Лихо (Аверкиев) — ДО

I. Молодой хозяинъ.

Весна въ тотъ годъ стала ранняя и дружная. Троица хоть и не поздняя была, а было чѣмъ храмы Божіи украсить. И радовались люди. «Придись — говорили — Троица недѣлей, десятью-ли днями ранѣ и тогда не гола бы стояла. А нонѣ благодать: настоящія-де зеленые святки».

Вечеръ подъ девятую пятницу выдался теплый, совсѣмъ лѣтній. Манило посидѣть на крылечкѣ, подышать вешнимъ воздухомъ, поглазѣть вдаль, съ добрымъ человѣкомъ словомъ перекинуться. Недалече отъ посада, отъ славнаго города Ростова Стараго, особнячкомъ на горкѣ стоялъ дворъ торговаго человѣка Ивана Гощина. И заманчивѣй крылечка, что выходило въ его садъ-огородъ, вблизи не сыскать было. Домъ стоялъ на прикрасѣ: и на него издалече любовались люди, и съ высокаго крылечнаго рундука видъ былъ хорошъ-же. Прямо передъ глазами яблони кружкомъ обступили лужайку; подалъ и малость влѣво купа рябинъ, деревъ въ семь, раскинулась точно шатеръ. Рябина цвѣла теперь, и вѣтерокъ несъ отъ нея медвянистый духъ прямо на крылечко. Садъ сбѣгалъ огородами къ дорогѣ, а по ту сторону дороги стоялъ боръ сосновый; справа отъ бора, золотя его, садилось солнце. Изъ-за бора виднѣлось озерко, а за нимъ село, а тамъ опять лѣсъ потянулся. Какого только шума, свиста и гама не стояло въ затишавшемъ воздухѣ! Ласточки со звономъ гонялись за мошками; дрались задорливые воробьи; всякая птица щебетала, чирикала, верещала, куковала, пищала, свирѣстѣла и свистѣла, какъ какой Богъ далъ; въ пруду за домомъ заливался во всю мочь лягушечій хоръ; стадо только-что пригнали съ поля: мычанье, блеянье, хрюканье, перебранка работниковъ, бабій крикъ съ провизгомъ, гомонъ и плачъ ребятишекъ, порой дѣвичій смѣхъ тонкій, и степенный голосъ старика приказчика Ѳедота, не торопясь и безъ злобы выговаривавшаго кому-то за оплошку.

На крыльцѣ сидѣлъ самъ молодой хозяинъ съ дядей своимъ Тихономъ. Иванъ Гощинъ нынче лишь утромъ воротился изъ Москвы, куда ѣздилъ для устройства дѣлъ послѣ отцовой смерти. Дядя съ недѣлю уже поджидалъ племянника, съ которымъ не видался близь двухъ лѣтъ. Тихонъ Гощинъ годовъ трехъ не дотянулъ до пятидесяти, а на видъ ему порой давали и всѣ шестьдесятъ. Благообразный, съ сѣдою, длинной клиномъ бородою, съ лысиной во всю голову, какъ сидѣлъ онъ теперь, наклонясь всѣмъ туловомъ впередъ, то казался маленькимъ щедушнымъ старичкомъ. А встань онъ да прибодрись, и явно стало-бы, что онъ и росту далеко не малаго, и крѣпокъ, и грудью широкъ, хотя и сухъ, и тонокъ тѣломъ; а кто видалъ его на ходу, тѣ надивиться не могли его неутомимости. Одѣтъ онъ былъ, какъ и по нынѣ одѣваются странники. И точно ужь много лѣтъ, поболѣ десяти, паломничалъ онъ по святымъ мѣстамъ московскимъ и зарубежнымъ.

И дядя, и племянникъ сидѣли молча. Смирными голубыми глазами глядѣлъ старикъ впередъ себя, но предъ его умнымъ окомъ знаменовалось не то, на что было устремлено тѣлесное. Чѣмъ ниже садится солнышко, чѣмъ тише становится на дворѣ; тѣмъ больше склоняется Тихонъ всѣмъ туловомъ къ землѣ, тѣмъ глубже его далекія думы. То видитъ онъ себя во темномъ лѣсу; дремучія сосны да ели; за деревьями люди копошатся, устраиваясь на ночлегъ, такіе-жь какъ онъ паломники; сидитъ онъ на огромномъ гранитномъ валунѣ, обросшемъ густымъ и узорчатымъ мшистымъ ковромъ; передъ нимъ не то озерко крохотное, не то колдобина большая; смотритъ онъ въ ея темную глубь и вдругъ видитъ, точно пала туда съ выси поднебесной ясная звѣздочка. То ровно стоитъ онъ на берегу Студенаго моря, какъ стоялъ въ тотъ часъ, когда впервые заглядѣлся на его ширь необъятную, заслушался его немолчнаго ропота. И уста чуть слышно шепчутъ тѣ же слова, что сами собой много разъ выговаривались тогда: «а море-то, море! Чудны дѣла Твои, Господи!» То открывается передъ нимъ съ горки стольная Москва съ верхами и крестами своихъ сороковъ; съ хоромами, домами и домишками, словно затонувшими въ садахъ; съ пригородными слободами, что ползутъ и множатся на всѣ четыре стороны. Широко раскинулась Бѣлокаменная. Жаромъ горитъ Иванъ, жаромъ горятъ соборныя главы; серебромъ отливаютъ бѣложелѣзныя кровли иныхъ церквей, царскихъ и боярскихъ крылецъ и вышекъ; всякими цвѣтами пестрѣютъ кремлевскія и городскія башни; синеватыми и черными клубами всходитъ и разстилается дымъ изъ многихъ сотенъ трубъ на баняхъ, пекарняхъ, поварняхъ и стряпущихъ. Одно слово: царскій кусъ. То стелется передъ нимъ степь широкая, вся бѣлая отъ утренняго тумана; солнышко на восходѣ и золотитъ, и гонитъ туманъ; впереди какъ бы ветлы виднѣются, мельница изъ-за нихъ выступаетъ, вонъ и рѣчка сверкнула, а подойди поближе — ничего нѣтъ: то марево. Чѣмъ захочетъ, тѣмъ и явитъ туманъ человѣческому оку хитрая Мара. Недаромъ въ сказкахъ сказываютъ, какъ выручаетъ она царевича, которому ея грозный отецъ велитъ съ вечера выстроить чудныя хоромы съ переходы, чтобъ къ утру-свѣту въ нихъ жить перейти; какъ потомъ бѣжитъ она съ царевичемъ, мороча нагоняющаго ихъ отца: обернется сама колодеземъ, а царевича обернетъ въ ковшъ золотой, не то сама рѣчкой побѣжитъ, а царевича мостомъ поставитъ. И невдомекъ морскому царю, что близка отъ него дочка, и безуспѣшно гонится онъ за нею, пока не выбьются изъ силъ его бѣлогривые, что пѣна морская, кони.

Какъ очнулся Тихонъ отъ мечтаній, то уже все вокругъ затихло и угомонилось; только мальченка пастушокъ жалобнехонько наигрывалъ на дудкѣ пѣсенку да дергачъ поскрипивалъ. Озерко курилось; на берегу ясно и тихо, не шелохаясь, ровно свѣча, горѣлъ костеръ. Звѣздочка, другая проступила на небѣ. Тихонъ поднялъ голову и мысленно пропѣлъ вечернюю христіанскую пѣснь: «Свѣте тихій!» Потомъ всталъ, трижды перекрестился и съ послѣднимъ крестомъ сотворилъ низкій поклонъ, дотронувшись пальцами до земи. Садясь, онъ оглянулся на племянника.

Сегодня вечеромъ, какъ вышли они передъ ужиномъ посидѣть на крылечко, случился промежъ нихъ разговоръ непріятный. Племянникъ горячился, почти злобился, вспоминая свою московскую поѣздку и передавая дядѣ тамошнія невеселыя новости. Тихонъ сталъ было образумливать племянника, думалъ сердце Иванушкино утишить, анъ вышло худо: тотъ пуще озлобился. На томъ разговоръ и оборвался.

И сейчасъ лицо у Иванушки не совсѣмъ покойно было; нѣтъ-нѣтъ, да и покривятся, вздрогнувъ, углы рта, точно онъ мысленно язвительное слово выговариваетъ; нѣтъ-нѣтъ, да и вскинетъ онъ головой кверху и загорятся при томъ негодующимъ гнѣвомъ его карія очи.

Для Тихона задача была: сейчасъ ли съ племянникомъ заговорить, аль обождать маленько. Сталъ онъ въ мысляхъ раскидывать. Заговоришь, — пожалуй, бѣды натворишь, взбудораживъ затихающую злобу; авось ли племянникъ отъ нея молчкомъ отсидится. Тихонъ сталъ припоминать давишнія племянниковы рѣчи; онъ безпокоился не столько ихъ смысломъ, сколько ихъ спутницей, злобою. Слова что! Не свои они у него, пришлыя; на Москвѣ наслушался. Тамошніе людишки о градскихъ дѣлахъ (такъ звали въ старину то, что мы зовемъ политикой) судачить весьма привычны. Все такъ, да злоба-то откуда?

Тихонъ зналъ страсти и извѣдалъ, каково тяжела борьба съ ними; онъ по опыту зналъ также, что нерѣдко страсть дружится съ извѣстными мыслями и питается ими; придетъ въ голову мысль и дружная съ нею страсть мигомъ проснется, и человѣкъ начинаетъ про себя высказывать мысль не спокойно разсудительно, а въ страстномъ одержаніи. О не замѣтно для человѣка, занятаго, какъ ему кажется, простымъ размышленіемъ, вкореняется въ его сердцѣ гибельная страсть. А племянникъ вдумчивъ, мысли отъ себя не гонитъ… И вотъ Тихонъ негодовалъ ужь на себя, зачѣмъ перечилъ племяннику, зачѣмъ не далъ полной воли его словамъ: высказалъ бы все что у него на мысли, и отлетѣла бы отъ него, вмѣстѣ со словами, и злоба. А нельзя ли еще дѣло поправить?

— Такъ какже, Иванушка, слегка дотрагиваясь до его колѣна, любовно началъ дядя, — не похвалишься вовсе московской поѣздкой? Во всемъ неудача?

И Тихонъ съ милой, почти ребячьей хитростью заглянулъ племяннику въ очи. Приступъ былъ удаченъ. Иванъ былъ глубоко правдивый человѣкъ, и теперь, хотя онъ и не совсѣмъ еще успокоился, все же не могъ умышленно выставлять хорошее дѣло въ дурномъ видѣ. Правдивость одолѣла злобу.

— Нѣтъ, разсудительно, послѣ небольшого молчанія отвѣчалъ онъ, — мнѣ на свои дѣла жаловаться — Бога гнѣвить. Самъ, дяденька, знаешь нонѣ времена какія: съ одной стороны Литва наступаетъ, съ другой — Крымъ украйны наши повоевалъ; всякій-то промыселъ въ застоѣ, во всемъ заминка, торговли почитай нѣту, денегъ и подавно не спрашивай, а мнѣ, слава тѣ, Господи! таково-то въ Москвѣ посчастливилось: хоть бы и въ богатый годъ, такъ было-бъ чѣмъ похвалиться. Не моихъ то рукъ дѣло, правда, не хвастаю, — батюшкиныхъ. То-есть, скажу тебѣ, дяденька милый, такую-то славу добрую покойничекъ по себѣ оставилъ, что мнѣ одно соблюдать надо: какъ бы, но силѣ мочи, не уронить ее. Всѣ-то знакомцы, всѣ-то милостивцы, о немъ жалѣя, сокрушаются. И не то, чтобъ для прилики, нѣ-ѣтъ! Самъ знаешь, кто о покойникѣ слыша лба себѣ не перекреститъ, царствія небеснаго ему не скажетъ? Только за частую рука-то мотается, уста-те лепечутъ, а мысль за тридевять земель гуляетъ. О батюшкѣ не такъ, нѣ-ѣтъ! Всякъ-то, кто со вздохомъ, кто со слезой его душу помянетъ; «сердечный былъ человѣкъ», скажетъ и потупится. Ужь послѣ съ тобой заговоритъ, какъ кручина отойдетъ отъ сердца.

И, при памяти объ отцѣ, у Ивана полились тихія слезы. Онъ невольно разговорился о покойномъ, вспоминая его умъ, доброту, честность. Дядя радовался, слушая эти мягкія глубоко сердечныя рѣчи. Полгода ужь минуло со смерти брата Степана Матвѣича, улеглася скорбь по немъ въ племянниковомъ сердцѣ, перестала быть острой и жгучей, вызывала не рыданья, а тихія слезы. Но это-то преображеніе скорби въ прочную благоговѣйную память объ отцѣ и было дорого, по мнѣнію Тихона; благой залогъ видѣлъ онъ въ этомъ. Слѣдомъ Иванушка дѣловито и подробно разказалъ дядѣ, какъ устроилъ свои дѣла въ Москвѣ, съ кѣмъ и какъ именно свелъ счеты, кто отпустилъ ему товару въ долгъ, и прочая. Въ концѣ, вспоминая, какъ на отъѣздѣ всѣ обнадеживали его напредки и ободряли на продолженіе отцовскаго дѣла, Иванъ снова разговорился о покойномъ и снова любовь къ нему сказалась тихими слезами.

— Ну вотъ, не утерпѣлъ, замѣтилъ Тихонъ Матвѣичъ, — не все же худо одно на Москвѣ. А и рѣчи твои теперешнія добры же, а даве…

— Нѣтъ, дяденька, ты двухъ рѣчей моихъ въ одну не мѣшай. — И голосъ Ивана, при этихъ словахъ, сталъ тверже и звончѣе, точно самъ онъ возмужалъ и почувствовалъ силу особую. — А неправду ихнюю (Иванъ разумѣлъ ближнихъ бояръ) я всегда клясть буду. Эхъ, дяденька, будь ты на Москвѣ о ту пору, какъ Шеину голову рубили, и ты иначе-бъ судилъ сейчасъ. Не только люди, которые въ понятіи состоятъ, а чернеть послѣдняя, и та заговорила. И все-то ему въ вину поставили; ничего, не бось, не забыли. И мѣшкалъ-де онъ на короля идти, чуть не нарокомъ распутицы дожидался, и худо-то подъ Смоленскомъ надъ польскими людьми промышлялъ. А о томъ, каково ему было противъ нихъ стоять, безъ хлѣба и соли, съ голодными да холодными, небось, молчокъ. И про то ни слова же, что отъ него половина дворянъ и дѣтей боярскихъ изъ-подъ Смоленска разбѣжались; прослыша, что ханъ на украйны нашелъ, пустились сердечные свои животы да женъ съ дѣтишками спасать… Мѣшкалъ онъ, — а сами они что-жь помочи ему цѣлыхъ три мѣсяца никакой не давали, до того довели, что король нашимъ всѣ дороги къ Москвѣ заступилъ? То то!.. Да еще, ишь ты, будто Шеинъ, какъ въ полону въ Литвѣ жилъ, въ тѣ поры еще, покойному королю Жигмонту и нонѣшнему-де Владиславу крестъ цѣловалъ, чтобъ ему противъ нихъ отнюдь никогда не воевать. Давно молъ то вѣдомо. А давно вѣдомо, для ча-жь они о томъ великимъ государямъ ранѣ не довели, а тогда, какъ Шеинъ подъ Смоленскъ ушелъ, нашептывать стали? Знамо, сегодня одинъ шепнетъ; на завтра другой ту же рѣчь, будто не-нарокомъ, подтвердитъ, какъ тутъ на сумнѣніе да на гнѣвъ не навести?.. Да лихъ, дѣло-тъ не въ томъ; не за то у нихъ на него злоба стала. Просто, какъ на отъѣздѣ былъ онъ у государевой руки, тутъ про нихъ великому государю сказалъ. «Молъ, въ тѣ поры, какъ я, Шеинъ, на службѣ былъ, нонѣшніе-де бояре ближніе за печью сидѣли». Вотъ чѣмъ и провинился, правотой своею. «Гордъ-де весьма: и службой-то, и отечествомъ выше всѣхъ насъ себя ставитъ». Тогда-то противъ него говорить не смѣли, нуженъ былъ Шеинъ, да и у государя въ милости, а теперь, какъ бѣда на него пришла, и они охрабрились. какъ подумаешь, о государевомъ и земскомъ дѣлѣ радѣльцы: свою обиду въ измѣну поставили…

Казнь Шеина, славнаго въ исторіи нашей долгой и упорной защитой Смоленска противъ короля Сигизмунда, волновала въ то время всю Москву. Въ двадцатое лѣто царствованія Михайлова, Ѳедоровича, Шеинъ былъ посланъ промышлять надъ Смоленскомъ; ему не только не удалось взять города, но, какъ извѣстно, Шеинъ быль принужденъ отойти послѣ сдачи всего наряда (артиллеріи) и всякихъ запасовъ; проходя сквозь польскіе полки, русскіе положили знамена предъ королемъ Владиславомъ и кланялись ему земно. Неудачу выставили за измѣну «къ государю и всему Московскому государству». Врядъ ли, впрочемъ, сами обвинители вѣрили въ измѣну. По крайности, въ сказкѣ (приговорѣ), которую дьякъ читалъ Шеину передъ казнью, на первомъ мѣстѣ значилось то именно, что онъ, будучи у государевой руки, «поносилъ свою братью, бояръ, предъ государемъ со всякою укоризной». Народъ помнилъ и свято чтилъ прежніе подвиги Шеина. Но та великая его служба было дѣло давнее; въ тѣ поры еще князь Василій Ивановичъ Шуйскій сидѣлъ царемъ на Москвѣ, а послѣ него было въ Московскомъ государствѣ безгосударное время. Къ тому же, на бѣду Шеина, кто могъ горой заслонить отъ завистливой боярской спѣси своего сострадальца по литовскому плѣну, — патріарха Филарета уже не было въ живыхъ.

Иванъ говорилъ долго и невсегда складно; повторялъ по нѣсколько разъ одно и то же; припомнивъ какую нибудь мелочь, бросался въ сторону и опять возвращался на прежнее. Осудительныя выходки такъ и сыпались изъ его устъ. Дядя былъ и правъ, и неправъ въ своемъ мнѣніи о племянниковыхъ рѣчахъ. Точно, многое въ нихъ было не свое, подслушанное на Москвѣ, но говорились онѣ отъ сердца. Дѣло было такъ. Кручина по отцѣ, отчасти развѣянная по дорогѣ въ Москву, искала себѣ выхода; сердце, еще нспокойное, возмутясь явной неправдой, жадно набросилось на новую пищу. Личная скорбь усугубила горечь негодованія, а сама такъ-сказать осѣла въ глубь души. Долгое и безысходное, но отнюдь не глубокое раздумье о людской кривдѣ придало негодованію остроту и ѣдкость: мысль точно злилась на свою безвыходность. Отсюда злоба, замѣченная Тихономъ. Слышалась въ Ивановыхъ рѣчахъ еще страсть, незамѣченная дядей, но опасная не менѣе злобы: онѣ дышали чрезмѣрной самонадѣянностію. Казалось, еще сильнѣе, чѣмъ въ невиновности Шеина, онъ былъ увѣренъ въ правотѣ своихъ сужденій, и ее-то, свою правоту, пуще всего хотѣлъ выставить на видъ. Оттого невольно, въ жару рѣчи, онъ гордо вскидывалъ очами и озирался по сторонамъ, точно ища себѣ поединщика.

Дядя какъ рѣшилъ молчать, такъ даже и губами не шевельнулъ. Разбросанность и сбивчивость въ рѣчахъ племянника онъ счелъ за послѣднія, уже безвредныя вспышки злобы, а потому слушалъ его безъ особаго вниманія. Онъ провѣрялъ свои мысли о тѣхъ же событіяхъ; думы его были тихи и безмятежны. Не градское дѣло видѣлъ онъ въ казни Шеина, а человѣческое; не бояринъ, не славный воевода стоялъ передъ его мыслью, а человѣкъ, — человѣкъ изъ лучшихъ; мужъ доблій, но съ душой отемнённой гордостью. Онъ любилъ этого человѣка и какъ бы переживалъ въ душѣ его душевную жизнь; ему явственно чувствовалось, какъ гордость, въ началѣ ничтожная, съ горчичное зернышко, росла, добрѣла и утучнялась, во всемъ-то находя себѣ пищу, и какъ, наконецъ, привела къ конечной гибели. Знаніе грѣха этого человѣка нисколько не заслоняло для Тихона его доблестей, отнюдь не умаляло скорби о горькой судьбѣ страдальца; оно только восполняло скорбь важнымъ раздумьемъ о нешуточности человѣческой жизни, о страшной близости гибели, которую мы, въ слѣпотѣ страсти, незамѣтно готовимъ себѣ. И Тихонъ мысленно молился объ упокоеніи души престрадавшаго брата; молился горячо, любовно и въ то-же время трепетно. На сгубителей Шеина онъ также не держалъ гнѣва. Онъ видѣлъ ихъ во власти житейскихъ дрязгъ и мелочной злобы, съ совѣстью, насильственно усыпляемой, но не отворачивался отъ нихъ: онъ находилъ въ себѣ силу молиться о просвѣтлѣніи ихъ душъ, о пробужденіи въ нихъ духа.

— И такого-то человѣка сгубили! напослѣдокъ сказалъ Иванъ. — Неволей согрѣшишь, подумаешь: не житіе доброму на землѣ. А вѣдь людишки что ни на есть послѣдніе, поди, какъ живутъ да еще красуются на Москвѣ! Хоть бы дьяковъ взять: какія хоромы себѣ повоздвигали; при прежнихъ царяхъ и высокородные въ такихъ не живали. А съ чего разбогатѣли? Со мзды да съ того еще что, по приказамъ сидя, государя въ приходахъ обсчитываютъ. На этихъ радѣльцы-те наши, не бось, государю не доводятъ. Знамо, рука руку моетъ.

При этомъ новомъ поворотѣ рѣчи Тихонъ сталъ было прислушиваться повнимательнѣе, но Иванъ на сей разъ не разошелся.

— Эхъ, да что тутъ! отрывисто проговорилъ онъ и не то рѣшительно, и то съ отчаянья махнувъ рукою, оборвалъ рѣчь. Что думалъ онъ выразить этими словами и взмахомъ? То-ли, что «пропадай, молъ, Московское государство!», или «толкуй, молъ нетолкуй, проку отъ того не прибудетъ». Богъ вѣсть! Только и по нынѣ нерѣдки такіе перерывы рѣчи у русскаго человѣка, какъ разговорится онъ о гридскихъ дѣлахъ.

Дядя пытливо взглянулъ на Иванушку. Вотъ онъ, не сморгнувъ, смутными глазами глядитъ впередъ, точно мысль его уперлась въ тупикъ. А вотъ вздохнулъ, неторопливо повелъ головой по сторонамъ и улыбнулся. Тихонъ порадовался на эту улыбку.

— А что, дяденька, ужь вовсе покойно заговорилъ Иванъ: — засидѣлись мы съ тобой. Ѳедотъ, чать, ворчитъ, что къ ужину долго не идемъ.

— И то вѣдь темно стало, отозвался дядя и всталъ. — За-свѣтло бы поужинать, а тутъ свѣчи жги. Вотъ поведись только съ такимъ, какъ я, бродягой, живо себѣ убытку добудешь, пошутилъ онъ.

II. Ужинъ.

Они вошли въ горницу. На свѣчи, впрочемъ, убыточиться не пришлось; лампадка таково свѣтло теплилась. Ждали ихъ къ ужину трое: старый прикащикъ Ѳедотъ, молодой прикащикъ Томила да сестра хозяинова, Улита Степановна.

Коренастый, крѣпкій и всегда здоровый, не смотря на свои подъ-семьдесять, совсѣмъ сѣдой старикъ Ѳедотъ сидѣлъ особнякомъ, хмуро поглядывая въ красное окно на дворъ. Отъ нечего дѣлать, онъ, перебирая пальцами, постукивалъ по подоконнику. Знающій и честный, Ѳедотъ родился и всю жизнь прожилъ у Гощиныхъ; въ старшіе прикащики его поставилъ еще дѣдъ нынѣшняго хозяина. Онъ пришелся Гощинымъ ко двору, сжился съ ихъ домомъ, и мысль его рѣдко на чемъ останавливалась, кромѣ хозяйскаго дѣла. Съ нею онъ ложился позже всѣхъ, съ нею онъ вставалъ первымъ. У него на лицѣ даже какъ бы написано было: «А не забыть бы еще чего». Всюду онъ поспѣвалъ своимъ неторопливымъ шагомъ, ничего не пропускалъ мимо своихъ щурыхъ сѣроватыхъ глазъ. «Нашъ Ѳедотъ, даромъ въ щелку глядитъ, всего досмотритъ», говорили про него батраки. За хозяйское добро онъ радъ былъ сцѣпиться со всякимъ, хотя бы съ самимъ хозяиномъ. Съ покойнымъ Степаномъ Матвѣевичемъ, считавшимъ, и по справедливости, Ѳедота своимъ ближнимъ другомъ, бывали у нихъ забавные о томъ перекоры.

Кромѣ хозяйскаго дѣла, двѣ вещи тревожили Ѳедота. Съ молоду возымѣлъ онъ привычку бороду подстригать, — такъ повелось въ тѣ дни, всѣ съ чего-то стали этимъ заниматься. Теперь, на старости, Ѳедотъ нерѣдко потѣлъ надъ мудрымъ вопросомъ: «не грѣшно-ли, молъ, бороду-ту подстригать?» Одни говорили «грѣхъ», другіе — «нѣтъ», и самъ Ѳедотъ поутру думалъ, что нѣтъ грѣха, а къ вечеру опять, что грѣхъ, и все подстригалъ да подстригалъ и чѣмъ дальше, тѣмъ сильнѣе этимъ муча лея. Другая его забота былъ молодой прикащикъ Томила. Его, мальченка еще, не взлюбилъ Ѳедотъ, а теперь, какъ Томилка подбился къ молодому хозяину и съ нимъ въ Москву съѣздилъ, пуще на него сталъ «сумнѣніе держать», сумнѣніе это въ послѣднее время доросло до того, что Ѳедоту всякій разъ, какъ видѣлъ онъ Томилку, приходило въ голову: «молъ, знаю я за тобой такое дѣло, что доложи только хозяину, не токма духа твоего въ домѣ не будетъ, а и самъ-то ты врядъ-ли живъ будешь». И если старикъ не доводилъ доселѣ «дѣла» до хозяина, то единственно по той причинѣ, что и самъ хорошенько не надумалъ, въ чемъ именно оно состоитъ.

И сейчасъ, для того онъ и глядѣлъ въ окно, чтобы не видѣть ненавистнаго Томилку, а тотъ на бѣду чуть не ежеминутно напоминалъ о себѣ тѣмъ, что все входилъ и выходилъ изъ горницы. «И чего ровно бѣсъ мечется?» Улита тоже входила и выходила. «Ну, эта по хозяйству, а тыэто съ чего? Такое-то, охъ! знаю я за тобою дѣло…»

Не будь Улита хозяиновой сестрой, Ѳедотъ, чего добраго, согрѣшилъ бы, заподозрилъ шашни между ею и молодымъ прикащикомъ: пожалуй, даже открылъ, бы наконецъ такъ давно знаемое имъ про Томилу дѣло. Но про хозяевъ Ѳедотъ никогда не только дурнаго, но и хорошаго ничего не думалъ; мысль его останавливалась передъ ними, словно ожидая, не будетъ-ли какого приказа, также почтительно, какъ самолично стаивалъ передъ ними Ѳедотъ.

За ужиномъ Тихонъ Матвѣичъ что ни говорилъ, все ради Иванушки, но съ рѣчью чаще обращался къ Ѳедоту, называя его Ѳедотушкой, или величая Ѳедотомъ Максимычемъ. Ѳедотъ, со своей стороны, воспользовался случаемъ, чтобъ пересказать при новомъ хозяинѣ тѣ рѣчи, что не задолго передъ кончиной говорилъ ему или, — какъ почтительно, не только на словахъ, но и въ мысляхъ, выражался Ѳедотъ, — приказывалъ ему покойный. Заговорить о томъ прямо съ Иваномъ Ѳедотъ не скоро бы еще собрался; онъ таки побаивался его слегка, а главное не зналъ еще, каковъ-то хозяйскій сынъ въ хозяевахъ будетъ.

— Такъ какже, Ѳедотушка, по времени сказалъ Тихонъ, — послѣ братцевой смерти, говоришь, не совсѣмъ еще устроились?

— Гдѣл батюшка Тихонъ Матвѣичъ, совсѣмъ-то устроиться! Да Господь не оставитъ, наладимся. Только одно сказать надо: безъ хозяйки трудно…

«А Улита чѣмъ не хозяйка?» подумалъ Иванъ и, глянувъ на Ѳедота, полудобродушно, полуснисходительно усмѣхнулся надъ его старческой недогадливостію.

— Покойникъ Степанъ Матвѣичъ, царство ему небесное! спокойно продолжалъ Ѳедотъ, — не разъ мнѣ о томъ въ послѣднее время приказывалъ. «Трудно, приказывалъ, безъ хозяйки. Пытался-де самъ съ Иваномъ заговаривать, да нейметъ. Пятый годъ вдовѣетъ, а самому-то, приказывалъ, тридцатый вѣдь со второго Спаса идетъ, а вотъ не радуетъ меня новой женитьбой и не радуетъ. Неволить-де не хочу, а пора-бы…»

— И по моему, Ѳедотъ Максимычъ, пора-бы…

— Вотъ онъ разговоро-тъ, у васъ къ чему шелъ. Только, не взыщи, дяденька милый, напрасныя эти твои рѣчи. Какъ далъ я зарокъ другой жены не имѣть, такъ съ тѣмъ зарокомъ и въ гробъ меня кладутъ. И батюшка-покойникъ, слышь, меня не неволилъ.

— Тебя не неволилъ, самъ печалился.

— Многажды мнѣ приказывалъ, поддакнулъ Ѳедотъ.

— Вотъ что я тебѣ, дяденька, скажу, горячѣе вступился Иванъ, — далъ мнѣ Господь счастье въ женѣ видѣть, да Марѳушѣ моей, покойницѣ, вѣку не далъ. Что-жь! семь годковъ съ ней прожилъ, и то слава Богу! А какъ родила она мнѣ сына, то послѣ родовъ на пятый мѣсяцъ и скончалась. И сыно-тъ году матери не пережилъ. И положилъ я тогда въ себѣ: не судьба мнѣ дѣтей имѣть! Такова воля Божія.

— Ишь, Ѳедотушка, быстрый онъ у насъ какой, съ сокрушеніемъ, покачивая головой, молвилъ дядя. — Охъ, Иванушка, Иванушка! Эдакъ-то, какъ ты, говорить какъ будто и грѣхъ. Какъ ты волю Божію вызвать смогъ, когда и свою, поди, не всегда разберешь: куда она тебя, упрямая, клонитъ. Слово теперь я тебѣ скажу, а ты какъ нибудь на досугѣ, не торопясь, о немъ подумай. Жилъ ты доселѣ за батюшкой, онъ о тебѣ, ты о немъ заботился: другъ для друга добро наживали. А теперь, не оженись только, и начнетъ тебя смущать черезъ годъ, другой мысль нехорошая. Для кого молъ живу? кому добро коплю? зачѣмъ тружусь, убиваюся? Суета молъ все? Умру и оставить некому. А не дай Богъ, и того хуже думаться станетъ: какъ молъ ни живи, хорошо-ль, худо, наживай, расточай, трудись ли, лѣнись ли, — все одинъ конецъ. Охъ, да мало-ль есть негожества въ мысляхъ нашихъ грѣховныхъ.

Тихонъ на мгновенье остановился, точно раздумывая о негожести мыслей человѣческихъ. «Охъ, не слѣдъ-бы мелькнуло въ головѣ, о такихъ вещахъ разговоръ вести, парню молодому ихъ подсказывать». И Тихонъ иначе сталъ совѣтовать Иванушкѣ.

— Вотъ что, голубчикъ, разсуди еще. Отцы, дѣды твои для кого работали, для кого вѣкъ свой хлопотали? Мало-по-малу, зерно къ зерну, грошъ къ рублю прикапливали? Для дѣтей да внучатъ, чтобъ добромъ ихъ поминали. На повѣрку, пожалуй, выйдетъ, что всѣ-то они на тебя работники были. И родителя своего труды неустанные помани. Благословилъ ихъ Господь, самъ вѣдаешь. Вотъ и тебѣ также и для тогожь трудиться надо. Въ міру живешь, мірское и твори. Такъ ли Ѳедотушка, сказываю?

— Многажды приказывалъ, подтвердилъ Ѳедотъ.

— И самъ-то ты, оженясь, Иванушка, потише станешь, въ сердцѣ своемъ успокоишься. Эта тревога несносная, которая теперь въ тебѣ есть, вовсе пройдетъ, словно ея не бывало. Прямой путь, ровный, предъ тобою откроется.

— Все то рѣчей моихъ давешнихъ не забылъ, подумалъ Иванъ, и съ небрежной усмѣшкой надъ старческою неотвязчивостью, подобной той, съ какою глядѣлъ недавно на Ѳедота, глянулъ онъ теперь на дядю.

— Видно нашъ хозяинъ такимъ ужь постникомъ на счетъ женскаго пола уродился: на Москвѣ сватать его тожь пытали да съ тѣмъ же отъѣхали, вставилъ свое слово Томила.

При первыхъ звукахъ его рѣчи, Тихонъ всего на мгновеніе глянулъ въ ту сторону и пристально посмотрѣлъ не то на Томилу, не то черезъ его голову въ уголъ. Въ словахъ молодого прикащика, повидимому, не было ничего неладнаго, но и сами они, а еще болѣе непріятная развязность, съ какой были сказаны, смутили строй смиренной бесѣдушки. Всѣ стали кушать молча.

— Охъ, дай Богъ память! началъ Ѳедотъ, кладя ложку и предварительно крякнувъ ради чистоты голоса. — Вотъ еще, Тихонъ Матвѣичъ, какой мнѣ приказъ отъ покойника былъ. «Гляжу я, приказывалъ, на Улиту и въ самомъ себѣ всечастно мучаюсь. Давно бы дѣвку пора пристроить, да какъ хозяйку изъ дому отпустишь, пока новой не нажито».

— И я, Ѳедотъ Максимычъ, про Улиту тожь скажу: Иванушка ей теперь мало братъ старшій, въ отцово онъ ей мѣсто. Ему Улиту пристроить, и Богу за нея отвѣчать ему же.

Такой нежданный поворотъ дѣла поразилъ Ивана. Онъ невольно взглянулъ на сестру, и мысли вихремъ поднялись и закружились въ его головѣ. Улита была на двѣнадцать лѣтъ моложе брата; онъ помнилъ какъ она родилась, когда-то нянчился съ крошкой. Какъ батюшка оженилъ его, Улитѣ шелъ шестой ли, седьмой ли годъ. Дѣвочка росла да росла, онъ звалъ ее сестрицей, любилъ, — какъ же сестры не любить? — ласкалъ порой, nà шивалъ ей гостинцы, но какова эта дѣвочка въ себѣ, о томъ Ивану не то не досугъ было думать, не то и думать-то объ этомъ почиталъ онъ за лишнее. Должно быть, хорошая, съ чего ей худой-то быть? Отъ добраго дерева и плодъ добръ же бываетъ. По крайности, онъ такъ привыкъ думать, что хорошая, да и кто же опять, кто сестру свою дурной считаетъ? Помнилось еще, что покойная Марѳуша не разъ толковала, что хочетъ Улитушку къ себѣ приручить, да дика она и молчалива, хотя къ хозяйству и способная, и прилежитъ. Вотъ и все. Что-жь потомъ-то? Потомъ жена больна была, умерла, тамъ и сынка Господь къ себѣ взялъ: не до сестры было Ивану…

И вотъ, сидитъ она теперь передъ нимъ, смущенная тѣмъ, что рѣчь зашла про ея замужество. Блѣдна что-то, ужь не больна ли, храни Господь? Рослая, молодая, статная, съ высокою грудью, съ изсѣра карими очами, — это она, его сестра. И близкая, и далекая въ то же время; родная и какъ-бы чужая… Получаса не прошло, какъ усмѣхнулся онъ на заботу Ѳедота о необходимости новой хозяйки въ домѣ, когда Улита на лицо. А теперь выходитъ, что Улитѣ не въ его дому хозяйничать, а въ мужнемъ, въ дому невѣдомаго еще человѣка, найти котораго лежитъ на немъ. И онъ, выходитъ, какъ бы виной, что не живетъ она досель своей особой, отъ Бога ей назначенною жизнью; онъ какъ бы задерживалъ ея счастье, гнулъ ея жизнь въ иную сторону, ради своего покоя.

И въ смущеніи отъ шумѣвшихъ въ головѣ мыслей Иванъ не совсѣмъ внятно пролепеталъ, что понимаетъ и будетъ стараться, и все какъ слѣдъ устроитъ. Разговоръ затѣмъ прекратился и скоро встали изъ-за стола.

Всѣ, помолясь, разошлись и со стола давно убрали, а Тихонъ все не прощался съ племянникомъ.

— Что-жь, дяденька?..

— Ахъ, да! спохватился Тихонъ Матвѣичъ. — И то: спать вѣдь пора. Что-й-то я нынче все не путемъ… Ну, прощай, голубчикъ; прощай, соколикъ мой ясный. Благослови тебя, Господи!

И Тихонъ крестилъ и цѣловалъ Иванушку.

— Да! вотъ что еще, не забыть бы. Ты ужь прости меня, Христа ради, что даве досадилъ тебѣ. Вѣдь я не то, чтобъ… какъ бы сказать?.. Ты вотъ-что: разсуждать-то разсуждай, о всякихъ дѣлахъ разсуждай, все испытуй, да другихъ не весьма осуждай. Другихъ судишь, самого себя пуще осуждаешь. А о злѣ, придется, думать станешь, долго на немъ не застаивайся; о злѣ думать — самому злиться. Ты лучше о томъ думай, какъ бы его, зло-то, на добро повернуть. Ну, да прощай, соколикъ; прощай, голубокъ мой бѣлый! Дай тебѣ, Боже, во всемъ удачи!

— Да нешто, дяденька?.. Ты погостилъ бы у насъ. Погостишь вѣдь?

— Богъ вѣсть, Иванушка, Богъ вѣсть! озабоченно и торопливо проговорилъ дядя. — Ужькстати, повремени добавилъ онъ, — этотъ молодецъ, Томилой его, кажись, звать?

— Томилой.

— Ты въ прикащики его поставилъ?

— Я-то я, да еще при батюшкѣ онъ почитай въ прикащикахъ жилъ. Подъ конецъ одобрялъ его батюшка.

— Давай Богъ, давай Богъ! А мнѣ вѣдь покажись: паренеко-тъ не ладенъ что-то. Говоритъ онъ какъ-то… — Тихонъ подумалъ немного. — Не смирно говоритъ, вотъчто. И такое говоритъ, гдѣ прылгать ему, кажись, нельзя и нечего, а все какъ бы прилыгаетъ.

— Показалось тебѣ! самоувѣренно отвѣчалъ Иванъ. — Простъ онъ: что въ мысляхъ, то на языкѣ; безъ прикрасъ правду рѣжетъ. Да и человѣко-тъ, какъ скажутъ, рубашка.

«Не изъ тѣхъ ли рубахъ, что всякому въ пору да еще сами на чужія плечи наровятъ?» подумалъ дядя. И еще подумалъ: «воли онъ такъ правду говоритъ, какъ же ложь-то?» Но старикъ не высказалъ прямо своихъ сомнѣній.

— Я вѣдь такъ сказалъ! молвилъ онъ. — По свѣту брожу, многихъ людей вижу, и мнѣніе о себѣ такое возымѣлъ: всякого-то молъ человѣка чуть не сразу вызнать по лицу да по голосу могу, каковъ онъ есть. Такъ, сомнѣнье одно пустое. Ты иначе на слова мои о молодцѣ и не гляди. На усъ ихъ мотать не зачѣмъ, точно; только и мимо ушей пускать тоже, пожалуй, не годится. Такъ ты о нихъ и понимай.

Иванъ покачалъ головой на запутанную рѣчь дяди. «И съ чего онъ на Томилу? Согрубилъ онъ ему, что-ли?»

— Такъ ты о моихъ рѣчахъ и понимай! еще разъ подтвердилъ дядя.

— Ладно, дяденька! уже съ улыбкой отвѣчалъ Иванъ. — Да еще… прости ужь ты меня, миленькій… все*то ты ровно торопишься сегодня мнѣ сказать, аль завтра?

Иванъ не договорилъ и глянулъ на дядю. Тотъ промолчалъ.

— Эхъ, дяденька, дяденька! точно отвѣчая на его недомолвку, продолжалъ Иванъ. — Остался-бы ты лучше совсѣмъ у насъ; покоить бы мы тебя стали…

Дядя все ни слова.

— Дивлюсь я на тебя: какъ тебѣ странничать не надокучитъ, вдоль и вширь матушку Русь святую шагами мѣрить? Аль жизнь-то странничья сладка будетъ?

— Сладка? вопросительно и недоумѣнно взглянувъ на Иванушку, повторилъ Тихонъ, точно тотъ же вопросъ одновременно представился и ему самому, и онъ не зналъ, что на него отвѣтить. — Сладка? почти шопотомъ переспросилъ онъ уже самаго себя. — Станемъ говорить о томъ, Иванушка, ласково улыбнулся онъ, — до свѣту не кончимъ. Что ночью разговоръ начинать! Утречкомъ лучше, свѣжѣе. Какъ-бишь въ былинахъ-те про утро сказываютъ?

А и утро, вѣдь, оно мудреное:

Мудренѣе утро будетъ вечера

III. Дремотная ночь.

Третій ли часъ ночи былъ на исходѣ, четвертый ли въ началѣ. Мѣсяцъ всталъ. На ущербъ пошелъ ясный, а ярко глядѣлъ.

Вонъ онъ выплываетъ изъ-за дома, заливаетъ серебристымъ таинственнымъ свѣтомъ и дворъ, и садъ, и всю ширь поднебесную; всюду бросаетъ быстрыя черныя тѣни, гонитъ ихъ дальше, толкаетъ въ сторону, путаетъ, перепутываетъ. Сѣдъ-туманъ со свѣтлымъ мѣсяцемъ сговорилися, другъ дружкѣ на ушко шепнули: «давай молъ нынѣшнюю ночку покуралесимъ». Ползетъ сѣдой поземлѣ, на кусты, на деревья взбирается, путаетъ все, опутываетъ. А сверху ходитъ ясный: сѣдину серебря, насквозь туманъ пронизываетъ. И такое-то являютъ они очамъ, что ничего распознать нельзя. Разбери, поди, дерево то стоитъ, аль нежить какая на свѣтъ выползла, головой пошатываетъ, кругомъ озирается. Была быль да прошла, волшебная сказка зачинается.