Художник Безпалов и нотариус Подлещиков (Аверкиев) — ДО

Д. В. АВЕРКІЕВА

Изданіе тщательно пересмотрѣнное и исправленное въ трехъ томахъ.

ХУДОЖНИКЪ БЕЗПАЛОВЪ И НОТАРІУСЪ ПОДЛЕЩИКОВЪ.

КОМИЧЕСКІЙ РОМАНЪ.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографія брат. Пантелеевыхъ. Верейская, № 16.

1898.

I. Приключенія на улицѣ.

Два голубя, какъ два родные брата, жили. Крыловъ.

Было ровно безъ четверти одиннадцать, какъ Андрей Николаевичъ Безпаловъ позвонилъ у подъѣзда пестро и глупо раскрашеннаго деревяннаго дома въ мѣстности извѣстной подъ именемъ Бронныхъ. Дожидаясь пока отворятъ, Андрей Николаевичъ бѣгло осмотрѣлъ хорошо ему знакомую дверь, не безъ удовольствія остановивъ взоръ на нѣкоторыхъ болѣе ему примѣтныхъ трещинахъ клеенчатой обивки, и неторопливо и какъ бы по складамъ прочелъ на мѣдной дощечкѣ: Иванъ Ѳеогностовичъ Подлещиковъ; затѣмъ, замѣтивъ на дощечкѣ слѣдъ долота, а на клеенкѣ два, три прорѣза, онъ, ужь и не знаю въ который разъ, помечталъ, что воръ недовольный тѣмъ, что дощечка слишкомъ крѣпко привинчена, выместилъ свою неудачу на ничѣмъ неповинной обивкѣ.

Окончивъ эти обычныя наблюденія и соображенія, Андрей Николаевичъ рѣшилъ, что слѣдуетъ дернуть во второй разъ. Дверь уже не представляла пищи для его ненасытной любознательности, а потому вскорѣ ему показалось, что Агаѳонъ медлитъ чрезвычайно; онъ пустился въ предположенія на счетъ вѣроятныхъ причинъ отсутствія Ивана Ѳеогностовича и временнаго мѣстопребыванія Агаѳона. Одолѣваемый нетерпѣніемъ, Андрей Николаевичъ перебѣжалъ по горбатенькимъ мосткамъ, какіе ставятся у московскихъ подъѣздовъ, съ тротуара на улицу и заглянулъ въ окна своего друга, но ничего утѣшительнаго въ нихъ не замѣтивъ, оглядѣлъ домовую стѣну и направился снова къ подъѣзду, мысленно проворчавъ: «Въ какомъ-бишь?… Да, въ мавританскомъ!.. Ахъ, мерзавецъ!..»

Это восклицаніе, впрочемъ, ни мало не относилось ни къ Ивану Ѳеогностовичу, нй къ его слугѣ, а единственно въ пестрой окраскѣ зданія и его владѣльцу, увѣрявшему всѣхъ и каждаго, что домъ его расписанъ въ самомъ строгомъ мавританскомъ вкусѣ. Принявъ въ соображеніе, что означенный домохозяинъ, изъ отставныхъ путейскихъ штабсъ-капитановъ, сверхъ различныхъ барышническихъ предпріятій, занимался и тѣмъ, что воздвигалъ на Орликовой и другихъ пустопорожнихъ земляхъ дома изъ барочнаго и вообще гнилаго и ни на что иное не годнаго лѣса и, снабдивъ ихъ всякими неудобствами и приспособленіями для привлеченія и развитія заразныхъ болѣзней, сдавалъ затѣмъ по весьма выгодной для себя цѣнѣ въ наемъ рабочему люду, — читатель согласится, что восклицаніе «мерзавецъ» не можетъ быть приписано исключительно дурному расположенію Андрея Николаевича.

Андрей Николаевичъ шелъ къ подъѣзду съ твердымъ намѣреніемъ либо сокрушить звонокъ, либо добиться наконецъ толку. И, дѣйствительно, дернулъ за ручку съ такой силой, что невольно взглянулъ, не осталась ли она у него въ горсти. Какъ разъ въ это мгновеніе дверь пріотворилась на длину заложенной цѣня, и въ прорѣху выглянуло веснусчатое лицо;

— Извините ужь, сударь, сказалъ Агаѳонъ, торопливо и привѣтливо отворяя дверь.

— А я ужь думалъ, что вы съ бариномъ оглохли. Да что онъ дома? спросилъ Андрей Николаевичъ, направляясь по холодному деревянному корридору и по привычкѣ немедленно пускаясь въ мечтанія на счетъ его происхожденія, причемъ сообразительность Андрея Николаевича неизмѣнно приходила къ заключенію, что первоначально ходъ былъ со двора, черезъ кухню, и затѣмъ уже, съ развитіемъ цивилизація, была пристроена эта галлерейка и въ стѣнѣ прорублена входная дверь.

— Дома-то, дома-съ, нагоняя его, доложилъ Агаѳонъ. — А только что вотъ все сапожника бранили, что широки сапоги шьетъ, а онъ возьми и обузь: на силу, повѣрите ли, стащилъ. А они сердятся. Оттого и замѣшкалъ.

Андрей Николаевичъ пріостановился и художническимъ взглядомъ осмотрѣлъ Агаѳона. Какъ и всегда, его особенно поразили желтоватые волосы вѣрнаго служителя. Агаѳонъ помадилъ ихъ и даже фиксатуаромъ притиралъ, а они все торчали непокорными пучками.

— Типичная харя, рѣшилъ Андрей Николаевичъ, — надо куда-нибудь ее вставить. И прибавилъ въ слухъ: — Никуда не собирается?

— Не слышно, чтобы собирался, а только опять новый сюртучекъ примѣряютъ.

— Какъ «опять»?

— Да чуть не каждую недѣлю по новой парѣ шьютъ, и все у разныхъ портныхъ. Ни одинъ, вишь, не угодитъ.

— Что жь, франтовство его что-ль одолѣло?

— Оказываетъ, что такъ, загадочно отвѣчалъ Агаѳонъ, отворяя дверь въ прихожую, и, снимая пальто съ Андрея Николаевича, добавилъ: — А только-если что, ужь вы потрудитесь, сдѣлайте божескую милость, Андрей Николаевичъ, доложите имъ, такъ что я даже не намѣренъ. Потому какъ я терпѣть не могу, ежели тутъ юбченка, а тамъ чепчишко…

Послышался барскій окрикъ.

— Такъ что… пожалуйте въ кабинетъ, а я доложу-съ, торопливо оборвалъ Агаѳонъ.

Андрей Николаевичъ прошелъ въ кабинетъ, не обративъ особаго вниманія на нелюбовь Агаѳона къ чепчишкахъ и юбченкамъ. Притомъ, войдя, надо было оправиться предъ зеркаломъ. Андрей Николаевичъ пригладилъ волосы, сперва строго испытующимъ и затѣмъ благосклоннымъ взоромъ осмотрѣлъ лицо и на разныя манеры оправилъ бородку, то расчесывая ее большимъ пальцемъ изъ-подъ низу, то разглаживая ее въ щелкѣ между большимъ и указательнымъ, то забирая въ горсть, то раздвигая въ стороны, и въ заключеніе сталъ нѣжно обирать вокругъ нея ладонью. Вполнѣ довольный состояніемъ своей физіогноміи, Андрей Николаевичъ поднялъ руки на высоіу зеркала и сталъ повертывать ихъ во всѣ стороны, тщательно изслѣдуя ихъ красоту и съ верхней стороны и съ ладони; наконецъ, отступивъ шага на два отъ зеркала, онъ занялся осмотромъ всей своей фигуры, причемъ выставлялъ впередъ то одну, то другую ногу, держа ихъ въ разныхъ позиціяхъ, и окончательно увлекся ступнями, оглядывая ихъ и съ носка, и съ каблука, и съ боковъ и какъ бы прозрѣвая сквозь грубую кожу безукоризненную лѣпку «слѣдка».

Такъ ужь устроено человѣчество, что всякому свое лицо любезно и мило; войдите въ парикмахерскую, когда она полна народу и вглядитесь въ отраженныя въ зеркалахъ и, такъ-сказать, отрѣшенныя это всего житейскаго бѣлоснѣжными салфетками, головы и въ устремленные на нихъ взоры ихъ носителей; какими бы носами они ни обладали: въ видѣ бутылки, картофеля, щепки, галицкаго топора, турецкаго огурца, журавлинаго, утинаго или орлинаго клюва, или даже въ видѣ оленьихъ роговъ съ многочисленными отростками; какой бы цвѣтъ ни преобладалъ на щекахъ; красный, сизый, молочный, гемороидальный, или чахоточный; каковы бы ни были сами испытующіе глаза: кривые, косые, щурые, воловьи, или кошачьи, — на всѣхъ лицахъ стоитъ одна и та же дума: «а вѣдь, право же, я не дуренъ», или въ самомъ крайнемъ случаѣ: «положимъ, у меня есть кой-какіе изъянцы и недочеты, да за то физіогномія полна выраженія». Стало-быть, нечего особенно осуждать Андрея Николаевича, что онъ любованье собой простиралъ до безукоризненной лѣпки слѣдка.

— Здравствуй… Впрочемъ, я не мѣшаю: любуйся, любуйся собой, сказалъ входя Подлещиковъ.

— И вовсе я никогда собой не любуюсь!..

— Полно; будто я не знаю, что ты считаешь себя стройнѣе Аполлона Бельведерскаго.

— Да у Аполлона, вопервыхъ, ноги длинныя…

— А у тебя ступни медвѣжьи.

Рана была нанесена въ самое чувствительное мѣсто.

— А у тебя… быстро поворачиваясь къ пріятелю и крѣпко пожимая ему руку, чтобы прекратить непріятныя пререканія, совалъ Андрей Николаевичъ. — А у тебя… Э, да у тебя опять новый сюртукъ!..

— Господи Боже мой! всполошился Иванъ Ѳеогностовичъ. — Что это за народъ нынче пошелъ! Сюртука нельзя надѣть, чтобы не оговорили. Ну, скажи, зачѣмъ тебѣ, ради Бога, знать, новый ли у меня сюртукъ?

— Да я просто… Впрочемъ, Агаѳонъ жаловался, что все франтишь…

— Агаѳонъ? Не даромъ я давно собираюсь прогнать этого скота, — вѣчно подглядываетъ да шпіонитъ.

— Иванъ Ѳеогностычъ? спросилъ въ эту минуту Агаѳонъ, заглядывая въ дверь.

— А, ты здѣсь ужь! Я такъ и зналъ. Всюду, всюду суешь свой табачный носъ. Ну, чего тебѣ надо? что забылъ, а? подслушать захотѣлось о чемъ господа разговариваютъ…

— Не очень-то мнѣ любопытно, угрюмо отвѣчалъ Агаѳонъ, — а только…

— Что только? Ну, ну, говори… И врешь все, шпіонить опять пришелъ.

— Кажется, за мной этого не водится, чтобы въ шпигонахъ состоять. а только, что на счетъ сапогъ; такъ что разбить ихъ, что ли, прикажете?..

— Я тебѣ этими сапогами когда-нибудь рожу разобью…

Агаѳонъ только рукой махнулъ, и скрылся.

— Этакая дрянь! И никто меня не разувѣритъ, что не шпіонъ…

Андрей Николаевичъ разсмѣялся.

— Ну, чему, чему ты, ради Бога, хохочешь? Дѣло вовсе не шуточное…

— Да кому нужно за тобой шпіонить.

— Какъ кому? Ахъ, Господи мой Боже! Мало ли кому!.. Наконецъ, правительство… особенно въ настоящее время…

Иванъ Ѳеогностовичъ пустился было въ доказательство, что правительство не только обязано, но сдѣлало бы большое упущеніе, не слѣдя за такими, какъ онъ, лицами, но былъ заглушенъ въ своемъ краснорѣчіи пущимъ хохотомъ Андрея Николаевича.

— Э, полно вздоръ молоть! Просто ты сегодня либо съ лѣвой ноги всталъ, либо не выспался… Ужъ здоровъ ли ты?

Иванъ Ѳеогностовичъ такъ и вспыхнулъ при этомъ невинномъ вопросѣ.

— Ну, вотъ, вотъ опять! Ахъ, Господи мой Боже! Ну, зачѣмъ тебѣ, ради Бога, знать, здоровъ ли я, или боленъ? Докторъ ты, что ли?

И Иванъ Ѳеогностовичъ тревожно пошелъ къ зеркалу, заранѣе направляя языкъ поверхъ нижней губы.

— Да успокойся ты, пожалуста. Я безо всякаго умысла, такъ…

— Эхъ, — придя въ себя послѣ тщательнаго осмотра языка, сказалъ Иванъ Ѳеогностовичъ, — люблю я тебя, Андрей Николаичъ, и даже очень, а только скверная у тебя, братъ привычка все замѣчать и про все разспрашивать. Ужь извини, братъ, а этакъ соваться въ чужія дѣла, какъ выразился, кажется, Тургеневъ, значитъ подъ кровомъ дружбы залѣзать грязными пальцами въ чужую душу…

— Ну, я тебѣ развѣ въ желудокъ залѣзъ… Впрочемъ, мнѣ, пожалуй, и важно знать, въ какомъ онъ у тебя состояніи.

Иванъ Ѳеогностовичъ чуть было опять не растревожился, но отошелъ, узнавъ, что свѣдѣнія о состояніи его желудка требуются единственно ради участія въ завтракѣ.

— Лишнія деньги у тебя, что-ль, на волю просятся?

— Есть таки. Притомъ, нашему брату художнику, послѣ работы не мѣшаетъ, знаешь, какъ говоритъ Пушкинъ,

И погулять, и отдохнуть.

Словомъ, встряхнуться и душой, и тѣломъ. Что жь, согласенъ?

Иванъ Ѳеогностовичъ не отвѣчалъ.

— День, вѣдь, у тебя свободный? Табель сегодня.

— Точно, что табель, раздумчиво отвѣчалъ Иванъ Ѳеогностовичъ.

— Контора заперта?

— Точно, что заперта… А все бы надо завернуть…

— Это зачѣмъ?

— Ужь не знаю, какъ тебѣ объяснить… Не понимаешь ты нашихъ дѣлъ… Словомъ, переписываютъ важную и спѣшную бумагу… Боюсь, не наврали бы…

— Что жь, завернемъ, а оттуда къ Тѣстову рукой подать…

— Хорошо, по нѣкоторомъ размышленіи медленно проговорилъ Иванъ Ѳеогностовичъ, отвѣчая, впрочемъ, не на вопросъ пріятеля, а на какія-то свои тайныя соображенія.

— Вотъ, спасибо!

— Что жь, идти, такъ сейчасъ, рѣшилъ нотаріусъ, взглянувъ на часы.

— А не рано?

— А въ контору? Забылъ? Притомъ для аппетита пройдемся пѣшкомъ.

Друзья отправились. Они благополучно дошли до Тверской, но тутъ у втораго или третьяго переулка были остановлены зрѣлищемъ, въ Москвѣ нерѣдкимъ. По ту сторону улицы скучился народъ; всѣ лѣзли къ чему-то находившемуся среди толпы, причемъ руки быстро подымались и опускались. Оказалось, что жуликъ стащилъ, по однимъ, калачъ, а по другимъ цѣлую подошву, былъ пойманъ съ поличнымъ и теперь несъ наказаніе за проступокъ. Иванъ Ѳеогностовичъ, будучи врагомъ всякаго самоуправства, остановился и сталъ искать глазами, нѣтъ ли по близости городоваго. Въ это время изъ переулка выскочилъ мальчишка съ судками въ рукѣ. Увидавъ, что творится на той сторонѣ, онъ сунулъ судки въ уголъ между стѣной и обложеннымъ плитами входомъ въ подвальную лавочку и, чуть не сбивъ съ ногъ Ивана Ѳеогностовича, понесся черезъ улицу, причемъ едва не попалъ подъ карету и, споткнувшись, уже на четверенькахъ вылетѣлъ на противоположный тротуаръ. Быстро вскочивъ на ноги, онъ ринулся въ толпу, протиснулся въ середину, хватилъ два, три раза кого-то по спинѣ, жулика или посторонняго онъ самъ не зналъ, и получилъ на свой пай двѣ, три затрещины, предназначавшіяся, надо думать, тому же жулику. Для успокоенія возмущенныхъ дикой сценой самоуправства читательницъ прибавимъ, что жуликъ оказался человѣкомъ въ такихъ передрягахъ опытнымъ, а потому послѣ двухъ, трехъ тумаковъ, палъ на колѣна и затѣмъ благополучно пробрался ползкомъ между ногами толпы, предоставивъ ей учить другъ друга и сохранивъ на память стащенную подошву.

Совершивъ подвигъ, мальчишка, съ раскраснѣвшимся и сіяющимъ отъ удовольствія лицомъ, перебѣжалъ улицу и, подхвативъ судки, хотѣлъ было направиться по своему дѣлу, какъ почувствовалъ, что кто-то крѣпко держитъ его за воротъ.

— Ты, что это дѣлаешь, а? грозно спросилъ его Иванъ Ѳеогностовичъ.

— А тебѣ что за дѣло? дерзко огрызнулся мальчишка.

— Что мнѣ за дѣло, а? Ты чуть меня было съ ногъ не сбилъ, а мнѣ дѣла нѣтъ? И ты еще грубить смѣешь?

— Ничѣмъ я не грублю…

— Молчать! Съ тобой баринъ разговариваетъ, а ты смѣешь ему ты говорить? Погоди, вотъ я тебя городовому отдамъ. Что?

Мальчишка молчалъ.

— То-то! Тебя, негодяй, за дѣломъ послали, а ты что дѣлалъ?

— Да жулика жь учили, пытался было оправдаться мальчишка.

— Жулика учили? А тебѣ что за дѣло? Развѣ тебя съ судками жуликовъ учить послали, а? Иль онъ у тебя укралъ? Да еслибъ и у тебя, такъ самосудъ строго воспрещенъ. Понялъ?

Мальчишка почелъ болѣе удобнымъ не объяснять насколько онъ понятливъ.

— Ты куда, зачѣмъ былъ посланъ?

— Капитану за обѣдомъ.

— За обѣдомъ? А ты судки бросилъ, а самъ драться побѣжалъ. А еслибъ у тебя судки украли, а? Въ чемъ бы ты тогда обѣдъ понесъ? Что жь, отвѣчай: въ чемъ бы ты тогда обѣдъ понесъ?

Мальчишка былъ до нѣмоты пораженъ дальновидными соображеніями Ивана Ѳеогностовича.

— То-то. А капитанъ человѣкъ, поди, старый? Что жь ты молчишь? Иль воды въ ротъ набралъ? а? Отвѣчай же, старикъ?

— Старикъ.

— И, вдобавокъ, привыкъ въ двѣнадцать часовъ обѣдать? а?

— Точно.

— А ты стараго человѣка безъ, обѣда бы оставилъ, а номерная хозяйка — вѣдь ты при нумерахъ живешь?

— Вѣрно, дивясь догадливости Ивана Ѳеогностовича, отвѣчалъ окончательно озадаченный мальчишка.

— Въ какихъ нумерахъ?

— У Мавры Ѳоминичны.

— Ну, а Мавра Ѳоминична, что бы тогда сдѣлала, а? Вихры бы тебѣ надрала, да за судки еще вычла, а потомъ отецъ за твоимъ жалованьемъ пришелъ бы, да такую бы тебѣ порку за судки задалъ…

— Да, полно ужь тебѣ, прервалъ Безпаловъ, — мальчишка и то еле живъ стоитъ?

— Ну, ладно. Видишь, баринъ за тебя проситъ; такъ ужь и быть, ничего Маврѣ Ѳоминичнѣ не скажу. А только помни, что коли ты за дѣломъ посланъ, такъ баловаться не слѣдъ. А жуликовъ учить не твое дѣло, на то судъ есть. Ну, что жь ты стоишь? Ступай; живѣе бѣги, а то капитанъ отощаетъ.

И Иванъ Ѳеогностовичъ выпустилъ изъ рукъ воротъ полушубка. Мальчишка постоялъ въ недоумѣніи, затѣмъ сильно потеръ рукой за воротомъ и проговорилъ: «Ну, и язва жь!.. пробралъ!» И, нахлобучивъ шапченку, степенно пошелъ за капитанскимъ обѣдомъ.

Друзья, продолжая путь, благополучно уже до половины спустились съ губернаторской горки; у Андрея Николаевича уже сталъ разыгрываться аппетитъ.

— Время о menu подумать, сказалъ онъ. — Сегодня среда; не дурно бы раковаго супа, какъ думаешь?

Иванъ Ѳеогностовичъ былъ погруженъ въ задумчивость.

— Что жь, Иванъ Ѳеогностовичъ, на раковый супъ согласенъ? переспросилъ Безпаловъ.

— Какой раковый супъ?

— Среда сегодня…

— Среда? Ахъ, Господи Боже мой! Вотъ спасибо, что напомнилъ. А я, вѣдь, все думалъ, что вторникъ… Невозможно!

— Что невозможно?

— Дѣло у меня, и важное. Ну извини, извини, голубчикъ. Въ другой разъ.

И, наскоро простясь съ пріятелемъ, Иванъ Ѳеогностовичъ вскочилъ на перваго извозчика и покатилъ вверхъ по Тверской. Андрей Николаевичъ былъ ошеломленъ и взбѣшенъ такой неожиданностью. Самъ не зная, что дѣлаетъ, онъ кивнулъ встрѣчному извозчику и приказалъ ему «валять за этимъ бариномъ». Извозчикъ Ивана Ѳеогностовича повернулъ въ первый же переулокъ направо; Андрей Николаевичъ почему-то принялъ такое обстоятельство за чистѣйшій отводъ глазъ и рѣшилъ неутомимо преслѣдовать пріятеля. Нѣсколько успокоясь, онъ подумалъ, что подобная погоня вещь въ высокой степени неделикатная; на бѣду извозчикъ Ивана Ѳеогностовича опять свернулъ въ переулокъ, и Андрей Николаевичъ окончательно уже убѣдился, что это новая военная хитрость.

— Гм., скрыться отъ меня хочетъ; что-то не ладно, — уже съ сердцемъ подумалъ онъ, не принявъ въ соображеніе, что Подлещиковъ врядъ ли догадывается, что его преслѣдуютъ и забывъ, что извозчики любятъ вертѣться безъ толку по переулкамъ и вообще предпочитаютъ кривую линію, какъ не въ примѣръ болѣе короткую, прямой, хотя самъ нерѣдко обличалъ ихъ по этому поводу въ незнаніи геометріи.

Быть можетъ, Андрей Николаевичъ и отдумалъ бы, наконецъ, гнаться за пріятелемъ, но судьба, какъ нарочно, подзадоривала его ретивость, устроивая ему разнообразныя препятствія, то въ видѣ растянувшагося обоза, то въ видѣ мальчишекъ, катившихъ бочку на двухколесномъ лоткѣ, то въ видѣ бабы, занятой среди улицы интимною бесѣдой съ блюстителемъ порядка. Андрею Николаевичу приходилось, такимъ образомъ, думать не о деликатности, а объ устраненіи помѣхъ; притомъ извозчикъ Ивана Ѳеогностовича продолжалъ вертѣться по переулкамъ.

На Страстномъ бульварѣ стало просторнѣе и Андрей Николаевичъ снова усомнился въ правильности своего поступка.

— Неловко, право неловко, разсуждалъ онъ. — Еще оглянется, замѣтитъ… что я ему скажу?.. Да за такое… обругаетъ всеконечно. Даже и вздуть не грѣхъ; я, то крайней мѣрѣ, вздулъ бы, — съ увѣренностью рѣшилъ Андрей Николаевичъ.

И въ благомъ порывѣ онъ, хотѣлъ было приказать извозчику повернуть, какъ тутъ же, при сильномъ толчкѣ пролетки, вдругъ вспомнилъ объ отвращеніи Агаѳона къ юбченкамъ и чепчишкамъ.

— Э, э! сразу догадался Андрей Николаевичъ. — Вотъ оно въ чемъ дѣло. Тутъ явно или женитьба, или любовная интрижка… А вотъ поглядимъ, поглядимъ, уже потирая руки, продолжалъ Безпаловъ, — если не оглянется, значитъ влюбленъ. Къ предмету стремится, тутъ не до оглядки! Дѣло знакомое.

И Андрей Николаевичъ пустился въ мечтать насчетъ влюбленности своего друга.

— Э, да гдѣ жь нашъ баринъ? спросилъ онъ извозчика, очнувшись отъ размышленій.

— Въ Каретный рядъ сейчасъ повернули.

— Валяй же скорѣе, не то упустимъ; особенно какъ опять по проулкамъ вилять начнутъ.

Извозчикъ Андрея Николаевича пріударилъ. Вдругъ съ угла сорвался другой, спѣша занять только-что опроставшееся, еще теплое мѣсто, гдѣ счастливый собратъ у него на глазахъ посадилъ сѣдока; онъ летѣлъ, какъ изступленный, устремивъ обезумѣвшія очи на вожделѣнную точку, и такъ ловко задѣлъ за заднее колесо, что чуть не вывалилъ Андрея Николаевича.

— У, чортъ, лѣшій! Глаза-то, видно, въ кабакѣ заложилъ! закричалъ Безналовскій извозчикъ.

— А ты что не по своей сторонѣ ѣдешь? А еще съ толстымъ бариномъ! укоризненно возразилъ встрѣчный.

— А гдѣ жь нашъ баринъ? Вотъ и потеряли! съ отчаяніемъ вскричалъ Андрей Николаевичъ.

— Ничего, нагонимъ! увѣренно отвѣчалъ извозчикъ.

И не нагнали бы, еслибъ Андрей Николаевичъ, благодаря геніальной сообразительности, не догадался заглянуть въ первый же переулокъ: тутъ у подъѣзда угольнаго дома его другъ расплачивался съ возницей.

II. Приключенія на лѣстницѣ и ихъ послѣдствія.

Не суй свой носъ, куда не слѣдъ, — Таковъ всегдашній мой совѣтъ. Дѣтская книжка.

Андрей Николаевичъ вошелъ въ подъѣздъ. Домъ былъ каменный, трехъ-этажный. Швейцара, по московскому обычаю, не полагалось. Было несомнѣнно, что Иванъ Ѳеогностовичъ находился въ этомъ домѣ; но такое знаніе ничего не объясняло. Андрей Николаевичъ рѣшился произвести строгое изысканіе. Онъ, благодаря живому воображенію, подобно многимъ художникамъ, обладалъ способностями по сыскной или слѣдственной части и любилъ ими тщеславиться.

Въ первомъ этажѣ была всего одна дверь; чуть ли не на аршинной мѣдной, до нестерпимаго блеска вычищенной доскѣ, стояло огромными буквами: Израиль Іосифовичъ Хапкинъ, помощникъ присяжнаго повѣреннаго.

Человѣкъ съ обыкновенными способностями, конечно, предположилъ бы, что Иванъ Ѳеогностовичъ, какъ нотаріусъ, имѣетъ дѣло къ этому адвокату. Но критическій анализъ доложилъ Андрею Николаевичу, что это невозможно. Что за дѣло въ табельный день! Притомъ, будь у Ивана Ѳеогностовича дѣйствительно дѣло сегодня, онъ, какъ человѣкъ точный и осмотрительный, никоимъ бы образомъ не забылъ, что нынче среда и на прямки бы отказался отъ завтрака; Андрею Николаевичу прекрасно было извѣстно, что его пріятель каждое утро раньше всего, даже раньше чаепитія справлялся съ записною книжкой и неукоснительно слѣдовалъ въ теченіе дня ея указаніямъ.

Нѣтъ, Агаѳонъ правъ. Суть въ какомъ-нибудь чепчишкѣ, или въ какой-нибудь юбченкѣ. Но развѣ не могъ Иванъ Ѳеогностовичъ именно ради одной изъ названныхъ принадлежностей дамскаго туалета отправиться къ Хапкину?

Творческая мечта подсказала Андрею Николаевичу множество возможностей въ данномъ направленіи. Почему у Хапкина не могло быть хорошенькой жены, за которой пріударилъ Иванъ Ѳеогностовичъ? Онъ могъ спѣшить на свиданіе именно потому, что только-что узналъ, что Израиль вчера вечеромъ, или даже нынче утромъ уѣхалъ въ Петербургъ или въ провинцію для защиты кляузнаго дѣла. Наконецъ, развѣ у Израиля не можетъ быть сестры, или свояченицы, на которой вздумалъ жениться Иванъ Ѳеогностовичъ? Вѣдь жидовочки бываютъ прехорошенькія, и не Ивана Ѳеогностовича съ ума сведутъ! Конечно, очаровательную Еврейку придется окрестить… Андрей Николаевичъ не безъ удовольствія воспроизвелъ въ легкомъ наброскѣ обрядъ крещенія, причемъ онъ самъ являлся въ качествѣ воспріемника. Заманчиво, чортъ возьми! Вѣдь не всякому удается увидать до вѣнца чужую невѣсту въ «рѣшительномъ безбѣльѣ», какъ говорятъ образованные охотнорядцы! Андрей Николаевичъ готовъ былъ уже вообранить, какъ во время крестинъ онъ влюбляется въ прелестную Хайку, или Ривку; какъ затѣмъ хлопочетъ и послѣ долгихъ трудовъ добивается наконецъ двойнаго развода, и вдругъ всплываетъ забытое препятствіе: воспріемнику воспрещается жениться на крестной дочери. Положеніе трагическое!..

«И все глупости! И ни въ какую жидовку ты не влюбишься. И притомъ, хоть бы ты распрокрестнымъ былъ, никто тебѣ не дозволитъ видѣть ее въ „безбѣльѣ“, нежданно доложилъ критическій анализъ, и Андрей Николаевичъ не безъ вздоха о разрушенной мечтѣ поднялся во второй этажъ.

Тутъ были три двери. Первая, правая, обитая клеенкой, не отвѣчала на вопросъ, кто за ней живетъ, хотя достаточное количество сиротливо-торчавшихъ въ обивкѣ гвоздиковъ съ оборванными уголками карточекъ и свидѣтельствовало, что въ квартирѣ жильцы были перемѣнные.

— Онъ здѣсь! по наитію, какъ бы прозрѣвая сквозь дверь и стѣну, почти вслухъ воскликнулъ Андрей Николаевичъ и даже указалъ пальцемъ на дверь. — Но почему „онъ тутъ“, прорицатель и самъ не зналъ, а потому направился къ слѣдующей двери. Прочтя на дощечкѣ „Eduard Berkelstein“, Андрей Николаевичъ съ презрѣніемъ прошелъ мимо, зная отвращеніе своего друга не только къ Нѣмцамъ, но даже къ Нѣмкамъ, по крайности безукоризненнаго поведенія.

За третьею дверью жилъ Владиміръ Романовичъ Сосулькинъ. Что же могла подсказать Андрею Николаевичу самая пылкая творческая мечта, кромѣ того, что онъ уже нерегрезилъ предъ дверью Израиля Іосифовича? Вдобавокъ, мечта уже не могла быть столь заманчива въ виду того, что m-lle Сосулькину никакъ не приходилось воспринимать отъ купели.

Андрей Николаевичъ поднялся въ третій этажъ. Тамъ оказалось цѣлыхъ четыре двери. На первой стояло

Марія Петровна

Адается

портниха

са сталомъ или безонава

Первая и третья строка были отпечатаны крупнымъ шрифтомъ на бѣлой бумагѣ; вторая и четвертая начертаны карандашомъ и робкою женскою рукой.

— Гм… сказалъ Андрей Николаевичъ и, сжавъ губы, покрутилъ головой.

Благодаря Марьѣ Петровнѣ творческая мечта опять разгулялась; но вскорѣ была разрушена до основанія критическимъ анализомъ. Конечно, Марья Петровна могла быть любовницей, или содержанкой Ивана Ѳеогностовича, но могла и не быть; далѣе, печатная на двери вывѣска какъ бы указывала на близость Марьи Петровны къ какому-нибудь, если не содержателю типографіи, то все же къ метранпажу, или, по меньшей мѣрѣ, къ наборщику.

„Однако, — совѣстливо подумалъ Андрей Николаевичъ, — по какому праву я заподозриваю особу, вполнѣ мнѣ неизвѣстную, въ связяхъ, которыя даже самые легкомысленные прокуроры изъ правовѣдовъ — правда, исключительно въ судебныхъ засѣданіяхъ — считаютъ беззаконными? Быть-можетъ, Марья Петровна — само воплощенное цѣломудріе? Наконецъ, почему метранпажъ или наборщикъ не могутъ быть просто ея жильцами? Далѣе, — продолжалъ свой докладъ критическій анализъ, — Иванъ Ѳеогностовичъ, какъ человѣкъ щепетильный и скрытный, ужь, конечно, не позволилъ бы своей любовницѣ держать жильцовъ изъ опасенія, что чрезъ нихъ о немъ пройдетъ дурной слухъ.

Андрей Николаевичъ перешелъ во второй двери; юна ничего изъ себя не представляла: дверь, какъ дверь, — нѣмая, гладкая, безо всякихъ примѣтъ, ничѣмъ не возбуждающая мечтательности. Стоявшій надъ нею А“ 6 также ничего не говорилъ воображенію. Слѣдующая была болѣе замѣчательна; она была обита клеенкой, поверхъ которой вдобавокъ, ради крѣпости, были прибиты ремни по образцу андреевскаго креста. Не взирая на такую заботливость о прочности, клеенка внизу лѣвой половины была оборвана на значительное пространство, и изъ подъ нея неприглядно лѣзла размочалившаяся рогожа. Въ другое время Андрей Николаевичъ не приминулъ бы помечтать при какихъ именно обстоятельствахъ была оборвана клеенка и почему доселѣ не прибита, — но нынче пропустилъ мимо такія мелочи. Впрочемъ, отъ его вниманія не ускользнула надпись, сдѣланная мѣломъ и почеркомъ, извѣстнымъ подъ именемъ лавочницкаго, а именно: ѳатѣ но. 7. Надпись не излишняя въ виду того, что находившійся надъ дверью номеръ былъ замазанъ краской. № 8 былъ столь же безотвѣтенъ, какъ и № 6.

Дойдя до конца лѣстничной площадки, Андрей Николаевичъ усмотрѣлъ въ выступѣ стѣны еще дверь, некрашенную, въ одинъ щитъ, и ведшую очевидно на чердакъ. Хотя было мало вѣроятія, что Иванъ Ѳеогностовичъ, какъ преступникъ, бѣгущій отъ правосудія, спрятался на чердакѣ, тѣмъ не менѣе Андрей Николаевичъ полюбопытствовалъ заглянуть за некрашенную дверь, какъ порой сбитый съ толку слѣдователь суетъ носъ въ такіе уголки, гдѣ онъ твердо увѣренъ, что преступника не имѣется.

Дверь была не заперта; за ней оказалась деревянная лѣстница. Андрей Николаевичъ поднялся на нѣсколько ступенекъ; въ это время дверь, ходившая на блокѣ, захлопнулась за нимъ, и нашъ слѣдователь остановился въ совершенной темнотѣ какъ разъ въ томъ мѣстѣ, гдѣ лѣстница дѣлала колѣно. Онъ протянулъ руки, чтобы нащупать перила, но ихъ не оказалось. Положеніе критическое; того гляди оступишься и расквасишь носъ. Андрей Николаевичъ сталъ шарить въ карманѣ пальто, нѣтъ ли спичекъ? Не найдя тамъ, онъ полѣзъ въ брюки; вынимая изъ лѣваго кармана спички, онъ почувствовалъ, что у него подъ пальцами зашуршала бумажка и затѣмъ ему показалось, будто она упала на полъ; Андрей Николаевичъ испугался, подумавъ, что выронилъ пятьдесятъ рублей. Отъ волненія онъ уронилъ коробку со спичками и, стараясь поднять ее, потерялъ равновѣсіе, оступился со ступеньки и наступилъ на что-то мягкое, мгновенно и съ фырканьемъ выскочившее у него изъ-подъ ногъ.

— Ахъ, проклятая кошка! и откуда онѣ только берутся! воскликнулъ Андрей Николаевичъ, чувствуя, что вновь теряетъ равновѣсіе; чтобы не свалиться, онъ поспѣшилъ переставить другую ногу внизъ, и слѣдомъ что-то загрохотало, покатилось и стукнуло о дверь.

— И чортъ ихъ знаетъ, зачѣмъ они вѣчно наставятъ на лѣстницахъ разныхъ кадокъ и боченковъ! съ понятнымъ негодованіемъ подумалъ Андрей Николаевичъ, стукаясь головой о дверь. — Давно бы пора запретить!

Какъ ошпаренный вылетѣлъ онъ вслѣдъ за кошкой на площадку; ему казалось, что сейчасъ изо всѣхъ дверей выскочатъ встревоженные жильцы и набросятся на него, какъ на жулика. Онъ тревожно оглядѣлся и вспыхнулъ, какъ попавшійся школьникъ. Чтобы нѣсколько оправиться, Безпаловъ наклонился надъ перилами, принявъ самую беззаботную позу, и сталъ смотрѣть съ любопытствомъ внизъ, причемъ для приданія себѣ вполнѣ невиннаго вида даже сплюнулъ два раза.

— Андрей Николаевичъ, да это ты? раздался голосъ снизу.

Андрей Николаевичъ узналъ фальцетъ своей жены, Лидіи Антоновны.

— Какъ ты сюда попалъ?

— Сейчасъ, сейчасъ сойду, поспѣшно заговорилъ Андрей Николаевичъ и, спустясь во второй этажъ, спросилъ: — А ты здѣсь зачѣмъ?

— Я была у Бурзуковыхъ.

— У какихъ Бурзуковыхъ?

— Ахъ, Боже мой! точно ты не знаешь Лизы Бурзуковой, моей подруги по школѣ!

— А! долгоносая? Я никакъ и не подозрѣвалъ, что ее зовутъ Бурзуковой.

— Она-то Иванова, а только мать ея за вторымъ была за Бурзуковымъ.

— Вотъ видите! Почемъ же было знать?.. А онѣ здѣсь живутъ?

— Здѣсь. А ты какъ сюда попалъ?

— Я-то? медленно протянулъ Андрей Николаевичъ, какъ бы соображая отвѣтъ. — Вообрази, Лидочка, ѣду я по бульвару, а на встрѣчу Подлещиковъ на лихачѣ летитъ и вдругъ повернулъ въ Каретный. Я ему и машу, и кричу, а онъ не видитъ и не слышитъ. А мнѣ его вотъ какъ нужно, — Андрей Николаевичъ поднесъ ребромъ руку къ горлу, — я даже думалъ заѣхать къ нему. Я въ догонку; вижу, какъ онъ входитъ въ подъѣздъ, и…

— Да онъ у нихъ.

— У кого?

— Ахъ, Господи! непонятный какой! У Бурзуковыхъ.

— Да развѣ онъ съ ними знакомъ?

— Не то, чтобы знакомъ, а только онѣ отдаютъ, знаешь, три комнаты, которыя выходятъ на Каретный, и тамъ у нихъ живетъ актриса, что въ Пьяномъ клубѣ играетъ… Ты еще восхищался ею. Длинная фамилія такая…

— Хотьминская-Горобецъ?

— Ну, да. Такъ у ней. Тебѣ очень его нужно? Хочешь я позвоню, Лиза вызоветъ.

— Нѣтъ, не ловко. Я ея, то-есть Хотьминской, почти не знаю, а онъ такой подозрительный, еще, Богъ-вѣсть, что выдумаетъ, будто я слѣжу за нимъ, или… Ну, да ты его знаешь. А которая ихъ дверь?

— Вотъ эта.

— Эта? не безъ волненія повторилъ Андрей Николаевичъ, дивясь своей вѣщей проницательности.

— Ну, да. Что жь, позвонить? Нѣтъ? Ну, какъ знаешь. А деньги получилъ?

— Разумѣется, отвѣчалъ Андрей Николаевичъ съ такою увѣренностью, какъ будто еще не было случая, чтобъ онъ да не получалъ денегъ.

— Сколько? Двѣсти?

— Разумѣется.

— Такъ дай мнѣ; кстати надо кой-что купить; отсюда и пройду. Ванѣ сапожки надо, да Лидочка совсѣмъ обносилась, надо платьице гимназическое, да еще мамкѣ…

И Лидія Антоновна пустилась въ длинный перечень, что именно и для кого именно надо купить.

— Сколько жь тебѣ? Пятидесяти будетъ?

— О, за глаза.

— А то я боюсь, опять къ Иверской зайдешь, а тамъ у тебя стащатъ.

— Скажите, пожалуйста! обидилась Лидія Антоновна. — Что разъ случилось, такъ будто и опять. Ну, и тогда всего девять рублей; правда, что деньги были нужны.

Андрей Николаевичъ, между тѣмъ, полѣзъ въ лѣвый брючный карманъ за деньгами, но тамъ ихъ не оказалось; вспомнивъ приключеніе на чердачнойлѣстницѣ, онъ было струхнулъ.

— Ну, вотъ Иверской меня коришь, а сколько разъ я говорила тебѣ, Андрюша, чтобы не совалъ денегъ по всѣмъ карманамъ… Что, опять потерялъ?

— Никогда я еще ни копейки не терялъ, прихвастнулъ Андрей Николаевичъ, нащупавъ деньги въ другомъ карманѣ и съ торжествомъ вытаскивая ихъ.

— Какъ же, не терялъ? А тогда, помнишь, двадцать два рубля съ чѣмъ-то…

Андрей Николаевичъ прикусилъ языкъ. Дѣйствительно, однажды онъ прозавтракалъ съ пріятелями сказанную сумму и, не желая сознаться женѣ въ растратѣ, солгалъ, будто потерялъ какимъ-то необъяснимымъ случаемъ. Справедливость заставляетъ прибавить, что и сейчасъ отданные супругѣ пятьдесятъ были нарочито припрятаны изъ заработка въ карманъ на завтракъ съ пріятелями. Тутъ, впрочемъ, Андрей Николаевичъ выказалъ необычайную предусмотрительность: оставь онъ пятьдесятъ рублей въ бумажникѣ и не застань Ивана. Ѳеогностовича дома, то, воротясь къ себѣ, конечно, по разсѣянности отдалъ бы бумажникъ со всѣми деньгами Лидіи Антоновнѣ, и тогда на долго бы пришлось проститься со встряской души и тѣла. Притомъ, нахожденіе денегъ въ брючныхъ карманахъ доставило случай лишній разъ укорить Лидію Антоновну иверскими жуликами, а такія шпильки, какъ извѣстно, составляютъ одно изъ самыхъ пріятныхъ развлеченій семейной жизни.

— Ну, такъ я пойду. А ты домой?

— Куда же, какъ не домой. Я всегда домой.

— А Богъ тебя знаетъ. Попадется по дорогѣ пріятель, съ нимъ до поздней ночи въ трактирѣ и прображничаешь.

Андрей Николаевичъ почелъ за лучшее не возражать.

— А если домой, такъ заѣзжай…

И Лидія Антоновна поручила ему сдѣлать кой-какія хозяйственныя закупки.

Андрей Николаевичъ, сѣвъ на извозчика, почувствовалъ какое-то отупѣніе. Неудача съ завтракомъ, неудача преслѣдованія и слѣдствія и особенно извѣстіе, что Иванъ Ѳеогностовичъ бросилъ его ради свиданія съ актрисой, подѣйствовали на него удручающимъ образомъ. Вотъ если бы Иванъ Ѳеогностовичъ оказался просто у Бурзуковыхъ и можно было бы предположить, что онъ влюбился въ длинноносую Лизу, то несомнѣно такое обстоятельство доставило бы немалое удовольствіе Андрею Николаевичу. Но Хотьминская-Горобецъ! Она такая хорошенькая! Самъ Андрей Николаевичъ выразился однажды, что она „сюжетецъ весьма невредный“, что означало высокую хвалу. Личико Хотьминской такъ и блеснуло у него передъ глазами. Такое бѣленькое и румяненькое, точно у куколки! И какія бровки! И глаза у нея хорошенькіе, кругленькіе, какъ у совушки. Стой, а кто-бишь совоокая? Да, Аѳина-Паллада, Гера — та волоокая. Гм… Аѳина-то умная была, а Хотьминская… Впрочемъ, это деталь, какъ говорилъ поручикъ. Все жь глазки прехорошенькіе, и мило она ихъ щуритъ, и при этомъ показываетъ свои жемчужные, ровненькіе, какъ на подборъ, зубки! Какъ прелестно, съ такимъ именно выраженіемъ она произнесла: „Что-съ?“ въ комедіи… Андрей Николаевичъ забылъ въ какой именно комедіи, да и вспоминать-то не хотѣлъ.

Предположить, что пріятель влюбился въ такую прелесть, было уже непріятно для Андрея Николаевича; но узнать, что онъ, безъ его вѣдома, сблизился съ нею на столько, что она, она сама пригласила его къ себѣ, положимъ, на кофей или на завтракъ, было просто нестерпимо. „Впрочемъ, куда ему; развѣ онъ съумѣетъ кого-нибудь влюбить въ себя!“

И Андрей Николаевичъ рѣшилъ, что пріятель отправился къ Хотьминской-Горобецъ просто по дѣлу, — мало ли по какому! Можетъ быть, одинъ изъ обожателей поднесъ ей недвижимость и надо совершить купчую, или наконецъ просроченный вексель… Актрисы нето что художники, векселей не боятся. Критическій анализъ еще недавно докладывавшій ему, что Иванъ Ѳеогностовичъ человѣкъ точный и осмотрительный и не можетъ забыть, куда и въ которомъ часу ему надо ѣхать по дѣлу, на сей разъ молчалъ. Критическій анализъ бываетъ порой подловатъ, какъ и творческая мечта, впрочемъ.