерикальнаго быта». Times, въ своей статьѣ объ Эліотѣ говоритъ, что въ сценахъ были лишь почки того, что въ новомъ романѣ является пышнымъ цвѣтомъ. Но почки эти были такъ неопредѣленны, что едва ли можно было судить, что изъ нихъ выйдетъ, скромный ли цвѣтъ шиповника или столиственная роза. Изъ начинающаго Джоржъ Эліотъ вдругъ является въ полной зрѣлости мысли, чувства и художнической силы. Этотъ переходъ такъ рѣзокъ, что рецензентъ Times’а имѣлъ полное право задуматься, закрывъ книгу, надъ вопросомъ, въ силахъ ли авторъ «Адама Бида» представить нѣчто высшее въ слѣдующемъ произведеніи своемъ? Въ такой мѣрѣ романъ Эліота кажется окончательнымъ словомъ вполнѣ зрѣлаго художника.

Англійская критика встрѣтила «Адама Бида» единогласнымъ кликомъ восторга. За Эліотомъ упрочено ею мѣсто въ томъ ряду писателей, гдѣ стоятъ имена Теккерея и Диккенса. Эта критика дала тонъ сужденіямъ объ Эліотѣ и въ публикѣ, и потому, прежде чѣмъ разбирать содержаніе романа «Адамъ Бидъ», мы хотимъ изложитъ взглядъ на него самихъ англичанъ. Изъ вызванныхъ романомъ Эліота статей, остановимся на упомянутой замѣчательной рецензіи Times’а и на статьѣ лучшаго изъ англійскихъ критическихъ обозрѣній — Westminster Review.

Въ статьѣ Times’а особенно интересна общая характеристика новаго романиста. По словамъ рецензента, съ которыми согласится всякій, кто прочиталъ «Адама Бида», романъ Эліота представляетъ рѣдкую свѣжесть стиля и теплоту чувства и еще болѣе рѣдкое соединеніе этихъ качествъ съ глубокимъ умомъ и зрѣлымъ образомъ мыслей. Съ такимъ товарищемъ, какъ Эліотъ, смѣло смѣйтесь, когда онъ смѣется, смѣло плачьте, когда онъ плачетъ. Смѣхъ вашъ не можетъ быть пустъ и суетенъ; слезы не будутъ безплоднымъ и жалкимъ хныканьемъ. Не бойтесь отдаться вполнѣ чарамъ этого волшебника! Главный пунктъ его вѣрованія заключается въ такой простой, такой неопровержимой аксіомѣ (truism), хотя часто нужно много годовъ житейскаго опыта, чтобы заставить насъ уразумѣть всю неопровержимость ея. Какая же это аксіома? Вотъ она въ двухъ словахъ: всѣ мы равны; сердце человѣческое вездѣ одинаково. Всѣ романисты, всѣ драматическіе писатели ставили себѣ до сихъ поръ задачей показывать различія между людьми. Они какъ будто постоянно хотятъ сказать намъ: «Здѣсь всѣ условія совершенно одинаковы; но посмотрите, какъ различны характеры, развивающіеся при этихъ условіяхъ.» Фарисей во храмѣ чувствовалъ, что онъ отличается отъ другихъ людей и благодарилъ за это Бога. И кто изъ насъ, незрѣлый опытомъ, не былъ принужденъ главнѣйшимъ образомъ замѣчать различія между собой и другими людьми, часто совершенно забывая о лежащемъ въ существѣ каждаго общемъ единствѣ? Здѣсь видимъ мы чудовищъ, тамъ ангеловъ, чуждыя намъ лица и недоступныя натуры. И лишь послѣ долгаго опыта, долгаго обращенія въ обществѣ и многихъ странныхъ открытій, становится для насъ великою истиной аксіома, которой мы и не подозрѣвали дотолѣ — именно, что каждый человѣкъ похожъ на другаго такъ же, какъ лицо похоже на свое отраженіе въ зеркалѣ.

Рецензентъ Times’а видитъ въ постоянномъ преслѣдованіи этой трудной аксіомы Теккереемъ отличіе его отъ всѣхъ предшествовавшихъ ему романистовъ. Это главный мотивъ, говоритъ онъ, всего, что написалъ Теккерей, и ключъ ко всѣмъ критическимъ сужденіямъ, вызваннымъ имъ. Нѣтъ страницы въ его сочиненіяхъ, гдѣ бы авторъ не говорилъ намъ: «Всѣ эти люди, являющіеся передъ вами, кажутся вамъ столь различными;, увѣряю васъ, они всѣ одинаковы. Вы гнушаетесь этимъ бездѣльникомъ; да вы сами этотъ человѣкъ. Посмотрите, какое чудовище я изобразилъ; это чудовище — я. Подадимъ же другъ другу руки, друзья! внѣшнія различія прекрасны и забавны; но умоляю васъ — думайте больше о преобладающемъ сходствѣ, нежели о внѣшнихъ различіяхъ. Мы будемъ меньше смѣяться и меньше плакать одинъ надъ другимъ порознь, когда убѣдимся, что не существуетъ непримиримаго различія между какимъ нибудь бѣднякомъ и лордомъ-мэромъ, между кухаркой Салли, которая наблюдаетъ за жаркимъ и нѣжно думаетъ о полисменѣ, и важною леди, которая занята своими карманными деньгами и соображеніями, поведетъ ли ее къ ужину подъ руку Артуръ. Спору нѣтъ, люди дурны, но они не хуже насъ самихъ; мы такъ милостивы къ самимъ себѣ — даемъ такія нѣжныя имена своимъ собственнымъ недостаткамъ, находимъ столько извиненій своимъ ошибкамъ. Отчего бы не давать этихъ нѣжныхъ именъ и недостаткамъ другихъ? Отчего бы не быть милостивымъ и къ другимъ? Отчего бы не извинять своихъ сосѣдей? Зачѣмъ обвинять міръ поголовно?» — Какова бы ни была эта философія — вѣрна она или фальшива — но у нея великое достоинство кротости и милосердія; это выраженіе теплой, гуманной симпатіи. Примѣненіе ея къ художественнымъ произведеніямъ чрезвычайно трудно. Сравнительно легко изобразить характеръ, если мы остановимся главнѣйшимъ образомъ на пунктахъ различія и контраста. Но когда приходится лишь слегка касаться внѣшнихъ особенностей, и останавливаться преимущественно на чертахъ, которыя всѣмъ намъ общи и притомъ не представляютъ никакой рѣзкости, трудность художественнаго произведенія страшно возрастаетъ.

Признавая за новымъ романистомъ несомнѣнную оригинальность, рецензентъ Times’а находитъ тѣмъ не менѣе., что онъ слѣдуетъ по стопамъ Теккерея. Эліотъ вполнѣ овладѣлъ этою идеей, которую такъ легко исповѣдовать на словахъ, но такъ трудно усвоить сердцемъ — идею, что всѣ мы равны, что у всѣхъ насъ натуры общія, и что нѣтъ существеннаго различія между низшимъ и высшимъ, между богатымъ и бѣднымъ, глупымъ и мудрымъ, лучшимъ изъ васъ и худшимъ. Вообще лишь при полной зрѣлости ума и сердца человѣкъ способенъ такъ чувствовать. Для этого надо много испытать на своемъ вѣку и много видѣть. Эліотъ обладаетъ именно этою широкой симпатіей и полной терпимостью, соединенной съ зрѣлостью мысли и художественностью выраженія, которымъ мы удивляемся въ Теккереѣ. Но здѣсь и оканчивается сравненіе. «Эліотъ, говоритъ рецензентъ, такъ рѣзко отличается отъ Теккерея въ примѣненіи общей имъ обоимъ философіи, что многіе изъ читателей нашихъ удивятся, что нашли мы въ немъ сходнаго съ великимъ живописцемъ человѣческихъ слабостей и суетъ. Въ то время какъ Теккерей, къ великому неудовольствію многихъ юныхъ леди, постоянно увѣряетъ, что у всѣхъ насъ есть въ сердцѣ дурной уголокъ, и что всѣ мы не совсѣмъ-то чисты въ своихъ дѣйствіяхъ, Эліотъ благодушно говорятъ намъ, что въ каждомъ изъ насъ есть частичка рая, что люди вовсе не такъ дурны, какъ вообще думаютъ, и что у каждаго есть въ натурѣ добрыя стороны, и свѣтлыя, симпатическія черты въ характерѣ. Романъ Эліота представляетъ намъ множество характеровъ, но всѣ они достойны сочувствія. Правда, одинъ виновенъ въ обольщеніи, другой въ убійствѣ, третій — старый жадный скряга; но авторъ въ каждомъ изъ нихъ находитъ добрую сторону, и не только извиняетъ ихъ, но въ двухъ первыхъ случаяхъ обращается къ нимъ съ сердечною симпатіей. Если на этотъ разъ онъ попалъ въ крайность, большинство читателей проститъ ему эту ошибку, потому что она заставитъ изъ лучше смотрѣть на бѣдную падшую человѣческую природу.»

Великая прелесть повѣсти Эліота заключается больше въ выведеннымъ въ ней лицахъ, чѣмъ въ дѣйствіи, которое образуютъ эти лица. «Всѣ они такъ вѣрны, такъ естественны, такъ полны жизни, что намъ пріятно слышать ихъ рѣчи, даже когда въ рѣчахъ ихъ нѣтъ ничего для насъ близкаго. Въ нихъ столько странныхъ прихотей, въ словахъ ихъ столько прелести, что вы совершенно забываете о недостаткѣ движенія въ повѣсти. Кромѣ того, когда разговоръ дѣйствующихъ лицъ прекращается, разсужденія автора такъ метки, описанія его такъ живы, что мы больше думаемъ о томъ, что есть, чѣмъ о томъ, чего нѣтъ.» Рецензентъ чрезвычайно метко указываетъ, какъ на характеристическую черту Эліота, на его равно гуманное отношеніе къ двумъ совершенно различнымъ по существу своему характерамъ, выведеннымъ имъ въ повѣсти. Одно изъ видныхъ мѣстъ романа занимаетъ дѣвушка Дина Моррисъ, вдохновенная проповѣдница методистка. По любви, съ которою изображена она, и по тону всего произведенія вообще мы видимъ въ авторѣ человѣка религіознаго, проникнутаго духомъ христіанства. Выводя другой типъ, представляющій совершенный контрастъ Динѣ, Эліотъ относится къ нему не только безъ горечи, свойственной человѣку радикально противуположныхъ религіозныхъ убѣжденій, но даже съ глубоко-гуманною симпатіей. Наружныя различія ничего не значатъ для автора «Адама Бида»; внѣшнія проявленія души человѣческой, какъ бы разнообразны они ни были, не заставляютъ его измѣнить вѣры въ одинаковую у всѣхъ сущность ея.

«Подобно Теккерею, продолжаетъ статья, Эліотъ особенно любитъ выставлять контрастъ между мыслью и словомъ, между сердцемъ и внѣшностью, наружною нашею маской. Онъ постоянно показываетъ намъ, что мы лучше, нежели кажется, великодушнѣе, чѣмъ думаемъ, ближе другъ къ другу, чѣмъ бы можетъ быть хотѣли. Это плодотворная тема, полная громаднаго интереса, и авторъ съ рѣдкимъ искусствомъ развиваетъ ее въ своихъ трехъ томахъ.» Въ художественномъ отношеніи рецензентъ, признаетъ безукоризненнымъ строй цѣлаго въ романѣ Эліота, и дѣйствительно, всѣ, и второстепенныя, и даже мелькомъ являющіяся въ романѣ лица поражаютъ васъ своею жизненностью. Этотъ ensemble, въ которомъ актеръ, играющій лакея или даже нѣмое лицо, является такимъ же художникомъ, какъ и герой, ведущій драму, производитъ на читателя впечатлѣніе самой жизни.

Эту именно гармонію созданія имѣетъ въ виду «Вестминстерское Обозрѣніе» (о статьѣ котораго мы упомянули), ставя романъ Эліота въ число первокласныхъ произведеній искусства. Критикъ Westminster Review не пускается въ длинныя разсужденія о философіи Эліота; онъ цѣнитъ его главнымъ образомъ, какъ художника. Оцѣнка эта, по нашему мнѣнію, такъ вѣрна, такъ полна и вмѣстѣ съ тѣмъ такъ сжата (она занимаетъ всего одну страницу въ статьѣ), что мы приведемъ ее цѣликомъ.

Читатель уже знаетъ, что повѣсть Эліота основана вовсе не на внѣшнемъ интересѣ. «Жизнь мирной англійской деревни, говоритъ критикъ Westminster Review, состоящей изъ нѣсколькихъ фермеровъ и ихъ прислуги, съ придачей кузнеца, плотника, чеботаря, школьнаго учителя и приходскаго клерка, и съ пасторомъ и сквайромъ во главѣ, не представляетъ повидимому столь привлекательнаго предмета, чтобы о немъ написать три большихъ тома. Но дѣло въ томъ, что привлекательность предмета зависитъ главнымъ образомъ отъ свойства ума наблюдателя. Міръ, какъ говоритъ Карлейль, представлялся Ньютону совсѣмъ инымъ, чѣмъ Ньютоновой собакѣ. Даръ, можетъ быть наиболѣе изъ всѣхъ, отличающій генія отъ обыкновенныхъ смертныхъ, это способность видѣть дѣйствительность тамъ, гдѣ они видятъ лишь кажущіяся явленія. Авторъ „Адама Бида“ обладаетъ этою способностью: проникая взглядомъ въ самую глубь внутренней жизни людей, будь это пэры или простые поселяне, онъ открываетъ намъ эти глубокіе источники неизсякаемаго интереса, вѣчно одинаково таящагося и въ деревнѣ, какъ въ городѣ, и въ хижинѣ, какъ во дворцѣ. Произведеніе его читается, какъ подлинная исторія: дѣйствующія лица его производятъ на насъ впечатлѣніе живыхъ людей, которые будучи таковыми, какъ они есть, не могли ни говорить, ни дѣйствовать иначе; жизнь каждаго изъ нихъ поражаетъ насъ своею органическою цѣлостью и субстанціальностью (consistency), которая отличаетъ существованія дѣйствительныя, и вслѣдствіе этого мы невольно чувствуемъ, что различныя событія повѣсти должны были произойти именно такъ, а не иначе. Согласно этой неизбѣжности и естественности лицъ и фактовъ, житейская драма развивается повидимому безъ всякой преднамѣренности, безъ всякой завязки: лица выростаютъ и событія происходятъ; авторъ является достовѣрнымъ и проницательнымъ историкомъ, который просто излагаетъ то, что онъ видѣлъ или изучалъ, и по временамъ прибавляетъ лишь объяснительныя замѣчанія съ цѣлью помочь пониманію читателя.»

Глубокой вѣрностью отличаются слѣдующія слова резенціи о томъ, если можно такъ сказать, органическомъ процессѣ творчества, какимъ плѣняетъ насъ Эліотъ. «Судьямъ съ точки зрѣнія чистаго искусства, говоритъ рецензентъ, такъ же какъ и менѣе экзальтированнымъ и болѣе непосредственнымъ читателямъ, до того опротивѣли повѣсти, романы и поэмы, написанныя съ цѣлью провести какую нибудь доктрину или извѣстную мораль, что первые всякій романъ, написанный съ такимъ намѣреніемъ, заранѣе признаютъ дурнымъ, а послѣдніе оставляютъ, какъ очень скучную вещь. Но оригинальный, истинный художникъ сбиваетъ равно и приговоры критиковъ и рѣшенія читателей. Его книга можетъ быть съ начала до конца пропитана доктриной и моралью, и критика будетъ безмолвствовать, и публика будетъ довольна. Дѣло въ томъ, что мы всѣ моралисты, какъ скоро видимъ факты въ истинномъ свѣтѣ. Что такое эти рои пословицъ, живущихъ въ каждомъ языкѣ, какъ не выводы и нравоученія, выраженныя въ возможно-сжатой формѣ лучшими умами народа? Все нравственно для человѣка, умѣющаго взглянуть поглубже. Природа не допускаетъ уклоненій, но наказываетъ и всѣ наши сдѣлки съ нею. Мало того, она не хочетъ знать различій, какія мы стараемся установить, путемъ запрета, между умственнымъ и нравственнымъ зломъ, и безпощадно караетъ какъ то, такъ и другое. Такимъ образомъ тотъ, кто подставляетъ зеркало къ природѣ и помогаетъ вамъ видѣть ее такою, какова она есть, не только даетъ намъ мораль, но заставляетъ и самихъ насъ сдѣлаться моралистами. Такимъ именно помощникомъ является Эліотъ.»

Понятія наши объ искусствѣ, несмотря на постоянные о немъ толки, идущіе со временъ Аристотеля, такъ шатки, такъ неопредѣленны, что даже въ такой литературѣ, какъ англійская, критикѣ приходится повторять столь простыя и повидимому до осязательности ясныя каждому понятія, какія заключаются въ послѣдней цитатѣ нашей. Какъ же въ русской-то литературѣ не быть полному хаосу въ этомъ отношеніи? И въ самомъ дѣлѣ — что ни статья, что ни книга, то своя теорія. Съ одной стороны насмѣшки надъ «искусствомъ для искусства», съ другой клики — противъ «преднамѣренности» въ творчествѣ. Здѣсь за одинъ губернскій очеркъ г. Щедрина готовы отдать всѣхъ лирическихъ поэтовъ отъ Анакреона до г. Фета; тамъ за восемь стиховъ г. Фета уступаютъ всю обличительную литературу. Какъ тутъ оріентироваться? Какъ примирить эти крайности?

«Адамъ Бидъ» принадлежитъ къ числу тѣхъ высоко-художественныхъ произведеній, по поводу которыхъ мысль невольно обращается къ этимъ разнорѣчивымъ, шаткимъ и несостоятельнымъ теоріямъ. Одна теорія борется съ другою, одна другую вытѣсняетъ и смѣняетъ; а истинное искусство идетъ себѣ своею дорогой, вѣрнымъ и твердымъ шагомъ, словно и ему ни до кого, и до него никому нѣтъ дѣла, словно не бывало и нѣтъ никакихъ художественныхъ теорій на свѣтѣ. Точно такъ наука, точно такъ жизнь — двѣ другія независимыя силы на землѣ — идутъ несокрушимо впередъ, расширяя свои владѣнія посреди рушащихся системъ и теорій, не поддаваясь имъ и презирая ихъ узкія колодки.

II

Дѣйствіе романа Эліота происходитъ въ деревнѣ Гейслопѣ, мѣстоположеніе которой не опредѣлено авторомъ; но онъ такъ тщательно сохранилъ въ разговорахъ дѣйствующихъ лицъ мѣстный говоръ со всѣми его особенностями, что англійскіе рецензенты не затрудняются на основаніи этихъ діалектическихъ примѣтъ опредѣлить настоящую сцену разсказа. Они указываютъ на сѣверную часть Лейстершира, граничащую съ Дербиширомъ, и отчасти на это послѣднее графство. Намъ до этого очень мало дѣла, потому что романъ Эліота силенъ вовсе не этнографическою своей стороной, и мы готовы считать существующими на картѣ и въ географіи и вымышленную деревню Гейслопъ и вымышленныя графства Loamshire и Stonyshire. Скажемъ болѣе — во все продолженіе чтенія «Адама Бида» на насъ непріятно дѣйствовала эта пунктуальность автора въ сохраненіи мѣстнаго говора. Можетъ быть такое впечатлѣніе производятъ разговоры большей части дѣйствующихъ лицъ въ романѣ Эліота лишь на иностраннаго читателя, не вполнѣ знакомаго съ англійскими діалектами; но вѣрнѣе, кажется, сказать, что такой пріемъ совершенно излишенъ въ произведеніи чистаго искусства. Не произвела ли бы на русскаго читателя такого же тяжелаго дѣйствія повѣсть, сценою которой избрана хоть напримѣръ Бѣлоруссія, если бъ авторъ заставлялъ постоянно своихъ дѣйствующихъ лицъ говорить на ломаномъ бѣлорусскомъ нарѣчіи? Эти didna вмѣсто did not, gell вмѣсто girl въ романѣ Эліота, по-нашему, могли бы и не являться въ немъ. Другое дѣло — сберечь нѣкоторые особенно меткіе идіотизмы; но отмѣчать каждую на свой ладъ произнесенную букву — ни къ чему не ведетъ.

Время дѣйствія отнесено авторомъ къ концу прошлаго столѣтіи, хотя и это не составляло непремѣннаго условія для романа. Оттого, разумѣется, попадаются въ немъ и анахронизмы. Такъ напримѣръ, въ рукахъ дѣйствующихъ лицъ являются зажигательныя спички, введенныя въ общее употребленіе уже на нашей памяти.

Повѣсть Эліота такъ небогата происшествіями, и такъ полна внутреннимъ интересомъ, что передать содержаніе ея въ краткомъ изложеніи крайне трудно. Все-таки читатель познакомится въ немъ преимущественно лишь съ внѣшнею стороной. Развѣ подчасъ поможетъ Эліотъ страницей, другой.

Главное лицо, около котораго группируются всѣ остальныя, названо уже въ самомъ заглавіи романа. Адамъ Бидъ — дюжій плотникъ, крѣпко сложенный, съ широкой грудью и могучей рукой, длинные и гибкіе пальцы которой способны однакожъ и на тонкія работы. Онъ такъ же крѣпокъ и духомъ, какъ тѣломъ. Широкая голова, густые, выдавшіяся и нависшія надъ глазами брови обличаютъ врожденную силу; въ проницательномъ взглядѣ темныхъ глазъ виденъ честный и ясный умъ. Характеръ Адама практическій; онъ полонъ безсознательнаго довѣрія къ своимъ силамъ, независимъ и самостоятеленъ какъ въ образѣ мыслей, такъ и въ своихъ дѣйствіяхъ.

Рѣзкую противуположность ему представляетъ братъ его Сетъ. «Онъ одного почти съ нимъ роста; типъ тотъ же, и такіе же волосы и цвѣтъ лица; но разница физіономіи и выраженія кажется какъ-будто еще разительнѣе отъ этого семейнаго сходства въ чертахъ.» Сѣрые глаза Сета, не такъ оттѣнены бровями, и брови не такъ подвижны. Вмѣсто смѣлости и проницательности, замѣтныхъ во взглядѣ Адама, въ глазахъ Сета ясны довѣрчивость и простодушіе. Волосы его не такъ густы и жестки, какъ у Адама, а рѣдки и мягки, и френологъ открылъ бы подъ ними сильное развитіе органа bienveillance. Съ дѣтства еще проявилась въ братьяхъ разница характеровъ. Старуха мать ихъ, говоря объ ихъ младенчествѣ, вспоминаетъ, что Адамъ никогда не лежалъ и минуты въ люлькѣ спокойно, когда не спалъ, тогда какъ Сетъ тихо лежитъ, бывало, съ открытыми глазами. Дума Сета лишь на половину принадлежитъ практическому міру; онъ такой же работникъ какъ и братъ, занимается тѣмъ же ремесломъ, но далеко нѣтъ въ немъ ни той преданности своему дѣлу, ни того рвенія и усердія, какія отличаютъ Адама. Въ сценѣ, которою открывается романъ. мы видимъ его за работой надъ струганьемъ двери подъ акомпаниментъ столярныхъ инструментовъ товарищей и пѣнье Адама. Онъ работаетъ пристально; но вотъ посреди шипѣнья, свиста и стука мастерской раздаются его слова: «Вотъ я и кончилъ сегодня дверь!» И онъ отставляетъ ее, какъ конченную, къ стѣнѣ.

«Всѣ мастеровые подняли головы; Джимъ Сальтъ, неуклюжій малый въ красными волосами, оставилъ настругъ, а Адамъ, быстро взглянувъ на брата съ удивленіемъ, сказалъ ему:

« — Какъ? ты думаешь, что кончилъ дверь?

« — Разумѣется, отвѣчалъ съ такимъ же удивленіемъ Сетъ: чего жъ ей еще недостаетъ?

«Громкій взрывъ смѣха трехъ другихъ работниковъ заставилъ Сета осмотрѣться въ смущеніи. Адамъ не смѣялся съ остальными, но по лицу его прошла легкая улыбка, когда онъ съ большею кротостью сказалъ:

« — Да вѣдь ты филенки забылъ.

«Хохотъ раздался снова, когда Сетъ схватился руками за голову и покраснѣлъ до ушей.

« — Ура! возгласилъ маленькій человѣчекъ, прозывавшійся проволочнымъ Беномъ, выскочилъ впередъ и схватился за дверь Сета. — Надо эту дверь повѣсить на самомъ видномъ мѣстѣ мастерской и надписать на ней: «Работа Сета, методиста.»

Мечтательный и мистическій элементъ въ характерѣ Сета Бида не могъ не увлечь его въ методизмъ, потокъ котораго достигъ въ это время и до уединенной деревеньки Гейслопа. Притомъ представительницею новаго ученія явилось такое прелестное существо, что сердце Сета не могло остаться нетронутымъ даже независимо отъ религіознаго увлеченія. Товарищи готовы приписать разсѣянность Сета его фанатической приверженности новой сектѣ; но и эта приверженность и эта разсѣянность только слѣдствія его впечатлительной, нервной, непрактической натуры. Молитва, упованіе на помощь Божію, беззаботность относительно завтрашняго дня, довѣріе къ благости и мудрости провидѣнія — вотъ преобладающія черты въ нравственномъ характерѣ Сета. Все остальное, житейское обращаетъ на себя его вниманіе только какъ бы по необходимости, потому что все же онъ человѣкъ изъ плоти и крови. Мать Адама и Сета, вѣчно погруженная въ житейскія заботы женщина, никакъ не можетъ понять истиннаго смысла библейскаго изрѣченія: «не пецытеся объ утріи!» которое часто повторяетъ ей Сетъ. Сердце ея больше клонится къ религіознымъ понятіямъ и взглядамъ Адама и она въ параллель изреченію Сета выставляетъ поговорку его брата: «на Бога надѣйся, а самъ не плошай!» God helps them as helps theirselfs!) наивно думая, что и это слова Библіи.

Однажды, когда Сетъ упрекнулъ брата, что онъ отзывается о религіи слишкомъ легко, Адамъ высказалъ ему въ краткихъ словахъ свое profession de foi. Вотъ что онъ говоритъ:

« — Нѣтъ, Сетъ, мой милый; я и не думаю смѣяться надъ чьею бы то ни было религіей. Пусть каждый слѣдуетъ своей совѣсти; вотъ и все. Я думаю только, что лучше бы было, еслибъ совѣсть заставляла спокойно стоять въ церкви: тамъ многому можно научиться. Станешь, правда, ужь черезъ-чуръ духовнымъ; а на свѣтѣ есть, кромѣ слова, и дѣло. Взгляни за каналы, на водопроводы, на рудничныя машины и орудія, на аркрейтовскія бумаго-прядильни въ Крамфордѣ; надо знать, по моему, кое что кромѣ Писанія, чтобы дѣлать такія вещи. А послушать этихъ проповѣдниковъ, такъ, человѣку только и дѣла во всю его жизнь, что закрыть глаза да смотрѣть внутрь себя. Я это знаю — у человѣка должна быть въ душѣ любовь къ Богу, а Библія — слово Божіе. Да что говорится въ Библіи? Въ ней говорится, что Господь вложилъ духъ свой въ работника, строившаго скинію, чтобы онъ смогъ сдѣлать всю рѣзную работу и всѣ украшенія, на которыя надо было искусную руку. Я думаю вотъ что: духъ Божій во всѣхъ вещахъ и во всѣхъ временахъ — въ будни и въ праздникъ — въ великихъ дѣлахъ и изобрѣтеніяхъ, въ искусствѣ и въ механикѣ. Богъ помогаетъ нашимъ головамъ и рукамъ, такъ же, какъ и душамъ. И если человѣкъ не въ рабочій часъ сдѣлаетъ что нибудь полезное — хоть бы печку выстроитъ женѣ, чтобы ей не ходить по пекарнямъ, или такъ свой огородъ обработаетъ, что у него вмѣсто одной картофелины двѣ вырастутъ, онъ дѣлаетъ больше добра, и такъ же близокъ Богу, какъ если бы бѣгалъ за проповѣдниками, и молился, и воздыхалъ.»

Слова брата не убѣждаютъ Сета, и онъ тотчасъ послѣ нихъ идетъ, весь объятый мистическими грезами, слушать юную проповѣдницу методизма, и плакать, и вздыхать съ нею, и именно, какъ говоритъ Адамъ, закрыть глаза на все кругомъ и погрузиться въ созерцаніе своей души. Эліотъ не пожалѣлъ красокъ, чтобы изобразить какъ можно ярче Дину Моррисъ, прекрасную проповѣдницу, увлекшую своимъ пламеннымъ краснорѣчіемъ не только Сета, но и множество другихъ гейслопскихъ обывателей. Дина облечена такимъ ореоломъ святости, одарена такою просвѣтленной красотой, такою пророческою силой слова, что читатель понимаетъ увлеченіе простыхъ поселянъ. «Лицо ея, по словамъ автора, было невелико и продолговато, ровной прозрачной бѣлизны; щоки и подбородокъ округлялись овальною линіей; губы были полны, но тверды, ноздри нѣжны, лобъ низкій и прямой, завершенный крутой дугой посреди мягкихъ локонъ блѣдно-красноватыхъ волосъ. Того же цвѣта брови были совершенно горизонтальны и рѣзко очерчены; рѣсницы, хоть и не темнѣе, были длинны и густы, ничего не было въ лицѣ испорченнаго или неоконченнаго. Это было одно изъ тѣхъ лицъ, при видѣ которыхъ невольно вспоминаешь о бѣлыхъ цвѣтахъ съ легкими оттѣнками нѣжныхъ красокъ на чистыхъ лепесткахъ. Въ глазахъ не было особенной красоты, кромѣ выраженія; они смотрѣли такъ просто, такъ свѣтло, такъ серьёзно и вмѣстѣ такъ ласково.» На характерѣ ея отразилось вліяніе основателя секты методистовъ Весли, котораго проповѣдь она слышала въ дѣтствѣ. Кромѣ того, нервическая натура ея была и сама по себѣ склонна къ лихорадочному фанатизму и мистическимъ мечтамъ. Эти черты въ соединеніи съ чистотой души и съ безкорыстною готовностью на жертвы для блага ближнихъ образуютъ высоко-поэтическую личность, и несмотря на нѣкоторую идеализацію, Дина Моррисъ проходитъ передъ нами какъ живая въ мастерскомъ изображеніи Эліота. Развитіе свое лучше всего объясняетъ она сама въ удивительномъ по простотѣ разсказѣ, который вызвалъ своими вопросами мистеръ Ирвинъ, ректоръ въ Гейслопѣ, пасторъ нѣсколькихъ приходовъ.

« — Я и не думала объ этомъ, сэръ (о публичномъ проповѣдываніи). Съ шестнадцати лѣтняго возраста привыкла я разговаривать съ маленькими дѣтьми и учить ихъ; иногда сердце мое переполнялось и мнѣ хотѣлось говорить въ классѣ и молиться съ больными. Но я не чувствовала призванія къ проповѣди; когда я не слишкомъ занята, я бы все сидѣла молча да думала; кажется, цѣлый бы день просидѣла я молча, утопая душой въ мысли о Богѣ, какъ тонутъ камешки въ рѣкѣ. Вѣдь мысли такъ велики — неправда ли, сэръ? Они лежатъ на насъ, какъ глубокій потокъ; и я забываю тогда, гдѣ я, и все, что ни есть вокругъ меня, и теряюсь въ мысляхъ, въ которыхъ не умѣю дать отчета, которымъ не могу найдти на словахъ ни начала, ни конца. Сколько могу припомнить, всегда такъ было со мной; но по временамъ, казалось, слова приходили мнѣ на языкъ безъ всякой воли моей; и срывались одно за другимъ, какъ слезы катятся, когда полно у насъ сердце, и мы не можемъ удержать ихъ. Это было со мною всегда въ минуты великой благодати, и я никакъ не думала, чтобы могло это случиться со мною при большомъ собраніи народа. Но, сэръ, мы какъ маленькіе дѣти; ведетъ насъ Богъ, куда и какъ — мы не знаемъ.»

На вопросъ мистера Ирвина, какъ вздумала она въ первый разъ проповѣдовать, Дина отвѣчаетъ ему:

« — Дѣло было въ воскресенье, и шла я съ братомъ Марло, — человѣкъ онъ былъ ужь старый, и проповѣдовалъ у насъ, — шла я съ нимъ всю дорогу до Геттона.... Это деревня, гдѣ народъ живетъ работой въ свинцовыхъ рудникахъ, и нѣтъ тамъ ни церкви, ни священника, и живутъ они какъ овцы безъ пастыря. Отъ Снофильда будетъ къ нимъ больше двѣнадцати миль, и поднялись мы утромъ ранехонько: время было лѣтнее; и чудно такъ поняла я любовь Божью, какъ шли мы по холмамъ; тамъ — вы знаете, сэръ — нѣту деревьевъ, какъ здѣсь, и не заслоняютъ они неба; тамъ небо раскинуто надъ тобой, словно шатеръ, и словно вѣчныя нетлѣнныя объятія распростерты надъ землею. Только не успѣли еще мы дойти до Геттона, стала вдругъ у брата Марло голова кружиться, такъ что онъ боялся, какъ бы не упасть — очень ужь онъ истомилъ себя, не по старымъ своимъ лѣтамъ, постомъ, да молитвой, да ходьбой за многія мили на проповѣдь слова Божія. — Какъ пришли мы въ деревню, народъ ждалъ его, потому что онъ назначилъ часъ и мѣсто, какъ былъ тутъ передъ этимъ, и всѣ, кому хотѣлось послушать слова жизни, собрались гдѣ мы-бы стояли почаще, чтобы и другихъ привлечь. Но онъ чувствовалъ, что не выстоять ему на проповѣди, и долженъ былъ зайти въ первую избушку, до которой мы дошли, и лечь тамъ. А я пошла къ народу сказать, и думала: зайдемъ мы куда нибудь въ домъ, а я стану имъ читать и съ ними молиться. Только какъ шла я вдоль по улицѣ, да какъ увидала старыхъ дрожащихъ женщинъ у воротъ, да мужчинъ съ суровыми взглядами, словно и не видятъ они свѣтлаго утра воскреснаго, словно они волы безсловесные, никогда не поднимавшіе глазъ къ небу, какъ увидала я ихъ, вся душа у меня взволновалась, и вся я дрогнула и затрепетала, будто могучій духъ вселялся въ мое слабое тѣло. И пошла я туда, гдѣ собралась небольшая кучка народа, и взошла на низенькую стѣну, выложенную у зеленой окраины холма, и стала говорить, и необильны были мои слова. И всѣ они собрались вокругъ меня изъ своихъ избушекъ, и многіе плакали надъ грѣхами своими и съ той поры обратились къ Господу. Вотъ какъ начала я проповѣдовать, сэръ....»

Даже изъ нашего поспѣшнаго перевода, въ которомъ не вполнѣ переданъ тонкій букетъ подлинника, читатель пойметъ прелесть и художественную правду изображеній Эліота. Не думайте, что выписанныя нами страницы потому особенно останавливаютъ наше вниманіе, что выдаются изъ ряда другихъ страницъ, блѣдныхъ, монотонныхъ и нужныхъ только для оттѣнка главныхъ пунктовъ повѣсти, какъ это бываетъ сплошь въ лучшихъ романахъ, и у Диккенса, и у Теккерея; напротивъ, такихъ слабыхъ страницъ насчитаешь мало въ «Адамѣ Бидѣ».

Мы сказали, что личность Дины Моррисъ нѣсколько идеализирована, но готовы уже взять назадъ это замѣчаніе. Самый характеръ этотъ идеаленъ (или, лучше сказать, рѣдко встрѣчается нами), а не изображеніе его, вѣрное жизни до послѣдней степени.

Почти въ самомъ началѣ своего романа Эліотъ приводитъ на нѣсколькихъ страницахъ цѣлую проповѣдь прекрасной методистки, и мы понимаемъ вполнѣ, почему полное любви слово ея такъ могущественно дѣйствовало на умы и сердца бѣдныхъ поселянъ, почему такъ глубоко было ея вліяніе на всѣхъ близко подходившихъ къ ней людей, и преимущественно на кроткаго, мечтательнаго Сета. Авторъ превосходно въ двухъ трехъ строкахъ характеризуетъ перешедшую въ религіозный фанатизмъ любовь Сета къ Динѣ. Онъ говоритъ:

«Сету было всего двадцать три года, и онъ только что узналъ, что значитъ любить — любить до обожанія, невольнаго въ молодомъ человѣкѣ, когда онъ чувствуетъ, что любимая женщина выше и лучше его самого. Любовь такого рода трудно отличить отъ религіознаго чувства. Не такова ли всякая глубокая и чистая любовь къ чему бы то ни было — къ женщинѣ, къ дѣтямъ, къ искусству, къ музыкѣ? Наши ласки, наши нѣжныя слова, нашъ тихій восторгъ подъ вліяніемъ осенняго заходящаго вечера, или далекихъ колоннъ, или спокойныхъ, величавыхъ статуй, или симфоній Бетговена — всегда приводятъ насъ къ сознанію, что это лишь волны и струйки въ неизмѣримомъ океанѣ любви и красоты; волненіе наше въ высшемъ моментѣ своемъ переходить отъ выраженія къ безмолвію; любовь наша въ высшемъ порывѣ своемъ идетъ далѣе своего предмета и разрѣшается въ чувство божественнаго таинства.»

Сетъ убѣждаетъ Дину выйдти за него замужъ, приводитъ въ подкрѣпленіе своихъ просьбъ свидѣтельства въ пользу такого брака изъ св. писанія; но Дина остается непреклонною. Она цѣнитъ Сета и его любовь, но внутренній голосъ, въ которомъ она признаетъ волю Бога, не допускаетъ ее выйти за него. По обычаю методистовъ, она проситъ совѣта у Библіи: открываетъ ее наудачу и ей выходятъ тексты, въ которыхъ дѣвушка видитъ явное неодобреніе всякой перемѣны въ своей жизни. Колебанія Дины мало по малу исчезаютъ, и она говоритъ кроткому Сету, что рѣшилась жить и умереть безъ мужа и безъ дѣтей.

Мы однакожь не сказали еще ничего о семьѣ Дины. Она племянница Пойзера, занимающаго ферму стараго сквайра Дониторна. Ферма эта находится близь деревни Гейслопа, и Дина часто бываетъ у дяди и тетки; но главное «призваніе» ея, какъ она говоритъ, проповѣдывать слово Божіе бѣднымъ рудокопамъ въ ближайшемъ округѣ, и она проводитъ тамъ большую часть времени. Тетка Дины, мистриссъ Пойзеръ, есть одно изъ оригинальнѣйшихъ лицъ, какія когда либо выводились въ романахъ. По меткимъ замѣчаніямъ, по незатѣйливому, но поразительному остроумію съ нею можетъ сравниться развѣ только знаменитый приспѣшникъ безсмертнаго Пиквика — Самуилъ Веллеръ. Не останавливаемся на этой восхитительной личности лишь изъ опасенія растянуть наше изложеніе. Намъ слѣдуетъ еще разсказать главныя происшествія романа.

У мистриссъ Пойзеръ, кромѣ Дины, есть еще племянница. которая съ такою же непреоборимой силой плѣнила сердце Адама Бида, какъ юная методистка его брата.

«Есть разные роды красоты, сводящіе мужчинъ съ ума на разные лады, отъ отчаяннаго безумія до тупой глупости; но есть одинъ родъ красоты, существующій, кажется, для того, чтобы кружить головы не только мужчинамъ, но и всѣмъ разумнымъ существамъ, даже женщинамъ. Эта красота похожа на красоту котятъ, или крохотныхъ пушистыхъ утятъ, производящихъ мягкій журчащій звукъ своими нѣжными носиками, или дѣтей, только-что начинающихъ ковылять по полу и вступать въ сознательныя ссоры — красота, которая никогда не можетъ васъ разсердить, но которую — вы это чувствуете — вы готовы раздавить за неумѣнье ея понять то душевное состояніе, какое она произвела въ васъ.