Лавры и тернии (Аверкиев) — ДО

Front matter

ПОВѢСТИ ИЗЪ СОВРЕМЕННАГО БЫТА Д. В. АВЕРКІЕВА.

Изданіе тщательно пересмотрѣнное и исправленное

въ трехъ томахъ.

ЛАВРЫ И ТЕРНІИ.

ПОВѢСТЬ.

Что слава? Яркая заплата На бѣдномъ рубищѣ пѣвца. А. Пушкинъ.

I.

Въ тѣ дни, когда россійскій прогрессъ, испытывая разрушительность своего семинарскаго кулака, со свистомъ и гикомъ обрушился на искусство, въ одномъ изъ губернскихъ городовъ серединной Россіи проживалъ Александръ Яковлевичъ Никаноровъ, въ качествѣ контрольнаго чиновника. Хотя злобный сатирикъ того времени и утверждалъ, что наша воздушная революція разрѣшилась назначеніемъ

Робеспьеровъ по акцизу,

А Маратовъ по контролю, —

Александръ Яковлевичъ ни мало не походилъ на печальной памяти кровожаднаго ветеринара. Онъ принадлежалъ къ типу, нынѣ уже исчезнувшему съ лица земли русской и въ свое время извѣстному подъ именемъ постепеновцевъ. Тогда образованные люди (интеллигенты не были еще изобрѣтены), дѣлились на радикаловъ и постепеновцевъ. Какъ тѣ, такъ и другіе были увѣрены въ осуществленіи въ нашемъ отечествѣ всяческихъ утопій, до которыхъ только довиралась западно-революціонная фантазія; разница была въ томъ, что одни, выражаясь прокурорскимъ слогомъ, желали и ожидали этихъ благъ въ болѣе близкомъ, а другіе въ болѣе отдаленномъ будущемъ. Не превосходя своихъ соперниковъ остротою ума, постепеновцы обладали болѣе мягкими сердцами, страшились государственныхъ переворотовъ и не чуждались искусства.

Александръ Яковлевичъ, по своей принадлежности къ названному стаду, одобрялъ художниковъ; къ этому его располагало также и то, что его юная и прекрасная жена (такой она казалась ему въ то невозвратное время), Ольга Платоновна, съ успѣхомъ отличалась въ благородныхъ спектакляхъ. У Ольги Платоновны, по техническому выраженію, глаза были на мокромъ мѣстѣ и она, къ восторгу зрителей, нерѣдко взаправду плакала, изображая сентиментальныхъ, вслѣдствіе оскорбленій невѣжественной среды умирающихъ отъ чахотки, барышень, которыми кишѣлъ тогдашній репертуаръ. Въ тѣ милые дни, а можетъ быть и до нынѣ, у театральныхъ рецензентовъ такое недержаніе слезы полагалось несомнѣннымъ признакомъ «огонька» или «искры Божіей», какъ они иносказательно именовали талантъ.

Не мудрено, что при такихъ обстоятельствахъ Александръ Яковлевичъ волновался и вступалъ въ горячій споръ съ мѣстными радикалами всякій разъ, какъ появлялась занозистая статейка, обличавшая искусство въ гнусной отсталости. Однажды онъ разволновался до того, что отыскалъ давно заброшенныя университетскія записки по эстетикѣ и при ихъ помощи написалъ замѣтку, гдѣ побѣдоносно доказывалъ, что отвергать искусство не позволительно, что оно есть одно изъ "самыхъ чистыхъ и возвышенныхъ наслажденій человѣчества и выразилъ еще нѣсколько столь же новыхъ и прекрасныхъ мыслей. Тщательно перебѣливъ на почтовой бумагѣ перваго сорта, собственноручно окаймленной черной рамкой, свой литературный опытъ, Александръ Яковлевичъ послалъ его въ редакцію одного изъ постепеновскихъ журналовъ. Не прошло и двухъ мѣсяцевъ, какъ статейка была напечатана. Того не довольно, редакція снабдила ее подстрочнымъ примѣчаніемъ, въ коемъ, рекомендуя статью особому вниманію читателей, въ лестныхъ выраженіяхъ приглашала молодого провинціальнаго автора къ дальнѣйшему сотрудничеству.

Это примѣчаніе рѣшило судьбу Александра Яковлевича. Недолго думая, онъ подалъ въ отставку и сталъ собираться въ Петербургъ, имѣя въ виду, какъ онъ краснорѣчиво выражался, посвятить всѣ свои душевныя силы на служеніе отечественной словесности.

Ольга Платоновна вполнѣ одобряла планъ мужа, ибо безошибочно, какъ ей думалось, разсчитывала, что послѣ нѣсколькихъ удачныхъ дебютовъ въ клубахъ она торжественно будетъ приглашена на императорскую сцену.

Редакторъ постепеновскаго журнала былъ не мало пораженъ, когда предъ нимъ предсталъ маленькій бѣлокуренькій и веснусчатый человѣкъ и съ удареніемъ назвалъ себя Никаноровымъ.

«Это что еще за чортъ такой?» подумалъ онъ, и вопросительно взглянулъ на посѣтителя.

— Я тотъ самый, чья статья напечатана въ мартовской книжкѣ…

— Ахъ, припомнилъ редакторъ, — милости просимъ. Вы на долго къ намъ въ Питеръ?

— Я совсѣмъ, навсегда…

— Перешли сюда на службу, или вы человѣкъ съ независимымъ состояніемъ?

— Нѣтъ, но я… Вы въ примѣчаніи въ моей статьѣ приглашали меня къ дальнѣйшему сотрудничеству, и я почелъ долгомъ откликнуться на вашъ лестный призывъ…

Редакторъ подумалъ, хотя нѣсколько поздно, что слѣдуетъ обращать большее вниманіе на редакцію примѣчаній къ статьямъ начинающихъ писателей.

— Какъ же это вы?.... Конечно, а очень радъ… и съ удовольствіемъ стану помѣщать ваши статьи, если онѣ будутъ въ родѣ первой; но все-таки вы поторопились пріѣздомъ, слѣдовало бы списаться, узнать заранѣе, что именно вы желаете и на что можете разсчитывать… Иначе, безъ постороннихъ занятій, вамъ будетъ трудно… по крайней мѣрѣ, на первыхъ порахъ, добавилъ редакторъ, замѣтивъ, что у Никанорова черезчуръ ужъ вытянулось лицо.

Когда Александръ Яковлевичъ, получивъ на прощаньи отъ редактора ордеръ на контору, полюбопытствовалъ, спускаясь по лѣстницѣ, узнать какая сумма, приходится ему въ гонораръ, то она оказалась до того скромной, что ему не безъ горечи вспомнилась нѣкогда читанная въ «Соревнователѣ» статья, гдѣ громогласно заявлялось, что литераторы нынѣ уже не живутъ на чердакахъ, а получаютъ за свои труды вознагражденіе, вполнѣ ихъ обезпечивающее.

II.

Прошло съ полгода. Александръ Яковлевичъ кое-какъ устроился; онъ усердно работалъ въ журналѣ и сверхъ того занимался переводами популярныхъ книжекъ и книженокъ. Онъ получалъ, пожалуй, и больше, чѣмъ въ провинціи, но петербургская дороговизна заставляла себя чувствовать. Тѣмъ не менѣе, онъ не унывалъ. Его статейки печатались охотно, и замѣчались. Онѣ были исполнены столь же новыхъ и прекрасныхъ мыслей, какъ и первая, но бойко написанныя, по обстоятельствамъ того времени, не казались пошлыми и многими искренно одобрялись.

— А что скажете, господа, обратился редакторъ, къ своимъ гостямъ въ одинъ изъ редакціонныхъ четверговъ, когда Александръ Яковлевичъ отсутствовалъ, — изъ Никанорова вѣдь будетъ прокъ. Право, его послѣдняя статья весьма недурна, и всѣмъ нравится. Слогъ даже у него начинаетъ вырабатываться, а нынче это рѣдкость. Преталантливый малый! Изъ него выйдетъ настоящій, или какъ выдумали выражаться наши «почвенники», заправскій писатель.

— Ну, въ этомъ Иванъ Михайловичъ, позвольте усомниться, сказалъ длинный и тонкій старикъ, затягиваясь легкой Maryland doux, папироской, — сортъ, которому онъ, не взирая на всю измѣнчивость курительной моды, былъ неколебимо вѣренъ со времени изобрѣтенія папиросъ. И старикъ всталъ, что всегда означало, что онъ намѣревается вступить въ споръ.

— Ахъ, Андрей Ивановичъ, не было еще, кажется, начинающаго писателя, въ которомъ вы не сомнѣвались бы, съ добродушною улыбкой возразилъ редакторъ — Нѣтъ-съ, были, только вы запамятовали, не безъ язвительности, наклоняя длинное туловище по направленію къ редактору, отвѣчалъ Андрей Ивановичъ. — Тѣмъ не менѣе, въ г. Никаноровѣ я сомнѣваюсь… Ничего изъ него не выйдетъ…

— Чѣмъ онъ вамъ досадилъ?

— Ужъ не скажете ли, Иванъ Михайловичъ, что я ему завидую? Есть чему-съ!..

— И не думаю, но все же не понимаю вашего зуба не него. Согласитесь, онъ не безъ достоинствъ, пишетъ порядочно, и притомъ человѣкъ довольно начитанный…

— Я и не отвергаю-съ его достоинствъ, съ полемическимъ жаромъ подхватилъ Андрей Ивановичъ, — ни его достаточной начитанности. Согласенъ буду и съ тѣмъ, если вы скажете, что начитанность въ наше время у писателей вещь рѣдкая. И замѣтивъ, что всѣ одобрительно улыбнулись его послѣднему замѣчанію, старикъ прибавилъ: — Что вы смѣетесь, господа? Я увѣренъ, что мы еще доживемъ до того, что явятся литераторы, которые не будутъ умѣть ни читать, ни писать…

Всѣ расхохотались.

— Какъ же они станутъ писателями?

— Очень просто-съ. Завелась нынче русская стенографія. Ну, и будутъ диктовать, и такъ прямо, на бѣло, безо всякой отдѣлки.

Всѣ заговорили о томъ, что шутка Андрея Ивановича, чего добраго, и оправдается.

— Не позволите ли, однако, продолжать? спросилъ старикъ черезъ нѣкоторое время.

— Ахъ, сдѣлайте одолженіе…

— И такъ, я признаю всѣ указанныя Иваномъ Михайловичемъ достоинства и качества г. Никанорова, я ни мало имъ не завидую. Да и кто я самъ, чтобъ могъ или смѣлъ кому-либо завидовать? Я себѣ цѣну знаю прекрасно, и прямо вамъ скажу, что я ни болѣе, ни менѣе какъ старая журнальная крыса, на обязанности которой, пока остается хотя одинъ зубъ во рту, прогрызать грубую dura mater россійскихъ мозговъ, чтобъ они хотя немного освѣжались. У меня нѣтъ ни прошедшаго, ни будущаго…

— Полноте, вы сами себя принижаете.

— Ничуть. Прошедшаго нѣтъ, потому что никто, ниже я самъ, не помнитъ ни одной изъ моихъ многочисленныхъ статей, и будущаго не предвидится по подобной же причинѣ, потому что никто, ниже я самъ, никогда о нихъ и не вспомнитъ. Есть у меня только настоящее, то есть вотъ то самое прогрызаніе твердой мозговой оболочки, о которомъ я сейчасъ имѣлъ честь вамъ докладывать. Итакъ, я г. Никанорову ни мало не завидую-съ, а основываю свое мнѣніе на многолѣтнемъ наблюденіи надъ литературной братіей. Легко сказать, скоро сорокъ лѣтъ, какъ этимъ занимаюсь, и очень жаль, что у меня нѣтъ художественнаго таланта, чтобъ облечь свои наблюденія въ живые образы.

— Ахъ, это очень интересно, сказалъ редакторъ, выражая общее мнѣніе гостей, которые съ видимымъ любопытствомъ слушали старика.

— Да-съ, нѣкоторый интересъ есть-съ. Я утверждаю, что у г. Никанорова настоящаго таланта не ммѣется, потому что онъ чрезмѣрно самолюбивъ.

— Но всякій талантъ самолюбивъ! вскричалъ молодой романисть Вальковскій, подававшій, по газетнымъ отзывамъ, большія надежды.

— Самолюбіе-съ самолюбію-съ рознь, отчеканилъ, по его адресу Андрей Ивановичъ. — Я нахожу, что то, что зовется самолюбіемъ, у настоящихъ талантовъ слѣдовало бы именовать скорѣе гордостью, и не простою, а такъ сказать гордостью сознанія. Попробуйте-ка. въ лицо литературному богатырю сказать, что онъ написалъ прекрасное произведеніе, или что у него большой, даже огромный талантъ, — онъ на васъ только свысока взглянетъ, точно говоря: «а вы только-что объ этомъ догадались?» Или если вы человѣкъ, ему почему нибудь непріятный, то у него на лицѣ явится досадливое выраженіе: «тебѣ-то, молъ, до этого что за дѣло? Такъ вотъ какое самолюбіе у настоящихъ-то талантовъ, если ужъ называть это самолюбіемъ, нагибая длинное туловище по направленію къ подающему надежды романисту, сказалъ Андрей Ивановичъ. — И еще вамъ скажу. Не настоящій, такъ сказать, стразовый талантъ мало, что постоянно себя любитъ, а чуть не ежесекундно себя обожаетъ, то есть мнитъ себя совершенствомъ. Чуть что нацарапалъ, записавъ, что услышалъ или увидѣлъ вчера или третьяго дня, ужъ воображаетъ, что произвелъ великую вещь, Шекспиру подъ пару. Творчество, кричитъ, непосредственное творчество! Что говорить, творчество-съ дѣло великое, божественное. Но извольте-ка прочитать, что въ библія говорится о Господнемъ творчествѣ. Создалъ Богъ, потомъ посмотрѣлъ и увидѣлъ что хорошо. Настоящій или алмазный талантъ какъ напишетъ что нибудь, первымъ дѣломъ посмотритъ: хорошо ли оно? Только онъ помнитъ, что онъ не Богъ, а смертный творецъ, а потому у него не все сразу хорошо выходитъ, а многое приходится передѣлать и перестроить, а иное и совсѣмъ бросить. И онъ добьется, что хорошо выйдетъ, потому что творитъ мѣрой и вѣсомъ. Пожалуй, вы скажете, что и тутъ, и тамъ самолюбіе, только разное оно-съ, разное-съ, — съ прежнимъ движеніемъ обратился старикъ къ романисту.

Вальковскій презрительно улыбнулся: у него была привычка тѣмъ хвалиться, что онъ никогда не отдѣлываетъ своихъ писаній, а творитъ непосредственно, прямо на бѣло.

— Но вы отдалились отъ предмета, замѣтилъ Иванъ Михайловичъ.

— Ничуть-съ, напротивъ приблизился къ нему. Сравнимъ теперь съ настоящимъ алмазомъ гг. Никаноровыхъ, — поддавая полемическаго жара, подхватилъ Андрей Ивановичъ. — Попробуйте-ка, похвалите разъ его статейку, у него сейчасъ и слюнки побѣгутъ; похвалите въ другой съ надбавкой, онъ съ вами цѣловаться полѣзетъ; похвалите въ третій еще сильнѣе, и тутъ такое съ нимъ сдѣлается, что въ четвертый разъ вы ужъ хвалить его не отважитесь. А настоящему ни вашей хвалы, ни вашей хулы не требуется. Онъ, какъ Пушкинъ, вашу критику назоветъ холопскими разговорами о барскомъ дѣдѣ.

— Но вы забываете, что Никаноровъ не художникъ, а критикъ; пожалуй отчасти даже публицистъ сказалъ редакторъ, съ нѣкоторой осторожностью употребляя послѣднее, тогда еще новое въ литературѣ слово…

— Ннеколько-съ. Родъ писанія нимало не измѣняетъ сути дѣла. И между критиками бываютъ богатыри, которые ничего не боятся и идутъ смѣло своей дорогой, зная, что своего достигнутъ. А стразы, какъ между художниками, такъ и между критиками, чуть неудача, или хула посильнѣй, сейчасъ и носъ повѣсятъ, и хуже мокрой курицы станутъ, и пойдутъ то не довертываться то перевертываться въ угоду тому или иному просвѣщенному вкусу. А намъ ли съ вами, Иванъ Михайловичъ, не знать что таланта никакимъ рожномъ съ пути не своротишь? Ужъ какъ, бывало, нападали, не то чтобъ разъ или два, какъ желалъ Расплюевъ, а до безчувствія, и въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ, а онъ все своей линіи держится, да и насъ напослѣдокъ ее держаться заставитъ. Да-съ, господа, каюсь, — съ грустью добавилъ Андрей Ивановичъ, — случалось мнѣ лѣтъ двадцать пять подъ-рядъ противиться сильному таланту, и потомъ на самого себя дивиться: съ чего, молъ, я противъ него пралъ? То-то-съ, видно и во мнѣ много никаноровскаго самолюбія: самъ-то пишешь не важно, а воображаешь, что отлично знаешь, какъ другимъ слѣдуетъ писать. А ларчикъ просто открывался: я просто не замѣчалъ чужой оригинальности, забывалъ, что всякій талантъ пишетъ по своему и хотѣлъ его заставить писать по извѣстному мнѣ транспаранту, Эхъ, права, видно, мудрая русская пословица, что чему посмѣешься, тому и послужишь.

— Вы, Андрей Иванычъ, — замѣтилъ редакторъ, — настоящій русскій человѣкъ: начавъ за здравіе, свели за упокой. И какъ умно вы ни говорили, а все-жъ не доказали, почему изъ Никанорова ничего не выйдетъ.

— Не доказалъ-съ? Да вѣдь этого словами и не докажешь: тутъ нужны факты.

— Факты? Какіе?

— Напримѣръ, давайте держать пари, что сами вы черезъ годъ, много два, перестанете печатать его статьи… Или нѣтъ, это черезчуръ ужъ не остроумно и ни мало не подтвердитъ моей теоріи. Притомъ, вамъ и по десяти лѣтъ случалось печатать плохенькія статейки, потому только, что жаль было обидѣть стараго сотрудника. А вотъ что-съ, немного подумавъ предложилъ Андрей Ивановичъ, — если мои наблюденія вѣрны, то ихъ можно подтвердить сообразно придуманномъ опытомъ. Вотъ мы, если хотите, и сдѣлаемъ надъ г. Никаноровымъ подобный психологическій опытъ. Это будетъ нѣкотораго рода испытаніе таланта, или проба пера, только не писарскаго, а писательскаго. И для г. Никанорова оно будетъ полезно и для насъ поучительно.

— Что за опытъ?

— Это пока мой секретъ. Во-первыхъ, мы должны выбрать подходящихъ участниковъ; во-вторыхъ, они должны дать слово, что ничего не скажутъ объ этомъ субъекту, подлежащему опыту; въ третьихъ, я хорошенько обдумаю подробности и сообщу самъ надняхъ, а затѣмъ ужъ мы и приступимъ въ дѣйствію. А пока…

— А пока, прервалъ его Иванъ Михайловичъ, взглянувъ на часы, — пойдемте-на закусить, время.

III.

Александръ Яковлевичъ и не подозрѣвалъ, что надъ нимъ затѣвается какой-то мудреный психологическій опытъ, да еслибы и услышалъ намекъ на нѣчто подобное, то принялъ бы его за вздорную мистификацію, надъ которой не стоитъ ломать голову. Ему было не до того, онъ начиналъ жить слишкомъ полною жизнью.

Въ самомъ дѣлѣ, вскорѣ послѣ описаннаго разговора въ редакціи, черезъ мѣсяцъ, много два, Никанорову улыбнулся несомнѣнный и, какъ принято выражаться, вполнѣ заслуженный успѣхъ. Началось съ того, что его на расхватъ стали приглашать участвовать въ литературныхъ чтеніяхъ, бывшихъ тогда въ большой модѣ. Чѣмъ чаще онъ на нихъ появлялся, тѣмъ сильнѣе ему апплодировали. Когда ему случалось, по окончаніи чтенія въ клубѣ, входить въ общую залу, его всегда въ дверяхъ встрѣчала тѣсная кучка поклонниковъ, которые, завидѣвъ своего божка, почтительно разступались и отбивали себѣ ладони при его приходѣ. Иногда его провожали подобнымъ образомъ при отъѣздѣ изъ клуба. Александръ Яковлевичъ пересчиталъ какъ-то своихъ ярыхъ обожателей, и оказалось, что число ихъ возросло до почтенной цифры тринадцати.

Сверхъ того, онъ сталъ получать письма по трактамъ отъ Москвы и Астрахани, и отъ Петербурга на западъ до Вильны и Ковны, и на югъ до Одессы. Въ этихъ письмахъ, корреспонденты обоихъ половъ и всякихъ возрастовъ, и умудренные сѣдиною старцы, и носторженные юноши, и нѣжныя жены, и юныя дѣвы, — благодарили его за могучую защиту искусства и пророчили ему славную будущность. Александръ Яковлевичъ охотно читалъ эти письма знакомымъ и незнакомымъ, имѣя ихъ для сей цѣли постоянно при себѣ. Послѣ пятнадцатаго письма, онъ запросилъ даже у Ивана Михайловича прибавки гонорара, но редакторъ, хотя любезно, но весьма твердо, отказалъ. Александръ Яковлевичъ, затаивъ обиду, сталъ подумывать о переходѣ въ другой журналъ, справедливо разсчитывая, что теперь, когда его извѣстность распространилась „по всей Руси великой“, любой редакторъ встрѣтитъ его съ распростертыми объятіями.

Сколько ни заманчивы были эти успѣхи, самаго главнаго еще не доставало: не было въ наличности женщины, влюбленной въ несравненный талантъ Александра Яковлевича. Наконецъ и она если и не явилась во-очію, то дала наглядное доказательство своего существованія. Однажды, придя домой къ обѣду, Александръ Яковлевичъ былъ удивленъ, увидѣвъ на стулѣ въ передней роскошный букетъ.

— Это что за букетъ? спросилъ онъ у кухарки.

— А свецаръ, вишь, принесъ; дама, что-ль, какая подала.

— Дама?… Кому?… Мнѣ?…

— Значитъ, что вамъ, больше некому.

Александръ Яковлевичъ, успѣвшій уже снять калоши, наскоро накинувъ пальто, опрометью бросился внизъ, забывъ про проливной дождь. Перебѣжавъ дворъ, онъ съ трепещущимъ сердцемъ вошелъ въ парадный подъѣздъ.

— Послушайте, обратился онъ къ швейцару, — вамъ дама передала букетъ для передачи мнѣ?

— Стало быть, дама, а то кто же?

— Ну, могъ и мужчина.

— Зачѣмъ мужчина? стало быть, дама, а впрочемъ кто ее знаетъ…

— Да вѣдь вы ее видѣли?

— Стало быть видѣлъ, а то какъ же? Не видамши, нельзя. А, можетъ, она и губернантка.

— Чтожъ, она вошла въ подъѣздъ, и…

— Никакъ нѣтъ-съ, чему-то смѣясь отвѣчалъ швейцаръ. — А я, стало быть, у подъѣзда стоялъ, а онѣ въ каретѣ подъѣхали. Я было дверцы отворять, а снѣ: „не надо“, говорятъ. „А у васъ, спрашиваютъ, стоитъ г. Кононовъ, то бишь, Никаноровъ.“ А я: „у насъ, только, стало быть, пожалуйте, во дворъ, они тамъ въ тридцать пятомъ номерѣ, въ четвертомъ“..»

— Ну, а дальше?…

— А дальше ничего, опѣшивъ отъ перерыва рѣчи, сказалъ швейцаръ.

— Тутъ она вамъ и отдала букетъ?

— Стало быть, отдала; "передайте, говоритъ, г. Кононову, то бишь, Никанорову… Ну, и стало быть, она, прибавилъ, вновь чему-то смѣясь, швейцаръ.

— Чтожъ, это она меня Кононовымъ звала?…

— Никакъ нѣтъ-съ, это я. Потому какъ г. Кононовъ у насъ изъ перваго номера недавно выѣхамши, такъ что ихъ, стало быть, даже очень часто спрашиваютъ…

— Ну, а она что?…

— А она!.. Да-съ, тутъ онѣ мнѣ двугривенничекъ пожертвовали…

— А… а изъ себя она какова?…

— Изъ себя-то? съ чего-то взглянувъ на потолокъ, спросилъ швейцаръ.

— Ну, да… Старая, или молодая?…

— А это вотъ и не въ догадъ мнѣ…

— Блондинка, или брюнетка, то есть бѣлокурая или черноволосая?

— И это не въ примѣту. А только-что, стало быть, шляпка на нихъ и вуалетка…

— Вуалетка?

— Точно такъ; маланжеваго цвѣта.

— Это что за цвѣтъ такой?

— А Богъ его знаетъ, какой онъ такой, опять чему-то смѣясь, отвѣчалъ швейцаръ, — а только-что званіе, стало быть, ему такое, что маланжевый…

Александръ Яковлевичъ хотѣлъ было освѣдомиться, какая ручка у дамы, аристократическая или мѣщанская, но послѣ разсужденій швейцара о маланжевомъ цвѣтѣ, почелъ дальнѣйшій допросъ излишнимъ. Дѣйствительно, швейцаръ былъ настолько простоватъ, что одинъ изъ жильцовъ утверждалъ, будто онъ давно бы ужъ умеръ отъ глупости, не попадись ему толковая жена.

— Ну, вотъ вамъ… И, пожалуста, если и въ другой разъ, сказалъ Александръ Яковлевичъ, давая швейцару ту же монету, что пожертвовала дама его сердца.

— Это, чтожъ, это мы всегда съ удовольствіемъ…

Но Александръ Яковлевичъ уже опрометью бѣжалъ къ себѣ.

— Вы за калошами, что-ль? приставала къ нему кухарка. — То-то, я вижу, безъ калошъ побѣгъ, я было на лѣстницу, а его и слѣдъ простылъ.

Александръ Яковлевичъ ничего не отвѣчалъ: онъ былъ весь поглощенъ осматриваньемъ и обнюхиваньемъ букета.

— Давайте, что-ль, паліто, сурово проговорила кухарка. — Мнѣ тоже много разговаривать некогда, дѣло есть.

Внеся букетъ въ свою скромную зальцу, Александръ Яковлевичъ тотчасъ же попенялъ себѣ, что доселѣ не обзавелся такой необходимой вещью, какъ ваза, куда бы можно поставить букетъ. Онъ сталъ ходить взадъ и впередъ по комнатѣ, продолжая всесторонній осмотръ и обнюхиванье букета, и стараясь по составлявшимъ его цвѣтамъ опредѣлить званіе, наружность и даже характеръ своей поклонницы. Послѣ долгихъ соображеній, Александръ Яковлевичъ рѣшилъ, что она должна быть аристократка, брюнетка, стройна какъ пальма, съ крошечной, необыкновенно изящной ручкой, такой же ножкой и съ пылкимъ до самозабвенія темпераментомъ.

— Это что за букетъ? спросила Ольга Платоновна, воротясь черезъ полчаса послѣ мужа.

— Это мнѣ… Какая-то дама… Должно быть, одна изъ поклонницъ моего таланта, съ подчеркнутой небрежностью отвѣчалъ Александръ Яковлевичъ.

— Скажите, пожалуйста! Какія нѣжности при нашей бѣдности! Лучше-бъ она вамъ деньгами прислала, а то вамъ и поставить-то букета некуда!…

Разсужденія Ольги Платоновны показались Александру Яковлевичу въ высшей степени пошлыми и мѣщанскими, особенно въ сравненіи съ тою!…

— Что-жъ вы не идете обѣдать? Или съ букетомъ никакъ не можете разстаться?

Больше въ тотъ день о букетѣ помину не было. Ему, тѣмъ не менѣе, было суждено стать первымъ звеномъ долгой и непрерывной цѣпи волненій и огорченій Александра Яковлевича. Читатель помнитъ, что Ольга Платоновна, собираясь въ Петербургъ, мечтала объ успѣхѣ для себя, а никакъ не для мужа. По пріѣздѣ, какъ только они устроились, она потребовала отъ мужа, чтобъ онъ, при помощи завязавшихся литературныхъ знакомствъ, во что бы то ни стало, пристроилъ ее на одну изъ клубскихъ сценъ. Александръ Яковлевичъ исполнилъ желаніе жены, но послѣдствія изъ того вышли нежелательныя. Послѣ разныхъ хлопотъ и торговли на счетъ дебюта, она выступила не въ той роли, на которой настаивала. Второй дебютъ затянули до невозможности, а на третій предложили такую роль, что Ольга Платоновна вышла изъ себя и наговорила дерзостей распорядителю. Хотя, какъ она разказывала знакомымъ, на обоихъ дебютахъ ее «принимали» восторженно, тѣмъ не менѣе пресса отнеслась къ ней неодобрительно. Послѣ перваго было напечатано, что весьма жаль, что разныя (это она-то разная!) и при томъ довольно сомнительныя (она-то сомнительная!) дебютантки мѣшаютъ публикѣ наслаждаться высокохудожественнымъ исполненіемъ такой высокодаровитой артистки, какъ г-жа Кошкина-Ободранская. Послѣ второго стояло, что хотя г-жа Никанорова и провела свою роль довольно обдуманно, но черезчуръ ужъ холодно. Окажите, пожалуйста, холодно! А она смочила своими собственными слезами цѣлыхъ два платка до того, что хоть выжми.

Напрасно Александръ Яковлевичъ объяснялъ женѣ, что пресса нынче раздѣлилась на страшно враждующія партіи, что на нее поэтому напали всѣ противники постепеновцевъ, къ коимъ онъ принадлежитъ; что лучше-бъ ей дебютировать подъ псевдонимомъ, чѣмъ подъ такимъ извѣстнымъ въ литературѣ, какъ его, именемъ и тому подобное. Ольга Платоновна была не утѣшна, и приписывала всѣ невзгоды неумѣнью мужа устроить дѣло. Вѣдь имѣла же она успѣхъ въ Перекуровѣ, вѣдь писали же въ губернскихъ вѣдомостяхъ, что ей суждено блестѣть яркой звѣздочкой на одной изъ столичныхъ сценъ; наконецъ, о ней была помѣщена восторженная корреспонденція въ той самой газетѣ, гдѣ ея орошенная собственными слезами игра названа теперь холодною!..

Успѣхи мужа на первыхъ порахъ не очень безпокоили Ольгу Платоновну. Разъ она даже поѣхала въ клубъ на чтеніе. Ну, да, ему апплодировали, но такъ ли ее «принимали» въ Перекуровѣ и даже здѣсь, при второмъ дебютѣ! Письма, получавшіяся по тремъ трактамъ, она полагала ни во что. Богъ еще знаетъ, кто тамъ ихъ пишетъ; можетъ быть, какіе нибудь необразованные провинціалы. Но букетъ задѣлъ ее за живое. Отчего же ей ни на одномъ дебютѣ не поднесли букета? Отчего мужъ не догадался этого устроить? Въ сердце Ольги Платоновны стала прокралываться зависть, и при томъ самая злокачественная — артистическая зависть.

Когда ссорятся друзья или знакомые, то они, конечно, не прочь отмѣнно напакостить другъ другу, но при этомъ перестаютъ видѣться, и послѣднее обстоятельство смягчаетъ до извѣстной степени остроту ссоры. Когда же вражда заводится въ семьѣ, то совмѣстное жительство, неизбѣжныя встрѣчи за обѣдомъ, завтракомъ и чаемъ усугубляютъ ея ѣдкость. Притомъ, люди еще недавно любили другъ друга, привыкли заботиться одинъ о другомъ, — и по привычкѣ не перестаютъ думать другъ о другѣ чуть не всечасно, и всякая такая дума отравляется мыслью о враждѣ. Люди были близки другъ другу, привыкли говорить обо всемъ откровенно и прямо, повѣрять одинъ другому всякія мелочи, и оттого не стѣсняются и въ выраженіяхъ ненависти. Въ домѣ водворяется если не полный адъ, то все же адикъ, который подчасъ становится почище самого ада.

На бѣду, Александръ Яковлевичъ, черезъ нѣсколько дней послѣ букета, получилъ гонораръ и первымъ дѣломъ купилъ вазу. Ольга Платоновна не могла этого вынести.

— Это еще зачѣмъ? грозно спросила она. — Или вы намѣрены каждый день получать по букету?

— Нѣтъ… но что же?.. Все-таки пріятное украшеніе…

— А то же, что вы лучше бы обратили вниманіе на то, что у вашей жены шляпка такая, что стыдно въ люди показаться и штопанныя перчатки…

— Вотъ получу слѣдующія деньги…

— Получите! Много вы получите!.. Правда, я и забыла про букетъ… Но и на то не надѣйтесь, во второй разъ эта глупость не повторится…

Не прошло однако недѣли, какъ Александръ Яковлевичъ вновь отличился на чтеніи, и на слѣдующій же день былъ полученъ букетъ. По счастью, Ольга Платоновна замедлилась въ Гостиномъ дворѣ: въ букетѣ на сей разъ была записочка. Она писала, что въ восторгѣ отъ вчерашняго вечера и сожалѣетъ объ одномъ, что забыла дома бинокль и не могла разглядѣть его, какъ хотѣла, а мѣсто ей, какъ нарочно, досталось вдали. Впрочемъ, его глаза такъ блестѣли (взглядъ у него былъ тускловатый), и голосъ такъ звучалъ (онъ порядочно-таки пищалъ), что она не спала всю ночь. Въ post-scriptum подавалась надежда на близкое свиданіе. Подъ письмомъ стояла буква Z.

«Зина, Зина! въ восторгѣ восклицалъ Александръ Яковлевичъ. — Я такъ и зналъ, что она аристократка. Да, да, конечно, и буква-то французская».

Ольга Платоновна влетѣла какъ буря. Ей кухарка уже успѣла доложить о полученіи букета.

— Гдѣ букетъ? Подай его сюда! кричала свирѣпая супруга.

Букетъ красовался въ новокупленной вазѣ, Александръ Яковлевичъ бросился защищать его, но Ольга Платоновна сильнымъ движеніемъ такъ толкнула супруга, что отъ вазы остались только черепки. Измятый въ борьбѣ букетъ полетѣлъ въ форточку, на задній дворъ. Александръ Яковлевичъ въ ужасѣ бѣжалъ изъ дому. Онъ не обѣдалъ дома, онъ не пришелъ въ вечернему чаю, но ночью, хотя и поздно, все-жъ воротился. На другой день за завтракомъ, вчерашняя говяжья котлетка, заключавшая въ себѣ больше булки, чѣмъ мяса, оказалась пересушенной и прокисшей, Александръ Яковлевичъ выразилъ невольное неудовольствіе.

— А вы бы меньше бросали денегъ на вазы и тому подобные пустяки, а больше бы давали на столъ.

Александръ Яковлевичъ чуть не подавился котлетой, но молча проглотилъ обиду.

— Что замолчали? видно правда глаза колетъ? сказала Ольга Платоновна, раздосадованная тѣмъ, что при выразительномъ жестѣ, которымъ сопровождалось ея предыдущее восклицаніе, опрокинулся стаканъ и залилъ свѣжую скатерть.

— Я только удивляюсь вашимъ изящнымъ манерамъ и вашимъ мѣщанскимъ выраженіямъ…

— Excusez du peu! Mon père былъ статскій совѣтникъ…

— Вчера этого никакъ нельзя было предположить.

— Вчера? Но эта нахалка хоть кого взбѣситъ.

— Какая нахалка?

— Ваша букетчица.

— Изъ чего же вы заключили, что она нахалка?

— Изъ того, что она, раньше чѣмъ подноситъ букеты, должна бы справиться, свободный ли вы человѣкъ или женатый.

— Но вѣдь это… это просто даръ восторга передъ моимъ талантомъ.

Александръ Яковлевичъ былъ бы глубоко огорченъ, убѣдясь, что букетъ не имѣетъ иного значенія, кромѣ «дара восторга».

— Передъ вашимъ талантомъ?! А читали вы какъ васъ отдѣлали въ «Занозѣ»?

— Мало ли что пишутъ люди противной партіи, высокомѣрно отвѣчалъ Александръ Яковлевичъ.

— Конечно! Чуть противъ шерсти — зависть, а погладятъ по шерсти — «даръ восторга»… Много она понимаетъ, что такое талантъ, эта ваша купчиха…

— Какая купчиха?

— Все та же ваша букетчица… А вы… ха, ха!.. а онъ думалъ, что она аристократка!.. То-то вы и нашли у меня мѣщанскія манеры!..

— Но почему вы думаете, что она купчиха? задѣтый за живое, спросилъ Александръ Яковлевичъ.

— Очень просто. Аристократки, во-первыхъ, ничего по-русски не читаютъ, а вашихъ произведеній и подавно. А, во-вторыхъ, мнѣ говорили, что у купчихъ нынче такая мода. Прежде онѣ бѣгали за актерами, а нынче увлекаются литераторами.

О, еслибъ вы слышали, какъ была произнесена эта реплика, вы убѣдились бы, что Ольга Платоновна — прирожденная актриса! Какіе переходы и переливы голоса, какая быстрота въ произношеніи первой части реплики и что за разсчитанная замедленность темповъ во второй! Какъ пренебрежительно она бросила слово «бѣгали», и съ какой тонкой ироніей, безупречно подражая купеческой полуобразованности, протянула слово «увлекаются».

Александръ Яковлевичъ растерялся. Онъ чуть было, въ доказательство своей правоты, не крикнулъ, что ее зовутъ Зиной, а потому она не можетъ быть купчихой, но вдругъ нечаянно вспомнилъ, что у нихъ была кухарка Зинаида, и онѣмѣлъ.

— А? что? съ злорадствомъ вскричала Ольга Платоновна. — Теперь, надѣюсь, вы убѣдились, чѣмъ пахнетъ вашъ букетъ.

— Я вовсе не интересуюсь ея личностью, солгалъ Александръ Яковлевичъ, — мнѣ просто пріятно сочувствіе умной и образованной женщины…

— Но почему вы знаете, что она умная и образованная? Я увѣрена, что она просто дура…

— Почему же дура?

— Потому, что умная не можетъ влюбиться въ васъ.

— Но вы влюбились же когда-то, съ язвительной скромностью замѣтилъ мужъ.

— Я?.. Я, слава Богу, съ тѣхъ поръ поумнѣла, съ шумомъ отодвигая стулъ и свирѣпо бросая салфетку на столъ, отвѣчала Ольга Платоновна.

IV.

Подъ живымъ впечатлѣніемъ только-что описанныхъ семейныхъ сценъ и многихъ имъ подобныхъ, которыя не умѣстились бы и на двухъ печатныхъ листахъ, — Александръ Яковлевичъ написалъ свою блестящую, вполнѣ геніальную статью: «Двѣ женщины». Въ ней онъ желалъ повѣдать міру о двухъ «современныхъ» типахъ женщинъ, извѣстныхъ, впрочемъ, еще изъ сказаній о злыхъ и добрыхъ женахъ. Нравственной мѣщанкѣ онъ противоставлялъ женщину нравственно-аристократическую. Первая часть задачи вполнѣ удалась ему, — что не могли не признать даже его литературные противники. Она была схвачена, такъ сказать, живьемъ съ натуры. Съ удивительной, недоступной для другихъ, наблюдательностью, Александръ Яковлевичъ изобразилъ въ ней всѣ самыя мельчайшія черты и оттѣнки сварливаго нрава Ольги Платоновны; все это было пересыпано необыкновенно ядовитыми и остроумными замѣчаніями, которыя онъ самъ дѣлалъ, или хотѣлъ да не успѣвалъ вставить, или придумывалъ на досугѣ послѣ того, какъ пассовалъ въ разговорѣ при столкновеніяхъ съ тою же особой. Что касается второго типа, то онъ вышелъ нѣсколько слабѣе. Многія причины тому содѣйствовали. Больше всего Александръ Яковлевичъ страшился, чтобы «Заноза» не обличила его въ непотребномъ аристократизмѣ. Ради избѣжанія такого крупнаго позора, онъ сталъ мудрить надъ эпитетомъ, избраннымъ для обозначенія второго типа, причемъ особенно досталось двумъ прилагательнымъ — «аристократическій» и «нравственный». Взявъ одно, онъ превращалъ его немедленно въ нарѣчіе, и затѣмъ, черезъ пять строкъ, возвращалъ ему званіе прилагательнаго; столь же неистово тиранилъ онъ и другое.

Не смотря на эти безчисленныя и всегда неожиданныя варіаціи, такъ и осталось не выясненнымъ, одно ли и то же онъ разумѣетъ подъ терминами «аристократически-нравственная женщина» и «женщина нравственно-аристократическая», или нѣчто разное. Далѣе, натуры у него передъ глазами не было, а осталось всего нѣсколько засушенокъ отъ перваго букета, ибо второй, какъ извѣстно читателю, былъ измочаленъ въ борьбѣ и нечестиво выброшенъ на задній дворъ. Поэтому Александръ Яковлевичъ упиралъ особенно на благоуханіе нравственно-аристократической женщины; она у него и сама благоухала, и распространяла вокругъ себя благоуханіе, и, наконецъ, пропитывала благоуханіемъ все, что ни прикасалосъ къ ней. Неблагодарная «Заноза» именно это благоуханіе и подхватила на зубокъ.

Статья появилась въ апрѣльской книжкѣ «Постепеннаго Преуспѣянія» и надѣлала шуму. Черезъ нѣсколько дней по выходѣ журнала, Александръ Яковлевичъ задумчиво и понуривъ голову приближался къ своей квартирѣ, съ искреннимъ желаніемъ, чтобъ Ольга Платоновна по обычаю замедлилась въ Гостиномъ дворѣ и ему удалось хоть четверть часика поваляться на диванѣ и спокойно помечтать о прелестной незнакомкѣ, болѣе уже не радовавшей его присылкою букета. Ужъ онъ входилъ въ ворота, какъ швейцаръ, окликнувъ, сталъ его приманивать къ себѣ пальцемъ, сопровождая сей жестъ довольно громкимъ хихиканьемъ. Александръ Яковлевичъ покорно пошелъ за нимъ въ подъѣздъ.

— А вотъ поглядите-ка-съ на это, сказалъ швейцаръ, таинственно подавая письмо, и прибавилъ: — Отъ графини.

Александръ Яковлевичъ схватилъ письмо; первое, что бросилось ему въ глаза, была графская корона, онъ разорвалъ благоуханный конвертъ: такъ, ея, ея рука, ея божественная ручка! Онъ читалъ и буквы прыгали у него въ глазахъ; на силу онъ понялъ, что дѣло шло о свиданіи.

— Сама приносила?..

— Никакъ нѣтъ-съ, а стало быть лакей ихній, въ ливреѣ.

— Онъ ничего не говорилъ?

— А передайте, говоритъ, г. Кононову, то бишь Никанорову; отъ графини, стало быть.

— Отъ какой графини? Фамиліи онъ не назвалъ?

— Стало быть, нѣтъ, отвѣчалъ швейцаръ и, глубокомысленно посовѣтовавшись съ потолкомъ, добавилъ: — А нешто у васъ много ихъ, графинь-то?