С 1852 (ДО)

I. Лондонскія улицы утромъ.

Видъ, представляемый улицами Лондона въ лѣтнюю пору; за часъ до восхожденія солнца, покажется весьма поразительнымъ даже и для тѣхъ, которые, благодаря или жалкому стремленію за удовольствіями, или необходимости снискать себѣ трудами дневное пропитаніе, уже давно знакомы съ этой сценой. Холодъ и пустота среди безмолвныхъ улицъ, на которыхъ мы во всякое другое время дня привыкли видѣть дѣятельныя и шумныя толпы народа, среди на-глухо закрытыхъ зданій, въ которыхъ днемъ совершаются различныя хлопоты и кипитъ жизнь, производятъ сильное впечатлѣніе.

Съ наступленіемъ утра улицы замѣтно пустѣютъ. Начиная отъ полночнаго труженика до разгульнаго весельчака, всѣ и все исчезаетъ на нихъ. Вотъ уже послѣдній гуляка, который спѣшитъ возвратиться домой до разсвѣта, прошелъ по улицѣ нетвердыми шагами, напѣвая вакхическую пѣсню протекшей ночи; вотъ уже и бездомный бродяга, котораго нищета и полиція оставили на улицахъ, свернулся въ глухомъ уголкѣ,чтобы хотя во снѣ полакомиться вкуснымъ блюдомъ и отдохнуть въ тепломъ пріютѣ.... Болѣе трезвая и скромная часть народонаселенія не пробуждалась еще къ трудамъ наступившаго дня, и надъ всѣмъ городомъ могильная тишина. Сѣрый и угрюмый свѣтъ наступающаго утра придаетъ улицамъ еще болѣе холодный и безжизненный видъ. Извощичьи биржи на углахъ многолюднѣйшихъ улицъ совершенно пусты; публичные дома закрыты… Почти ни души на улицахъ....

Иногда только покажется на перекресткѣ полицейскій стражъ, который безмолвно устремляетъ внимательный взглядъ на отдаленный конецъ безлюднаго проспекта; или изрѣдка, крадучись пробѣжитъ черезъ улицу блудная кошка и съ хитрою осторожностью спустится въ нижніе апартаменты своего жилья. Сначала она вскочитъ на дождевую кадку, потомъ спрыгнетъ на мусорную яму и наконецъ уже тихонько прокрадется къ лѣстницѣ, какъ будто вся репутація ея зависитъ отъ того, чтобы ея ночныя похожденія не обратили на себя вниманія соннаго народонаселенія. Мѣстами вы видите полуоткрытыя окна въ верхнихъ этажахъ, обличающія душный воздухъ въ комнатѣ или безпокойный сонъ; а иногда увидите тусклый огонекъ ночной лампады, вѣрной предвѣстницы мучительной безсонницы или тяжелаго недуга. Не будь этихъ немногихъ исключеній, и вы не замѣтили бы на улицахъ ни малѣйшихъ признаковъ жизни, не рѣшились бы подумать, что въ домахъ обитаютъ живыя созданія....

Но вотъ проходитъ часъ времени. Церковные шпицы и кровли высокихъ зданій мало по малу озаряются блѣдно-розовымъ свѣтомъ восходящаго солнца, и на улицахъ мало по малу обнаруживается движеніе и раздается шумъ. Въ отдаленныхъ концахъ ихъ появляются рыночныя телѣги: сонный вагонщикъ нетерпѣливо понукаетъ своихъ усталыхъ лошадей или тщетно старается разбудить мальчика, который, безпечно развалившись на корзинахъ съ фруктами, погруженный въ упоительное самозабвеніе, забываетъ чудеса столицы, давно возбуждавшія его любопытство.

Грубыя, немытыя, съ заспанными глазами, созданія страннаго вида, что-то среднее между дворникомъ и конюхомъ, начинаютъ вынимать ставни изъ оконъ раннихъ гостинницъ, и на извѣстныхъ мѣстахъ показываются небольшіе деревянные столы, съ обыкновенными приготовленіями для уличнаго завтрака. Множество мужчинъ и женщинъ (преимущественно послѣднихъ), съ тяжелыми корзинами фруктовъ на головѣ, тихо пробираются къ Ковентъ-Гарденскому рывку, но той сторонѣ Пикадилли, которая усажена деревьями, и, слѣдуя другъ за другомъ въ близкомъ разстояніи, образуютъ, отъ самого начала Пикадилли до поворота къ мосту Найтъ, длинную, безпрерывно измѣняющуюся линію.

Иногда вы увидите каменьщика, который, съ обѣдомъ въ носовомъ платкѣ, отправляется на дневную работу, а иногда встрѣтите нѣсколько ребятишекъ, которые тайкомъ отъ своихъ родителей весело бѣгутъ по мостовой купаться. Ихъ шумная радость производитъ сильный контрастъ съ угрюмымъ выраженіемъ маленькаго трубочиста, который, простучавъ въ скобу и прозвонивъ въ колокольчикъ до боли въ рукахъ, терпѣливо сидитъ у порога и ждетъ, когда изволитъ проснуться горничная или кухарка соннаго дома.

Ковентъ-Гарденскіи рынокъ, съ переулками, ведущими къ нему, унизанъ телѣгами всѣхъ родовъ, величинъ и описаній, начиная отъ огромнѣйшаго грузового вагона съ четверкой рослыхъ, здоровыхъ лошадей до дребезжащей таратайки яблочника съ чахоточнымъ осломъ. Мостовая уже усыпана завялыми капустными листьями, охапками сѣва и все-возможнымъ соромъ, составляющимъ неотъемлемую принадлежность фруктоваго и зеленного рынка. Мужчины кричатъ, телѣги переходятъ съ мѣста на мѣсто, лошади ржатъ, ребятишки дерутся, торговки болтаютъ, пирожницы превозвосятъ до небесъ свои произведенія, ослы пронзительно визжатъ. Всѣ эти голоса и сотни другихъ сливаются въ одинъ нестройный гулъ, довольно непріятный для слуха лондонскаго жителя, но еще болѣе непріятный для тѣхъ провинціяльныхъ жителей, которые въ первый разъ явились въ Лондовъ и поселились въ гостинницѣ, ближайшей къ Ковентъ-Гардену.

Проходитъ еще часъ, и день вполнѣ начался. Служанка, и вмѣстѣ съ тѣмъ исполнительница всѣхъ возможныхъ домашнихъ работъ, не обращаетъ ни малѣйшаго вниманія, конечно, по поводу крѣпкаго сна, на звонки своей госпожи, которые продолжались по крайней мѣрѣ съ полчаса. Она получаетъ наконецъ приказаніе вставать чрезъ господина, котораго госпожа нарочно посылаетъ самого для этой цѣли, и который, выступивъ въ постельномъ костюмѣ на площадку лѣстницы, повелительнымъ голосомъ восклицаетъ, что уже половина седьмого часа, и что пора подумать о хозяйствѣ. При этомъ служанка внезапно вскакиваетъ, выражаетъ изумленіе, съ недовольнымъ видомъ спускается въ нижніе апартаменты и такъ лѣниво выбиваетъ огонь, какъ будто думаетъ, что онъ самъ собою воспламенится. Сдѣлавъ первый приступъ къ дневнымъ занятіямъ, служанка отворяетъ уличную дверь, чтобы принять молоко, какъ вдругъ, по самому невѣроятному стеченію обстоятельствъ, оно открываетъ, что сосѣдняя служанка также вышла принять молоко, и что молодой прикащикъ мистера Тодда, по той же самой необыкновенной причинѣ, вышелъ открыть ставни своего дома. Неизбѣжнымъ слѣдствіемъ подобнаго открытія бываетъ то, что служанка, съ кувшиномъ молока въ рукѣ, подходитъ къ ближайшему сосѣднему дому, собственно затѣмъ, чтобъ поздороваться съ Бэтси Кларкъ, и что молодой прикащикъ мистера Тодда переходитъ черезъ улицу, затѣмъ только, чтобы поздравить обѣихъ сосѣдокъ «съ добрымъ утромъ». А такъ какъ помянутый молодой прикащикъ мужчина прекрасной наружности и такой же любезный кавалеръ, какъ и самъ булочникъ, мистеръ Тоддъ, то между сосѣдями быстро завязывается самый интересный разговоръ, и, вѣроятно, продолженіе его было бы въ тысячу разъ интереснѣе, если бы госпожа Бетси Кларкъ, которая слѣдитъ за каждымъ движеніемъ своей служанки, не постучала весьма сердито въ окно своей спальни. При этомъ сигналѣ молодой прикащикъ, стараясь сохранить приличное хладнокровіе, начинаетъ что-то насвистывать и возвращается къ своему дому удвоеннымъ шагомъ, а сосѣдки-служанки бѣгутъ по мѣстамъ и, затворивъ за собой дверь, съ изумительной тишиной, черезъ минуту высовываются изъ окна гостиной. Другой пожалуй вздумаетъ, что онѣ смотрятъ на почтовую карету, которая въ эту минуту проѣзжаетъ мимо оконъ: о, нѣтъ! тотъ ошибется, кто подумаетъ это. Онѣ высунулись изъ оконъ для того, чтобы еще разъ взглянуть на молодого прикащика, который въ свою очередь большой охотникъ любоваться почтовыми каретами, а еще болѣе добрыми сосѣдками, и на этомъ основаніи бросаетъ бѣглый взглядъ на карету и самый продолжительный на Бетси Кларкъ и ея подругу.

Между тѣмъ почтовая карета мчится своимъ чередомъ къ конторѣ дилижансовъ, пассажиры, выѣзжающіе изъ Лондона въ раннемъ дилижансѣ, съ величайшимъ изумленіемъ смотрятъ на пассажировъ въѣзжающихъ. Вытянутыя лица послѣднихъ принимаютъ плачевный видъ и покрываются какимъ-то жолто-синеватымъ цвѣтомъ. По всему видно, что они находятся подъ вліяніемъ того страннаго ощущенія, которое рождается во время отъѣзда, — ощущенія, производящаго то, что событія вчерашняго утра кажутся какъ бы случившимся по крайней мѣрѣ мѣсяцевъ шесть тому назадъ. Въ конторѣ дилижансовъ замѣтна необыкновенная дѣятельность. Дилижансы, готовые отправиться въ дорогу, окружены неизбѣжной толпой евреевъ и другихъ промышленныхъ людей, которые постоянно пребываютъ въ полномъ убѣжденіи, Богъ знаетъ только почему, что ни одинъ пассажиръ не сядетъ въ дилижансъ не купивъ полъ-дюжины грошовыхъ апельсиновъ, или перочиннаго ножика, памятной книжки, прошлогодняго календаря, мѣднаго рейсфедера, кусочка грѣцкой губы или наконецъ собранія оборванныхъ каррикатуръ.

Проходитъ еще полчаса, и уже солнце весело бросаетъ свои яркіе лучи на улицы, въ половину еще пустыя, и свѣтитъ съ достаточнымъ блескомъ для того, чтобы разогнать утреннюю лѣнь прикащика, который, выметая лавку и вспрсыкивая мостовую, поминутно оставляетъ свою работу, чтобы сообщить другому прикащику (точно также лѣниво занимающемуся подобной же работой), что сегодня будетъ очень жарко. Иногда онъ облокотится одной рукой на метлу, а другой отѣнитъ себѣ глаза и пристально начнетъ смотрѣть на «Чудо», или «Молнію», или «Нимрода», или на какой нибудь другой дорожный экипажъ, и смотритъ до тѣхъ поръ, пока дилижансъ не скроется, въ пыльномъ туманѣ, на отдаленномъ концѣ улицы. Тогда онъ совершенно оставляетъ свое занятіе и съ унылымъ духомъ возвращается въ лавку. У него возродилась зависть къ пассажирамъ, которые умчались изъ душнаго Лондона; онъ вспомнилъ о своей далекой и милой родинѣ, о красномъ кирпичномъ домикѣ, въ который онъ ходилъ учиться. Жалкія порціи молока, разведеннаго водой, толстые куски хлѣба, чуть-чуть намазанные масломъ, уничтожаются передъ сладкими воспоминаніями о зеленыхъ поляхъ, на которыхъ онъ рѣзвился съ другами ребятишками, о широкомъ прудѣ, который постоянно покрывался яркою зеленью, и за который его высѣкли, потому что онъ осмѣлился упасть въ него, и наконецъ о тысячѣ другихъ предметовъ, тѣсно связанныхъ съ счастливымъ школьнымъ временемъ.

Но вотъ на улицахъ начинаютъ показываться кэбы. Одни шагъ за шагомъ тянутся по мостовой, другіе быстро несутся къ конторамъ дилижансовъ или къ пароходамъ, что легко можно замѣтить по чемоданамъ и узламъ, чрезвычайно уютно размѣщеннымъ на извощичьихъ козлахъ. Извощики кэбовъ и колясокъ, поставленныхъ у биржъ, дѣятельно занимаются полировкою орнаментныхъ частей своихъ закоптѣлыхъ возницъ. Первые изъ нихъ не могутъ надивиться, какимъ образомъ благомыслящіе люди рѣшаются предпочитать «огромнѣйшіе, чудовищные омнибусы прекраснѣйшему кэбу съ чуднымъ рысакомъ», а послѣдніе никакимъ образомъ не могутъ объяснить себѣ опрометчивость людей, которые рискуютъ головой, «нанимая эти дряхлые, никуда негодные кабы, въ то время, какъ имъ, по видимому, ничто бы не мѣшало взять легонькую коляску, съ парой отличныхъ лошадей, которыхъ никто еще не обгонялъ.»

Магазины и лавки почти всѣ уже открыты, и прикашики другъ передъ другомъ стараются выказать свое усердіе, очищая и украшая окна на предстоящій день. Пекарни въ городѣ наполнены множествомъ слугъ и дѣтей, которые съ нетерпѣніемъ ожидаютъ, когда появится первый выпускъ булокъ. Въ предмѣстіяхъ города эта операція уже совершилась давнымъ-давно, потому что народонаселеніе Сомерстоуна, Камдентоуна, Эйлингтона и Пентонвила состоятъ по большей части изъ конторскихъ прикащиковъ и писцовъ, которые съ наступленіемъ ранняго утра цѣлыми толпами спѣшатъ въ Сити или направляютъ свой путь къ судебнымъ мѣстамъ. Пожилые мужчины, жалованье которыхъ, увы! не увеличивается пропорціонально приращенію семейства, довольно быстро совершаютъ свой путь, по видимому, не имѣя передъ собой никакой другой цѣли, кромѣ счетной конторы. Они знаютъ по взгляду почти всѣхъ, кто встрѣчается имъ, или кого они перегоняютъ, потому что тѣ же самыя лица попадаются имъ почти ежедневно въ теченіе двадцати лѣтъ, хотя эти встрѣчи отличаются совершеннымъ безмолвіемъ съ той и другой стороны. Если имъ и случится свести личное, или, лучше сказать, мимоходное знакомство, то оно выряжается при встрѣчѣ быстрымъ приподнятіемъ шляпы, безъ всякаго привѣта. Они не считаютъ себя вправѣ остановиться на секунду и обмѣняться пожатіемъ руки или взять подъ руку добраго пріятеля, потому что это удовольствіе не включено въ ихъ жалованье. Мелкіе писцы, юные сподвижники на поприщѣ торговой бухгалтеріи, которые обратились въ мужей не побывавъ юношами, торопятся къ своимъ мѣстамъ попарно, въ огромныхъ шляпахъ, въ первый разъ надѣтыхъ и тщательно вычищенныхъ фракахъ и въ бѣлыхъ панталонахъ, или, лучше сказать, въ панталонахъ, которые были бѣлы въ прошлое воскресенье, но съ того времени уже порядочно покрылись пылью и черными пятнами. Кто не согласится, что нужно имѣть твердую силу воли для избѣжанія употребить часть обреченныхъ дневному пропитанію денегъ на покупку черствыхъ тортовъ, соблазнительно разложенныхъ на желѣзныхъ листахъ у дверей пирожной давки? Но сознаніе собственнаго достоинства, семь шиллинговъ жалованья въ недѣлю и блестящая перспектива на полученіе въ непродолжительномъ времени восьмого шиллинга являются на помощь нашимъ друзьямъ, и вслѣдствіе этого они еще болѣе набекрениваютъ свои шляпы и заглядываютъ подъ шляпки молоденькихъ швеекъ и модистокъ. Бѣдныя дѣвушки! мы не знаемъ, существуетъ ли въ Лондонѣ, кромѣ ихъ, другой классъ общества, который такъ тяжело трудится, и который получаетъ за свои труды такую ничтожную плату!

Пробило одинадцать часовъ, и новый классъ народа наполняетъ улицы. Товары въ окнахъ магазиновъ разставлены весьма заманчиво. Магазинщики и прикащики, въ бѣлыхъ галстукахъ и щегольскихъ фракахъ, не даютъ вамъ ни малѣйшаго повода сдѣлать заключеніе, что они занимались утромъ уборкою лавки; вы непремѣнно подумаете, глядя на нихъ, что они ни за что не примутъ на себя столь низкаго занятія, даже если бы отъ того зависѣла ихъ жизнь. Телѣги съ Ковентъ-Гарденскаго рынка исчезли. Огородники возвратились домой съ пустыми вагонами. Писцы засѣли за свои дѣла; кабріолеты, кэбы, омнибусы и верховыя лошади развозятъ по служебнымъ мѣстамъ людей болѣе достаточныхъ. По улицамъ толпятся люди богатые и бѣдные, праздные и трудолюбивые, въ щегольскихъ костюмахъ и въ лохмотьяхъ. Мы слѣдимъ за ними и незамѣтно вступаемъ въ зной, шумъ и дѣятельность полудня.

II. Лондонскія улицы ночью.

Если вы хотите видѣть улицы Лондона въ полномъ великолѣпіи, то надобно взглянуть на нихъ въ темную, пасмурную ночь, когда воздухъ бываетъ пропитанъ влагой, которая, незамѣтно спускаясь на мостовую, покрываетъ не жидкою скользкою грязью, или когда тяжелая неподвижная мгла, обнимая каждый предметъ, дѣлаетъ свѣтъ газовыхъ фонарей гораздо ярче и блестящее освѣщеніе магазиновъ гораздо ослѣпительнѣе. Счастливъ тотъ, кому судьба не предназначала находиться на улицѣ въ подобную ночь! онъ по возможности старается пріютить себя въ своемъ уголку, и прохожіе на улицахъ имѣютъ полное право позавидовать тѣмъ счастливцамъ, которые беззаботно сидятъ подлѣ яркихъ каминовъ.

Въ лучшихъ улицахъ города вы видите, что занавѣси столовыхъ плотно задернуты, огни водъ очагами пылаютъ ярко, и вкусный, аппетитный запахъ обѣда пріятно поражаетъ обоняніе голоднаго пѣшехода, въ то время, какъ онъ, утомленный, тихо проходитъ мимо желѣзныхъ рѣшотокъ, прикрывающихъ подвальные этажи. Въ предмѣстіяхъ города, по узенькой улицѣ, пробирается мальчикъ-разнощикъ сдобныхъ лепешекъ, и пробирается гораздо тише, чѣмъ ему хочется, потому что едва мистриссъ Маклинъ, изъ № 4, открыла дверь и самымъ громкимъ голосомъ прокричала: «лепешки!», какъ въ ту же минуту изъ окна № 5 высовывается голова мистриссъ Вокаръ и повторяетъ тотъ же самый призывъ. И едва только слова мистриссъ Вокаръ слетѣли съ ея устъ, какъ мистриссъ Пепло, изъ противоположнаго дома, спускаетъ съ рукъ своего сына, который летитъ по улицѣ съ такой быстротой, какую могли внушить однѣ только «сдобныя лепешки», хватаетъ разнощика и насильно влечетъ его къ своему дому. Между тѣмъ мистриссъ Маклинъ и мистриссъ Вокаръ, чтобъ избавить бѣднаго разнощика отъ лишнихъ хлопотъ, и чтобъ сказать своей сосѣдкѣ пару дружескихъ словъ, перебѣгаютъ черезъ улицу и покупаютъ лепешки у дверей мистриссъ Пепло. Изъ добровольнаго признанія мистриссъ Вокаръ мы узнаемъ, что «чайникъ ея кипитъ, и что на столѣ уже давно разставлены чашки», а такъ какъ погода на дворѣ чрезвычайно непріятная, то она рѣшилась выпить чашку вкуснаго горячаго чаю. Съ этимъ заключеніемъ, по какому-то весьма непостижимому стеченію обстоятельствъ, соглашаются и прочія лэди.

Послѣ непродолжительнаго разговора о суровости погоды и о достоинствахъ горячаго чаю, о всеобщей склонности дѣтей къ шалостямъ и объ исключеніи изъ этого правила скромнаго поведенія мастера Пенло, мистриссъ Вокаръ примѣчаетъ въ отдаленномъ концѣ улицы своего супруга. А такъ какъ бѣдняжка супругъ ея, послѣ тяжелой работы въ докахъ, захочетъ выпить чашку горячаго чаю, то она быстро бросается къ дому. Мистриссъ Маклинъ слѣдуетъ примѣру мистриссъ Вокаръ, и, обмѣнявшись на прощанье еще нѣсколькими словами, обѣ онѣ скрываются за двери, которыя остаются послѣ этого закрытыми до слѣдующаго утра и открываются развѣ только для «разнощика нива», который является съ лоткомъ, освѣщеннымъ тусклымъ фонаремъ, и, передавая мистриссъ Вокаръ кружку нива и нумеръ старой газеты, сообщаетъ ей, что «онъ не помнитъ такой холодной ночи, исключая развѣ той, когда на сосѣднемъ полѣ замерзъ человѣкъ.»

Поговоривъ на перекресткѣ съ полицейскимъ стражемъ касательво весьма вѣроятной перемѣны въ погодѣ и наступленія жестокаго мороза, вечерній разнощикъ пива возвращается къ хозяину и въ теченіе остального вечера прилежно занимается помѣшиваньемъ каменнаго огня, а между дѣломъ вмѣшивается въ интересный разговоръ особъ, которыя собрались вокругъ камина.

Улицы, сосѣднія съ Маршгэтомъ и театромъ Викторіи, представляютъ въ подобную ночь непривлекательный видъ. Топкая грязь нисколько не уменьшается въ нихъ отъ безпрестаннаго движенія народа, который толпами снуетъ около этого мѣста. Даже маленькій оловянный сосудъ, посвященный печеному картофелю и окруженный пестрыми фонарями, потерялъ свою привлекательность; а что касается до прилавка съ пирогами изъ почекъ, то его привлекательность совсѣмъ исчезла. Свѣча въ прозрачномъ фонарѣ — домашняго приготовленія изъ пропитанной масломъ бумаги — разъ пятьдесятъ уже потухала, такъ что пирожникъ, утомленный, бѣгая взадъ и впередъ къ ближайшему винному погребу за огнемъ, съ отчаяніемъ отказался отъ своей иллюминаціи, и единственными признаками его мѣстопребыванія служатъ блестящія искры, которыя каждый разъ, какъ только пирожникъ открывалъ свою портабельную печь, далеко разносятся по улицѣ.

Продавцы рыбы, устрицъ и фруктовъ томятся въ своихъ конурахъ, тщетно стараясь привлечь покупателей. Оборванные ребятишки, которые, несмотря ни на какую погоду, привыкли проводить свободное время на улицахъ, скорчившись, стоятъ небольшими группами подъ дверными навѣсами или подъ парусиннымъ зонтомъ у окна сырной лавки, гдѣ яркіе рожки газоваго свѣта озаряютъ огромные круги краснаго и блѣдно-жолтаго сыру, копченыхъ окороковъ, языковъ и различнаго рода и величины темныхъ колбасъ. Здѣсь ребятишки забавляются повтореніемъ театральныхъ сценъ, которыхъ они были свидѣтелями, выраженіемъ восторга при воспоминаніи страшной канонады, которая каждый вечеръ безъ всякихъ измѣненій повторяется на театрѣ Викторіи, и наконецъ краснорѣчивыми похвалами въ честь неподражаемаго Билля Томнсова, за его акробатическіе подвиги и непостижимыя тѣлодвиженія въ національномъ морскомъ танцѣ.

Вотъ уже одинадцать часовъ. Холодный мелкій дождь, который такъ долго все еще накрапывалъ, начинаетъ теперь падать крупными каплями. Печеный картофель оставилъ улицу до слѣдующаго утра; пирожникъ съ своей подвижной кладовой отправился къ дому; сырная лавка закрыла свои ставни, и ребятишки исчезли. Безпрерывный стукъ деревянныхъ башмаковъ по скользкой мостовой, шорохъ зонтиковъ и глухое завываніе вѣтра свидѣтельствуютъ о безпощадной погодѣ, и полицейскій стражъ, въ лакированномъ плащѣ, плотно застегнутомъ вокругъ его особы, бѣдный, никакъ не можетъ поздравить себя съ блестящей перспективой, особливо въ то время, когда онъ хочетъ отвернуться отъ сильнаго порыва вѣтра и дождя и скрыться за угломъ, гдѣ эти двѣ стихіи нападаютъ на него еще свирѣпѣе.

Мелочная лавочка, съ разбитымъ звонкомъ на дверяхъ, который уныло дребезжитъ при каждомъ требованіи какихъ нибудь подъ-унца чаю и четверти фунта сахару, запирается на ночь. Толпы народа, которыя сновали взадъ и впередъ въ теченіе цѣлаго дня, быстро начинаютъ рѣдѣть, Шумъ, крики и брань, вылетающіе изъ трактировъ и винныхъ погребковъ, составляютъ почти единственный гулъ, нарушающій грустное безмолвіе ночи.

Правда, среди этого безмолвія раздается другой, раздирающій звукъ; но онъ замолкъ почти при самомъ началѣ. Несчастная женщина, съ ребенкомъ на рукахъ, бережно завернутымъ въ оборванную шаль, дѣлала попытку пропѣть какую-то народную балладу, въ надеждѣ вынудить нѣсколько пенсовъ отъ сострадательныхъ прохожихъ. Но этотъ подвигъ — это жалкое усиліе жалкой нищеты — былъ встрѣченъ безчеловѣчнымъ смѣхомъ. Слезы градомъ покатились по блѣдному, изнуренному лицу матери. Ребенокъ озябъ, голоденъ; его тихіе, полу-подавленные стоны еще болѣе усиливаютъ мучительную тоску матери, и она съ воплемъ опускается на мокрое, холодное крыльцо ближайшаго дома. О, какъ мало найдется такихъ людей, которые, проходя мимо подобнаго созданія, представляютъ себѣ пытку сердца и паденіе духа, производимыя въ несчастной даже однимъ только усиліемъ пропѣть что нибудь! Болѣзнь, лишенія и голодъ грустно отзываются въ каждомъ словѣ знакомой пѣсенки, которая часто оживляла часы вашего досужнаго веселья. Зачѣмъ же вы смѣетесь надъ этимъ пѣніемъ? Неужели вы не слышите, что въ трепетномъ голосѣ пѣвицы высказывается ужасная повѣсть нищеты? Неужели вы не подумали, что, не давъ докончить этой раздирающей душу пѣсни, несчастная мать отвернется отъ вашего пренебреженія для того только, чтобъ умереть отъ холода и голода, и умереть съ невиннымъ младенцемъ на рукахъ?

Часъ ночи. Но грязнымъ улицамъ возвращаются партіи изъ различныхъ театровъ. Кэбы, коляски и омнибусы шумно катятся по мостовой. Лодочники, съ тусклыми, грязными фонарями въ рукахъ и огромными мѣдными бляхами на груди, возвращаются къ своимъ пловучимъ жилищамъ или на покой, или наслаждаться удовольствіемъ за кружкой крѣпкаго пива и трубкой табаку. Покровители партера стремятся къ домамъ, гдѣ во всякое время могутъ найти для себя подкрѣпленіе. Котлеты, почки, кролики, устрицы, портеръ и сигары подаются среди облаковъ табачнаго дыму, бѣготни, стукотни ножами и клокотанья бутылочной жидкости и множества другихъ подобныхъ звуковъ.

Болѣе музыкальная часть театральнаго общества отправляется на какой нибудь гармоническій митингъ. Изъ любопытства пойдемте вслѣдъ за ними и посмотримте, что творится на этихъ одушевленныхъ собраніяхъ.

Въ высокой и довольно просторной комнатѣ сидятъ отъ восмидесяти до ста человѣкъ гостей. Всѣ они безъ милосердія стучатъ по столу рукоятками ножей и произносятъ оглушительныя крики одобренія. Съ перваго взгляда вы отнюдь не отгадаете, что все это значитъ. Но мы постараемся разсѣять ваше недоумѣніе и скажемъ, что этотъ стукъ и эти крики служатъ выраженіемъ чистосердечной похвалы веселой круговой пѣснѣ, которая только что передъ нашимъ приходомъ была торжественно пропѣта тремя «пѣвцами-джентльменами», которые сидятъ по срединѣ стола. Одинъ изъ нихъ, маленькій человѣчекъ съ надменнымъ видомъ и лысой головой, которая высовывается изъ воротника зеленаго фрака; другой, какъ видно, одаренъ отъ природы расположеніемъ къ тучности и кромѣ того пронзительно-визгливымъ дискантомъ; третій имѣетъ длинное смуглое лицо и черный костюмъ. Маленькій человѣчекъ — особа весьма замѣчательная: о, если бы вы знали, какъ онъ снисходителенъ къ ближнему и какой у него удивительный голосъ!

— У него удивительнѣйшій басъ! замѣчаетъ своему товарищу молодой джентльменъ въ голубомъ платкѣ: едва ли кто можетъ спускаться такъ низко, какъ онъ спускается. Да, милостивый государь, такъ низко, что всегда вы не въ состояніи разслышать его голоса.

И дѣйствительно, слова молодого джентльмена были совершенно справедливы, Кажется, ничего не могло быть въ свѣтѣ восхитительнѣе, какъ только слушать его октаву, когда она постепенно спускается ниже и ниже, до тѣхъ поръ, пока подняться наверхъ не будетъ никакой возможности. Безъ душевнаго волненія и трогательнаго впечатлѣнія невозможно было слышать его сердечныхъ изліяній въ торжественныхъ пѣсняхъ: «Я оставилъ свое сердце въ шотландскихъ горахъ», или «Мой старый храбрый другъ Гаукъ». Толстый человѣкъ въ свою очередь пускался въ сантиментальность. Съ нѣжностью пѣвицы и самымъ плѣнительнымъ тоненькимъ голоскомъ онъ ворковалъ и "«Лети, лети со мной, моя подруга Бесси!» и тому подобные нѣжные романсы.

— Сдѣлайте одолженіе, джентльмены, приказывайте себѣ подавать, что вамъ угодно! пожалуста приказывайте! кричалъ блѣднолицый мужчина съ рыжей головой, и требованія на джинъ, вино, портеръ и сигары громогласно посыпались изъ всѣхъ частей комнаты.

«Пѣвцы-джентльмены» находятся на самомъ верху своей славы; самымъ кроткимъ и покровительнымъ образомъ она разсыпаютъ снисходительные поклоны и награждаютъ ласковыми словами болѣе извѣстныхъ имъ посѣтителей комнаты.

А вотъ этотъ коротенькій круглолицый джентльменъ, въ узкомъ коричневомъ сюртукѣ, въ бѣлыхъ чулкахъ и башмакахъ, разъигрываетъ роль комика. Посмотрите, до какой степени онъ привлекателенъ. Съ какимъ самоотверженіемъ и сознаніемъ собственныхъ своихъ способностей принимаетъ онъ предлагаемый стулъ.

— Джентльмены! говоритъ басъ-джентльменъ — онъ же и предсѣдатель собранія — сопровождая свой возгласъ ударомъ молотка. — Джентльмены! позвольте мнѣ завладѣть вашимъ вниманіемъ.... нашъ другъ мистеръ Смуггинсъ желаетъ быть полезнымъ и любезнымъ для всего собранія.

— Браво! раздается се стороны собранія.

Смуггинсъ продолжительно прокашлялся — такъ, для симфоніи — раза два чихнулъ, къ беспредѣльному восторгу публики, а началъ пѣть комическую пѣсню припѣвая: «фал-де-ралъ, тол-де-ралъ», послѣ каждой строфы, которая всегда оказывалась вдвое короче припѣва. Эта пѣсня оканчивается оглушительнымъ рукоплесканіемъ, съ окончаніемъ котораго предсѣдатель общества снова ударяетъ молоткомъ и восклицаетъ:

— Джентльмены! не угодно ли вамъ пропѣть круговую пѣсню?

Предложеніе принимается съ шумнымъ восторгомъ, для сильнѣйшаго выраженія котораго нѣкоторые энергическіе джентльмены отбиваютъ донышки у рюмокъ. Девизъ этотъ не лишенъ юмора, но часто служитъ поводомъ къ легкой брани и именно при концѣ засѣданія, когда лакей сдѣлаетъ предложеніе удовлетворить его за пострадавшую посуду.

Подобныя сцены продолжаются до трехъ и до четырехъ часовъ утра. Хотя онѣ и не оканчиваются этимъ засѣданіемъ, потому что плодовитая изобрѣтательность пирующихъ друзей открываетъ широкое поле для новыхъ подвиговъ, но для описанія ихъ потребовался бы цѣлый томъ, содержаніе котораго при всей назидательности, лишено бы было интереса. А потому мы дѣлаемъ низкій поклонъ и опускаемъ занавѣсъ.

III. Магазины и лавки съ ихъ обитателями.

Какой неистощимый источникъ для размышленія представляютъ намъ улицы Лондона! Мы ни подъ какимъ видомъ не модемъ согласиться съ сожалѣніемъ Стерна о человѣка, который, объѣхавъ полъ-свѣта, сказалъ, что видѣлъ одну лишь пустыню; не хотимъ и сами имѣть ни малѣйшаго сожалѣнія къ человѣку, который, взявъ шляпу и трость, прогулялся бы отъ, Ковентъ Гардена до ограды св. Павла, и обратно, и потомъ сказалъ бы, что не извлекъ изъ этой прогулки не только удовольствія, но даже пользы. А надобно правду сказать, подобные люди существуютъ на бѣломъ свѣтѣ: мы каждый день встрѣчаемся съ ними. Огромные черные шейные платки, свѣтлые жилеты, замысловатыя трости и недовольныя лица составляютъ главную ихъ характеристику. Другой человѣкъ быстро проходитъ мимо насъ, серьезно отправляясь къ занятіямъ или безпечно гоняясь за удовольствіями. Напротивъ того, эти люди безмолвно и медленно катаются по улицѣ и выражаютъ на своихъ лицахъ необыкновенное счастіе и одушевленіе. Ничто, по видимому, не производитъ на нихъ впечатлѣнія; ни что, кромѣ толчка со стороны какого нибудь невѣжды-дворника или быстраго кэба, не можетъ нарушить ихъ холоднаго ко всему равнодушія. Вечеромъ, въ хорошую погоду, вы всегда встрѣтите ихъ въ табачномъ магазинѣ, изъ оконъ котораго они выглядываютъ, прикрытые отъ нескромныхъ взглядовъ синими кисейными занавѣсками. Только тамъ они вполнѣ наслаждаются своимъ существованіемъ; приглаживаютъ свои роскошные бакенбарды, играютъ огромной золотой цѣпочкой и въ полголоса выражаютъ нѣжный вздоръ хозяйкѣ магазина, молоденькой лэди, которая, при яркомъ блескѣ газоваго свѣта, служитъ предметомъ восторга для всѣхъ служанокъ изъ цѣлаго квартала и предметомъ зависти для модныхъ магазинщицъ на двѣ мили въ окружности.

Къ числу главныхъ нашихъ удовольствій принадлежитъ удовольствіе наблюдать на постепеннымъ ходомъ, за возвышеніемъ или паденіемъ нѣкоторыхъ магазиновъ. Съ весьма многими изъ нихъ, расположенными въ различныхъ частяхъ города, мы уже успѣли не только свести довольно короткое знакомство, но и подробно узнать всю ихъ исторію. Мы сразу можемъ насчитать до двадцати такихъ магазиновъ, которые не платили пошлины въ теченіе послѣднихъ шести лѣтъ. Они никогда не любовались своими владѣтелями болѣе двухъ мѣсяцевъ сряду, но зато были свидѣтелями всѣхъ возможныхъ родовъ мелочной торговли.

Мы представимъ вамъ одинъ изъ этихъ магазиновъ, который можетъ служить образцемъ для всѣхъ другихъ, и въ судьбѣ котораго мы постоянно принимали живѣйшее участіе, будучи знакомы съ нимъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ открылся въ городѣ подъ названіемъ мелочной лавочки. Онъ расположенъ на Сюрревской сторонѣ Темзы, недалеко отъ Мэршгэта. Съ самого начала это былъ частный домъ, весьма благовидной наружности; но впослѣдствіи времени обстоятельства владѣльца этого дома приведены были въ крайне стѣснительное положеніе, такъ что домъ поступилъ въ казенное управленіе, хозяинъ дома выѣхалъ, и его родное пепелище постепенно стало превращаться въ жалкія руины. Вотъ съ этого-то періода и начинается наше знакомство: когда штукатурка и краска во многихъ мѣстахъ совершенно исчезли, спускъ въ подвальный этажъ покрылся зеленой плесенію и грязью, водосточныя трубы во многихъ мѣстахъ были переломаны, — словомъ сказать, когда весь домъ представлялъ изъ себя жалкую картину запустѣнія. Ребятишки изъ здѣшняго квартала находили безпредѣльное удовольствіе собираться на крыльцѣ этого дома и по очереди стучать въ уличную скобу, къ величавшему удовольствію сосѣдей вообще и въ особенности нервной старой лэди, жившей черезъ домъ. Жалобамъ на шалуновъ не было числа, и даже пробовали отучить ихъ отъ этого мѣста холодной водой, неожиданно орошавшей ихъ съ головы до ногъ, — но безъ всякаго успѣха. При такомъ положеніи дѣла, содержатель лавки на ближайшемъ углу, въ которой продавались корабельныя принадлежности, самымъ обязательнымъ образомъ снялъ мѣдную скобу съ уличныхъ дверей, продалъ ее, и съ той поры несчастный домъ принялъ видъ гораздо печальнѣе прежняго.

Обстоятельства принудили насъ разстаться съ нашимъ пріятелемъ на нѣсколько недѣль. Но можете представить себѣ наше изумленіе, когда, возвратившись, мы не нашли слѣдовъ существовавшія заброшеннаго дома! На его мѣстѣ очутилась прекрасная лавка, быстро приближающаяся къ принятію титула «магазина». На ставняхъ и въ окнахъ ея были выставлены объявленія, извѣщающія публику, что «въ самомъ непродолжительномъ времени будетъ открыта продажа шолковыхъ, шерстяныхъ, бумажныхъ и полотняныхъ матеріи самаго высшаго достоинства и по самымъ сходнымъ цѣнамъ.» И дѣйствительно, магазинъ открылся въ надлежащее время и надъ окнами его закрасовалась надпись владѣтеля и «К®». Золотыя буквы этой надписи до такой степени были ослѣпительны, что невозможно было смотрѣть на нихъ, не подвергая опасности свое зрѣніе. А какія ленты, какія шали выглядывали изъ оконъ! какія прекрасные молодые люди находились внутри магазина! съ какими чистыми манишками и бѣлыми шейными платками! Что касается владѣтеля магазина, то онъ рѣшительно ничего не дѣлалъ, какъ только ходилъ взадъ и впередъ по магазину, подавалъ стулья прекрасному полу, являвшемуся за покупками, или держалъ весьма серьёзныя совѣщанія съ помянутыми прекрасными молодыми людьми, которые, судя по опыту и дальновидности; сосѣдей, принадлежали къ числу членовъ «К®». Мы смотрѣли на все это съ чувствомъ глубокаго сожалѣнія: мы предвидѣли роковую участь магазина, и предчувствіе не обмануло васъ. Паденіе его было медленно, но вѣрно. Въ окнахъ начали показываться билетики съ назначеніемъ пониженныхъ цѣнъ на товары; послѣ того на удачныхъ дверяхъ появилось объявленіе объ отдачѣ въ наемъ нижняго этажа «безъ мебели»; потомъ одинъ изъ молодыхъ людей исчезъ, неизвѣстно куда; прочіе его товарищи надѣли черные галстуки и глухіе жилеты, а содержатель магазина обнаружилъ сильную наклонность къ употребленію горячительныхъ напитковъ. Магазинъ сдѣлался грязнымъ; разбитыя окна оставались безъ починки и товары стали исчезать по цѣлымъ кускамъ безъ посредничества покупателей. Наконецъ компанія сняла золотую вывѣску, и содержатель магазина, при искреннемъ своемъ почтеніи, препроводилъ ключъ отъ дома по принадлежности.

Новый жилецъ былъ содержатель моднаго магазина. Магазинъ хотя и былъ украшенъ скромнѣе прежняго, но въ немъ во всѣхъ частяхъ обнаруживалась чистота и опрятность. Несмотря на то, мы всегда считали и это дѣло неблагонадежнымъ. При всемъ нашемъ желаніи новому жильцу всякаго благополучія, мы трепетали за его успѣхъ. По видимому, онъ былъ вдовецъ и имѣлъ другія занятія, потому что каждое утро проходилъ мимо насъ по направленію къ Сити. Торговля въ магазинѣ производилась его старшей дочерью. Бѣдняжка! для этого занятія ей не нужно было помощниковъ. Иногда намъ случалось замѣтить въ задней половинѣ магазина двухъ-трехъ дѣтей, одѣтыхъ, по примѣру матери, въ глубокій трауръ; а вечеромъ мы никогда не проходили не видавъ у окна содержательницы магазина за какой нибудь работой для дѣтей или для продажи. Когда блѣдное лице ея, освѣщенное тусклымъ свѣтомъ сальной свѣча, казалось намъ печальнѣе и задумчивѣе обыкновеннаго, мы всегда думали, что если бы безразсудныя матери семействъ, которыя такъ стараются, какъ говорятся, сбыть съ рукъ своихъ дочерей, если бы онѣ хотя вполовину знали страданія и лишенія, которымъ подвергаются ихъ дочери, для того только, чтобы честнымъ трудомъ пріобрѣсть себѣ дневное пропитаніе, то, можетъ быть, онѣ очень умѣрили бы старанія видѣть дочерей своихъ какъ можно скорѣе замужними и чрезъ минутное удовлетвореніе тщеславія не подвергали бы ихъ страшной нищетѣ!

Но возвратимся къ магазину. Мы продолжали наблюдать за нимъ и видѣли ясно, что нищета въ немъ усиливалась съ каждымъ днемъ. Правда, дѣти постоянно были чисты и опрятны, но ихъ платьица покрылись безчисленнымъ множествомъ заплатокъ. Верхняя часть дома отдавалась въ наемъ, для уплаты части аренднаго содержанія; но охотниковъ поселиться въ ней не являлось. Медленный, изнурительный недугъ старшей дочери лишилъ ее возможности продолжать вечернія занятія. Наступилъ срокъ платежа аренды. Владѣтель дома пострадалъ отъ неудачи послѣдняго жильца, а потому не имѣлъ никакого состраданія къ безуспѣшному предпріятію содержателя моднаго магазина. Онъ подалъ ко взысканію, и въ одно прекрасное утро мы имѣли несчастіе быть свидѣтелями, какъ прикащики «Лондонскаго Дядюшки» вывозили изъ дому скудную мебель, и на самомъ домѣ увидѣли новый билетъ съ крупною надписью «отдается въ наемъ». Что сдѣлалось впослѣдствіи съ жильцами, для насъ закрыто непроницаемой завѣсой, но полагаемъ, что бѣдная мать, совершивъ свое трудное земное поприще, навсегда освободилась отъ скорби и страданій.

Любопытство, сильно подстрекало насъ узнать, что будетъ въ домомъ послѣ этого. Теперь уже ясно было видно, что это мѣсто несчастливо. Билетъ былъ вскорѣ снятъ, и внутри магазина дѣлались нѣкоторыя измѣненія. Мы находились въ лихорадочномъ ожиданіи. Догадки ваши истощились: мы перебрали въ нашемъ умѣ всѣ роды торговли, но ни одинъ изъ нихъ не согласовался съ предубѣжденіемъ въ постепенное раззореніе новыхъ постояльцевъ. Наконецъ магазинъ открыли, и мы удивились, что до сихъ поръ не могли отгадать настоящаго положенія дѣла. Магазинъ — весьма небольшой даже и въ цвѣтущую свою пору — раздѣлился на двѣ лавки: одна была занята шляпнымъ мастеромъ, а другая табачникомъ, который кромѣ табаку продавалъ трости и палки и былъ коммиссіонеромъ воскресной газеты. Обѣ лавки отдѣлялись одна отъ другой тоненькой перегородкой, обклеенной яркими полосатыми шпалерами.

Табачникъ занимался своимъ промысломъ дольше всѣхъ постояльцевъ, которые сохранились въ нашей памяти. Это былъ краснолицый, нахальный, негодный человѣкъ, по видимому, привыкшій принимать вещи, какъ онѣ есть, и изъ самыхъ дурныхъ обстоятельствъ извлекать, по возможности, лучшее. Сигары онъ продавалъ по мѣрѣ требованій, а остальныя выкуривалъ самъ. Онъ содержалъ свою лавку до тѣхъ поръ, пока на нарушались мирныя отношенія между нимъ и хозяиномъ дома, но при первомъ нарушеніи спокойствія онъ прехладнокровно заперъ лавку и исчезъ. Съ этого времени двѣ маленькія конурки подвергались безчисленнымъ перемѣнамъ. Табачнику наслѣдовалъ театральный парикмахеръ, который украсилъ свое окно грошевыми отпечатками театральныхъ сценъ и страшныхъ кровопролитныхъ сраженій. Мѣсто шляпнаго мастера заступилъ зеленщикъ, а парикмахеръ, въ свою очередь, уступилъ давку портному. Короче сказать, перемѣны постояльцевъ до того были многочисленны, что мы не успѣвали замѣчать ихъ. Однакожь, въ послѣднее время въ домѣ обнаружились вѣрные признаки постоянныхъ жильцовъ. Эта перемѣна случилась самымъ незамѣтнымъ образомъ. Содержатели лавокъ постепенно отдавали въ наемъ одну комнату за другою, такъ что подъ конецъ принуждены была стѣснить себя до крайности. Прежде всего появилась на отдѣльной двери мѣдная дощечка съ надписью «Пансіонъ для дѣвицъ». Спустя немного времени, мы замѣтили другую мѣдную дощечку, потомъ колокольчикъ и потомъ другой колокольчикъ.