Новая барышня (Аверкиев) — ДО

НОВАЯ БАРЫШНЯ

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ПОВѢСТЬ

Ça tourne, tourne, tourne, Ça danse, danse, danse. La Vie Parisienne.

I.

Иванъ Васильевичъ стоя у стола, съ ополоснутымъ чайникомъ въ лѣвой рукѣ, пальцами правой готовился повернуть кранъ лишь закипитъ сильно шумѣвшій самоваръ. Какъ ни пристально глядѣлъ онъ на черту между крышкой и кузовомъ самовара, по нѣкоторому напряженію шейныхъ мышцъ можно было догадаться что Иванъ Васильевичу ужасно хочется повернуть голову направо. Тамъ, направо, за дверью, слышались всплески, бульбульканья, легкія пофыркиванья и иные звуки производимые человѣчествомъ при умываньи. Но вотъ паръ повалилъ, и кипящая струя обварила душистый чай.

— Да скоро ли ты, Всеволодъ? закричалъ Иванъ Васильевичъ, спѣшно прикрывая чайникъ полотенцемъ и оборачиваясь направо.

— Сейчасъ, дядя, сейчасъ, отвѣчалъ молодой и звонкій голосъ, и слѣдомъ послышалось усиленное плесканье и полосканье.

Черезъ минуту вошелъ бѣлокурый, лѣтъ двадцати трехъ человѣкъ, въ военномъ пальто накинутомъ поверхъ бѣлья.

— Ну, здравствуй еще разъ, сказалъ дядя цѣлуя племянника. — Постой же, покажись, давеча я не успѣлъ разглядѣть тебя.

Иванъ Васильевичъ усѣлся въ кресло, и взявъ за руки и доставивъ предъ собою племянника, сталъ смотрѣть на него съ полудобродушною, полунасмѣшливою улыбкой.

— Ничего, молодцомъ, одобрилъ онъ.

Всеволодъ дѣйствительно глядѣлъ молодцомъ. Средній ростъ, крѣпкія плечи, высокая грудь — словомъ, и ладно скроенъ, и крѣпко сшитъ. Лицо у молодаго человѣка было также славное, открытое, хотя быть-можетъ нѣсколько плоское; молодые усы обѣщали быть молодецкими; изсѣра-голубые глаза глядѣли на дядю прямо, незастѣнчиво, любовно и, казалось, не умѣли лгать.

— Ну, теперь садись, станемъ чай пить, сказалъ Иванъ Васильевичъ, опуская руки племянника.

Племянникъ давно усѣлся, а дядя и не думалъ наливать чаѣ: онъ сидѣлъ опустя голову, и его насмѣшливое лицо отуманилось. О чемъ задумался Иванъ Васильевичъ? Быть-можетъ, ему припомнилось что давно, лѣтъ десять назадъ, онъ былъ самъ почти также молодъ и глядѣлъ такимъ же молодцомъ, а теперь… И на мигъ ему не повѣрилось что предъ нимъ тотъ самый Всеволодъ кто казалось еще такъ недавно, чуть не вчера, прибѣгалъ къ нему по субботамъ изъ школы.

— А про чай-то я и забылъ, опомнился Иванъ Васильевичъ. — Ну, какъ тебѣ живется тамъ въ Хохландіи? сиротъ онъ обычнымъ, нѣсколько насмѣшливымъ тономъ.

— Помаленьку.

— Кутите?

— Случается.

— И часто случается?

— Не скажу.

— Что жь вы дѣлаете? Вѣдь скука!

— Что и всѣ.

— А соберетесь межь собой?

— Сидимъ, болтаемъ, пьемъ чай; найдется что интересное, читаемъ вслухъ; кто умѣетъ, рисуетъ, или бренчитъ на фортепіано....

— Нравы перемѣнчивы, не безъ грусти замѣтилъ Иванъ Васильевичъ. — Волочитесь, по крайней мѣрѣ?

— Не безъ того.

— Я и забылъ: хохлушки прехорошенькія.

— И прегрязныя.

— Ты, я вижу, философъ, махнулъ дядя на племянника рукой, и потомъ: — Ты надолго въ Питеръ?

— Отпускъ взялъ на двадцать восемь дней.

— А потомъ заболѣешь?

— Какъ случится.

— У меня докторъ пріятель, замѣть. Ну, что жь ты, деньжонокъ скопилъ и думаешь имъ протереть глаза?.... Фу, я и забылъ что вы всѣ тамъ въ провинціи подѣлались философами… Но шутки въ сторону. За барынькой какой что ль примчался?

Племянникъ улыбнулся и отрицательно покачалъ головой.

— И не стоитъ. Здѣсь выборъ богаче и разнообразнѣе. Я не въ обиду тебѣ говорю. Богаче для обоихъ: и для кавалеристовъ, и для дамъ. Хочешь, познакомлю?…

Всеволодъ повторилъ прежнее движеніе.

— Или… или… съ нѣкоторымъ сомнѣніемъ и слегка прикусывая усы пробурчалъ дядя, — или завелась любовишка въ серіозъ?

Племянникъ нѣсколько смутился.

— Это… началъ онъ, и не кончилъ.

— Гм, проворчалъ дядя, видимо недовольный отвѣтомъ племянника. — Это… это твой секретъ?

— Да, съ особою твердостью проговорилъ молодой человѣкъ.

— Гм! Что жь ты не пьешь?… Чай простылъ.

И Иванъ Васильевичъ заговорилъ о разныхъ разностяхъ, не интересныхъ для постороннихъ.

II.

Иванъ Васильевичу Драгомилову было близь сорока, если не всѣ сорокъ. Никто меньше Иванъ Васильевича не говорилъ о личныхъ дѣлахъ, прошлыхъ, настоящихъ и будущихъ. Ему пришлось рано начать самостоятельную жизнь и при обстоятельствахъ далеко не благопріятныхъ; ради небольшаго, но вѣрнаго куска хлѣба, онъ прямо со школьной скамьи пересѣлъ на канцелярскій стулъ; мечтать и, какъ принято выражаться, сочувствовать отъ дѣлать-нечего всему истинно доброму и прекрасному было ему рѣшительно некогда; притомъ, будучи въ изрядной мѣрѣ надѣленъ отъ природы такъ-называемымъ здравымъ смысломъ, онъ старался глядѣть не выше глазъ. Его долго мучалъ недостатокъ или, вѣрнѣе, неоконченность образованія; поспорившись и поокрѣпнувъ на службѣ, онъ сталъ, въ качествѣ вольнослушателя, посѣщать университетскія лекціи, и получивъ ученую степень кандидата правъ рѣшилъ про себя что это вовсе не такая мудреная штука какъ ему казалось.

Еще менѣе чѣмъ о личныхъ дѣлахъ, Иванъ Васильевичъ распространялся о своихъ мнѣніяхъ и убѣжденіяхъ; явленіе странное въ Петербургѣ, гдѣ всѣ толкуютъ о святости своихъ убѣжденій и неизмѣнности своихъ мнѣній. Иванъ Васильевичъ былъ далеко не глупъ и могъ бы при случаѣ высказать дѣльное и умное замѣчаніе, но когда его приглашали принять ту или иную сторону въ мнимо-ученомъ или quasi-политическомъ спорѣ, онъ поворачивалъ на шутку. Имѣя не рѣдкую надобность въ такомъ маневрѣ, онъ выработалъ себѣ особую манеру говорить: въ его рѣчи постоянно и неизмѣнно звучала полунасмѣшливая, полушутливая нотка. Онъ очень ловко пользовался этою манерой, и при ея помощи порою въ глаза высказывалъ истины довольно горькія. Тѣ кому онѣ высказывались, улыбались и принимали его слова въ шутку. Вздумай кто обидѣться, ему сказали бы: «Полноте, развѣ вы не знаете Иванъ Васильича: онъ всегда такой! И обиженные утѣшались, и въ свою очередь повторяли новообиженымъ, молъ Иванъ Васильичъ такой. А какой такой, о томъ никто не заботился.

У Драгомилова была пропасть знакомыхъ, самыхъ разнообразныхъ. Всюду гдѣ собирается праздный людъ, какъ-то въ клубахъ, на первыхъ представленіяхъ русскихъ и французскихъ піесъ, въ маскарадахъ, въ Павловскѣ, на „минеряшкахъ“ и еще не знаю гдѣ, Иванъ Васильевичъ бывалъ непремѣннымъ членомъ и только и дѣлалъ что раскланивался, а замѣтьте, чаще какъ человѣкъ въ комъ заискиваютъ, чѣмъ какъ человѣкъ въ другихъ заискивающій. Несмотря на такое обиліе поклоновъ, у Драгомилова не было ни одного друга. Кто считалъ его своимъ пріятелемъ, обладалъ значительнымъ запасомъ простодушія. Онъ былъ вообще не высокаго мнѣнія о своихъ знакомыхъ, и чѣмъ серіознѣе, казалось, были ихъ рѣчи, тѣмъ скептичнѣе онъ къ нимъ относился. Но странное дѣло! какъ ни презрительно мыслилъ онъ о людяхъ, ему желалось играть межь ними видную роль, быть для нихъ необходимымъ услужникомъ и совѣтчикомъ. Для этого онъ обладалъ значительными талантами: онъ умѣлъ „соорудить веселенькій пикничокъ“, гдѣ всѣ чувствовали себя какъ дома; онъ мастеръ былъ устраивать домашніе, клубные и благородные спектакли, гдѣ дамы не становилась непримиримыми врагами изъ-за распредѣленія ролей; онъ гордился званіемъ старшины клуба; онъ отчасти даже бахвалился своею способностью улаживать мелкія дѣлишки и давать дѣловые совѣты; болѣе, онъ не могъ вообразить себя внѣ круга этой мелочной извѣстности.

Иванъ Васильевичъ былъ холостъ и, сколько извѣстно, никогда никому не дѣлалъ предложенія. Физіономія его кухарки Пелагеи, любившей отзываться на уменьшительное Полина, доказывала самымъ неоспоримымъ образомъ что у него нѣтъ привычки свойственной многимъ старымъ холостякамъ. Драгомилова многіе считали богатымъ человѣкомъ, и даже шла молва будто онъ недавно (въ теченіе десяти лѣтъ постоянно говорили: недавно) получилъ большое наслѣдство, но его скромная квартира въ три комнаты, окнами во дворъ и объ одной лѣстницѣ, и ея далеко не роскошное убранство свидѣтельствовали о противномъ, и если онъ когда и получилъ наслѣдство, то никакъ не свыше десяти тысячъ. Нельзя впрочемъ сказать чтобъ онъ нуждался. Дѣло въ томъ что онъ служилъ, давно и хорошо служилъ, о чемъ свидѣтельствовала розетка разноцвѣтныхъ ленточекъ во фрачной петлицѣ, а на службѣ, какъ вездѣ, деньги достаются трудно только въ самомъ низу.

Этотъ очеркъ характера дополнимъ чертами физическими. Драгомиловъ былъ средняго роста, и корпусъ его обладалъ достаточною склонностью къ полнотѣ; онъ носилъ славные, нѣкогда черные какъ смоль (онъ красилъ ихъ свѣчною копотью) усы, нынѣ находившіеся въ нѣкоторомъ загонѣ; его каштановые волосы въ значительной степени порѣдѣли и побѣлѣли на вискахъ; лицо у него было правильное и довольно пріятное; буроватые глаза старались глядѣть насмѣшливо, даже лукаво; губы не иначе складывались какъ въ ироническую улыбку. Одѣвался Иванъ Васильевичъ весьма просто, безъ малѣйшаго поползновенія на франтовство; онъ скорѣе былъ не прочь похвастать нѣкоторою небрежностью костюма; въ большую публику онъ чаще являлся во фракѣ, по причинѣ ли вышеупомянутой петлички или по иной, неизвѣстно.

III.

Лѣтъ десять до начала настоящей повѣсти, и двѣнадцать-тринадцать до минуты какъ мнѣ вздумалось разказать ее, у Иванъ Васильевича нежданно-негаданно проявился родственникъ, и родственникъ довольно близкій.

— Я вамъ, выходитъ, троюродный и даже можно сказать почти-что двоюродный, заключилъ онъ сочтясь родствомъ.

Лука Лукичъ Драгомиловъ, почти-что двоюродный тожь, былъ средней руки степной помѣщикъ, скопидомъ и кулакъ, вдовецъ, великій любитель женскаго пола и не дуракъ выпить. Не откладывая въ долгій ящикъ и приговаривая чуть не на каждомъ словѣ „выходитъ“ и „и даже просто можно сказать“, новоявленный родственникъ повѣдалъ любезному братцу о горѣ заставившемъ его покинуть родныя палестины и на старости „выходитъ“ лѣтъ тащиться въ Питеръ. Горе состояло въ необходимости пристроить сына Всеволода, тринадцатилѣтняго недоросля. По словамъ огорченнаго папеньки, учителя у сына были кажись все дѣльные, но ученье что-то не спорилось. Первый учитель былъ умнѣйшая „выходитъ“ голова и „даже просто можно сказать“ проходилъ со Всеволодомъ въ часъ чего иной и въ годъ не пройдетъ, но къ сожалѣнію зашибался чаркой, и какъ ни не хотѣлось, послѣ трехлѣтняго терпѣнія пришлось отказать ему. Другой былъ не такъ уменъ, но за то „выходитъ“ вздумалъ завести шашни съ родною племянницей самого Луки Лукача, некрасивою старою дѣвкой, и пришлось его выгнать въ три шеи и „даже просто можно сказать“ отодрать на конюшнѣ. Вдобавокъ сосѣди натолковали что нынче и въ военной службѣ безъ науки ничего не подѣлаешь. На спросъ Иванъ Васильевича, что жъ молъ вы намѣрены дѣлать съ сыномъ, родитель отвѣчалъ что ему „выходитъ“ многіе совѣтовали отдать его въ пансіонъ лучше котораго и требовать нельзя: выучивались ли тамъ мальчики, и чему и какъ — про то Богъ вѣсть, но несомнѣнно что всѣ они исправно выдерживали требуемый экзаменъ.

Къ Иванъ Васильевичу у Луки Лукача была особая просьба: брать къ себѣ Всеволода по праздникамъ и по родственному присматривать чтобы мальчикъ не слишкомъ баловался. Родитель предлагалъ даже вознагражденіе, отъ чего Иванъ Васильевичъ всемѣрно отказался, прибавивъ что Лука Лукичъ можетъ присылать сыну на пряники.

Послѣ отъѣзда родителя, Иванъ Васильевичъ почувствовалъ что взялъ на себя нѣкотораго рода обузу. Онъ спросилъ себя что заставило его не подумавъ согласиться на просьбу почти-что двоюроднаго? Оказалось, ему стало жаль мальчика, осужденнаго, не прими онъ въ немъ участія, на полное одиночество въ Петербургѣ, что, пожалуй, хуже всякаго иного одиночества. Мальчикъ, вдобавокъ, сразу понравился дядѣ: было въ немъ что-то простое, невинно-дѣтское, нетронутое, ясное, какъ его изсѣра голубые глаза, и необыкновенно привлекательное. Всеволода нельзя было назвать глупымъ, весьма напротивъ, но до тринадцати лѣтъ голова его ни мало не была пріучена къ умственной работѣ. На умѣ у него были проказы и шалости, и шалости самыя ребяческія; сердце у него было золотое.

Время шло, и прошло его три года. Дядя, все надѣявшійся что племянникъ съ лѣтами выравняется, началъ призадумываться. Всеволодъ не выравнивался. Онъ попрежнему оставался мальчикомъ, попрежнему ребячился, и ученье попрежнему не шло ему на умъ. Лѣтомъ, на дачѣ, Иванъ Васильевичъ чуть не ежедневно могъ утѣшаться проказами Всеволода. Сегодня онъ вырывалъ кухаркѣ зубъ клещами; на завтра, бродя ночью, завернутый въ простыню, по саду, казался покойникомъ сосѣдкѣ справа, страдавшей безсонницей; послѣ завтра онъ до колотья заставлялъ хохотать дядю разказомъ какъ напугалъ барышень, сосѣдокъ слѣва. Придя къ нимъ, онъ объявилъ что у него полонъ ротъ пороху, и стоитъ де ему надѣть на нижній зубъ пистонъ, да хорошенько прищелкнуть сверху, и трахъ! черепъ разлетится на тысячу кусочковъ. И, вынувъ изъ кармана пистонъ, онъ надѣвалъ его на зубъ: барышни пищали и чуть не на колѣняхъ умоляли его пощадить себя и ихъ.

Въ одинъ прекрасный вечеръ, возвратясь домой, Иванъ Васильевичъ почувствовалъ какой-то дымъ и странный запахъ: смѣсь табаку съ чѣмъ-то въ родѣ пороха.

— Что за дымъ? не горитъ ли что? спросилъ онъ Пелагею.

— Ишь ты, и въ самъ-дѣлѣ гораздо пахнетъ! отвѣчала Полина, только теперь расчухавъ дымъ своимъ толстымъ носомъ.

Драгомиловъ поспѣшно прошелъ въ кабинетъ. Тамъ дымъ былъ гуще и смрадъ сильнѣе. На диванѣ, въ полубезчувственномъ состояніи, съ зеленовато-блѣднымъ лицомъ, лежалъ Всеволодъ.

— Что съ тобою? спросилъ дядя, торопливо подходя къ дивану.

Пепелъ на диванѣ и на платьѣ Всеволода, и окурокъ сигары на полу разрѣшали загадку.

— Попробовалъ покурить? Что жь, вкусно? засмѣялся Иванъ Васильевичъ, и принялся освѣжать комнату и приводить племянника въ надлежащій видъ.

Оправясь, юноша разказалъ что случилось. Онъ добылъ великолѣпныхъ, по его словамъ, бенгальскихъ огней, и задумалъ устроить иллюминацію. Огни горѣли нельзя лучше, но за то весь кабинетъ наполнился дымомъ. Испугавшись что дядя, вернувшись домой, разсердится, Всеволодъ, чтобъ уничтожить вонь, отворилъ было форточку, но дымъ повадилъ изъ нея какъ изъ трубы, и юноша струхнулъ: что какъ съ каланчи замѣтятъ дымъ, да нагрянутъ пожарные? Онъ проворно притворилъ форточку, оставивъ только небольшую щель, и въ нее сталъ гнать дымъ полотенцемъ. Новая бѣда! Размахивая слишкомъ усердно полотенцемъ, онъ задѣлъ за термометръ на письменномъ столѣ и трахнулъ его объ полъ. А дымъ проклятый все столбомъ стоитъ. Всеволодъ, боясь не разбить бы еще чего, придумалъ выбить клинъ клиномъ и закурилъ сигару. Отъ сигары у него закружилась голова, и…

Юноша таково чистосердечно и съ такимъ наивнымъ увлеченіемъ передавалъ и свой восторгъ отъ удачной иллюминаціи, и свои страхи какъ бѣда пошла погонять бѣду что Иванъ Васильевичъ не могъ не улыбнуться нѣсколько разъ въ теченіе разказа.

— Ахъ, Всеволодъ, Всеволодъ! Какой ты еще ребенокъ, а вѣдь тебѣ семнадцатый годъ, пора бы быть посеріознѣе, сказалъ дядя, покачивая головой.

Въ этихъ словахъ звучало такое любовное сокрушеніе что у бѣднаго юноши навернулись слезы. Иванъ Васильевичъ вздумалъ воспользоваться этою минутой чтобы потолковать съ племянникомъ.

— Ахъ, дядя, я и самъ много разъ хотѣлъ заняться хорошенько! съ наивнымъ отчаяніемъ почти закричалъ юноша въ отвѣтъ на дядины увѣщанія.

— Что жь мѣшаетъ?

— Не умѣю взяться за дѣло.

— А ваши учителя?

— Развѣ они занимаются? Они только для формы ходятъ въ классъ, а сами такія гадости врутъ съ воспитанниками что просто совѣстно слушать, съ негодованіемъ и презрѣніемъ отвѣчалъ юноша.

— А именно? спросилъ дядя, становясь задумчивѣе.

Всеволодъ удовлетворилъ его любопытству. Дѣло въ томъ что содержатель пансіона, лучше котораго и требовать нельзя, мѣтилъ высоко, и его честолюбивою мечтой было поставить свой питомникъ наравнѣ съ тѣми привилегированными заведеніями гдѣ юношамъ, ради отвлеченія ихъ отъ вольнодумства, дозволяются всякія вольности, гдѣ съ пятнадцати лѣтъ они лихо дуютъ водку, не говоря о прочихъ налиткахъ, знаютъ всѣ гривуазныя пѣсенки и всѣхъ гривуазныхъ пѣвицъ, и толкуютъ со своими профессорами о предметахъ кои, если и входятъ отчасти въ программы курсовъ, то развѣ медицинскихъ факультетовъ.

Иванъ Васильевичъ былъ смущенъ откровеніями племянника. Не то чтобъ онъ не слыхалъ о такихъ педагогическихъ мѣрахъ, но доселѣ казались онѣ ему только пищей для сатирическихъ умовъ, или матеріаломъ для обличительныхъ статеекъ. Теперь же дѣло шло о спасеніи племянника. Иванъ Васильевичъ взволновался и понялъ что если онъ кого-нибудь любить, то Всеволода.

„Слава Богу что Всеволодъ до сихъ поръ оставался ребенкомъ!“ прошепталъ про себя Иванъ Васильевичъ, и обратился къ племяннику съ вопросомъ, даетъ ли тотъ честное слово что приложитъ всѣ старанія учиться хорошо, если онъ найдетъ учителя, умнаго и достойнаго всякаго уваженія человѣка.

— Если онъ будетъ такой какъ вы, дядя! съ увлеченіемъ отвѣчалъ Всеволодъ цѣлуя дядю и по-дѣтски прижимаясь къ нему.

Иванъ Васильевичъ въ тотъ же вечеръ написалъ насчетъ Всеволода Лукѣ Лукичу и не дожидаясь отвѣта взялъ племянника изъ пансіона и поселилъ у себя нѣкотораго молодаго ученаго, съ охотою взявшагося обучать Всеволода за тѣ же (весьма значительныя) деньги что платились въ образцовый пансіонъ. Отвѣтъ замедлился, и черезъ шесть недѣль вмѣсто него пришло письмо съ черною печатью, извѣщавшее что Лука Лукичъ волею Божіей скончался скоропостижно отъ апоплексическаго удара, послѣдовавшаго за сытнымъ обѣдомъ (мать Всеволода, какъ замѣчено выше, умерла гораздо раньше). Всеволодъ по закону имѣлъ право выбрать попечителя, и надо ли говорить что выборъ палъ на Ивана Васильевича. Съѣздивъ въ качествѣ попечителя въ имѣнье Всеволода ради устройства дѣлъ, дядюшка убѣдился что у племянничка будетъ отъ пяти до шести тысячъ доходу въ годъ.

Всеволодъ сдержалъ слово, и Иванъ Васильевичъ, воротясь изъ поѣздки, съ удовольствіемъ услышалъ отъ воспитателя объ успѣхахъ племянника. Черезъ полтора года Всеволодъ отлично зналъ все что для экзамена требуется и даже гораздо больше чѣмъ требуется, поступилъ въ юнкера, черезъ положенное время вышелъ въ офицеры и перешелъ на службу и ** уланскій полкъ.

Въ концѣ концовъ, Всеволодъ былъ славнымъ малымъ, на чье слово можно было положиться, любимцемъ товарищей и солдатъ; онъ исправно служилъ, и что главное, любилъ свою службу. У него была что называется цѣльная натура; онъ не придумывалъ заранѣе каково поступитъ въ томъ или иномъ случаѣ, а поступалъ всегда по внушенію сердца, честно и благородно. Лучше его нельзя охарактеризовать какъ слѣдующими прекрасными строками графа А. К. Толстаго, любимыми стихами Всеволода:

Коль любить, такъ безъ разсудку,

Коль грозить, такъ не на шутку,

Коль ругнуть, такъ сгоряча,

Коль рубнуть, такъ ужь сплеча.

Коли спорить, такъ ужь смѣло,

Коль карать, такъ ужь за дѣло,

Коль простить, такъ всей душой,

Коли пиръ, такъ пиръ горой.

IV.

Дядя съ племянникомъ засидѣлись вплоть до завтрака за чайнымъ столомъ. Послѣ завтрака Всеволодъ заторопился одѣваться.

„Къ ней“, подумалъ Иванъ Васильевичъ, почувствовавъ нѣчто въ родѣ ревности. Увидя прифрантившагося племянника, онъ снова не могъ удержаться чтобы не назвать его молодцомъ.

— Ты на весь день?

— Не думаю, не безъ смущенія отвѣчалъ Всеволодъ: ему вдругъ какъ-то совѣстно стало что въ первый же день послѣ болѣе чѣмъ двухлѣтней разлуки, онъ точно хочетъ какъ можно скорѣе отдѣлаться отъ дяди. — А вы, дядя?

— Сегодня воскресенье; я весь день свободенъ.

„Ахъ, не хорошо, не ловко!“ съ большимъ смущеніемъ прошепталъ про себя Всеволодъ....

— Я вотъ поскоблюсь, проводя рукою по подбородку, усиленно-равнодушнымъ тономъ продолжалъ Иванъ Васильевичъ, — потомъ пойду пошляюсь по Невскому… Вотъ что: если освободишься къ пяти часамъ, приходи, отобѣдаемъ вмѣстѣ.

— О, непремѣнно, я къ тремъ и даже раньше, черезчуръ увѣренно отвѣчалъ племянникъ, прощаясь съ дядей.

Всеволодъ былъ уже въ дверяхъ, какъ Иванъ Васильевичъ окликнулъ его.

— Что, дядя?

— Я хотѣлъ сказать тебѣ.... Иванъ Васильевичъ покрутилъ правый усъ, и не глядя на племянника, довольно скоро, почти торопливо проговорилъ: — Ты, надѣюсь, вѣришь что я люблю тебя?

Молодой человѣкъ бросился къ дядѣ.

— Постой: у меня есть къ тебѣ просьба; можешь исполнить или нѣтъ — воля твоя. Только если тебѣ не очень трудно, не рѣшай ты дѣла слишкомъ скоро, то-есть, понимаешь? не торопись.... И раньше чѣмъ окончательно, дай мнѣ.... понимаешь? я все же....

— О, будьте покойны! И я увѣренъ, она вамъ понравится. Дядя ничего не отвѣчалъ, и глядѣлъ куда-то въ сторону.

— Такъ безъ меня не рѣшишь? спросилъ онъ немного погодя.

— Нѣтъ, нѣтъ. Да я еще и самъ ничего не рѣшилъ.

— Честное слово?

— Честное слово.

— Спасибо.

И Иванъ Васильевичъ поцѣловалъ племянника. У Всеволода точно гора съ плечъ свалилась; теперь ему уже не было совѣстно поскорѣе отдѣлаться отъ дяди, онъ боялся одного: застанетъ ли дома ту ради которой спѣшилъ въ Петербургъ.

„Нѣтъ, кто что ни говори, а есть въ насъ эти чувства, родственныя что ли. И поди, объясни ихъ!“ подумалъ Иванъ Васильевичъ, принимаясь просматривать въ газетахъ театральную хронику.

Въ это утро онъ не съ обычною бодростью расхаживалъ по Невскому, лѣнивѣе раскланивался и съ меньшею живостью шутилъ со знакомыми.

V.

Приглашеніе извощика „прокатиться“ вывело старшаго Драгомилова изъ раздумья. Онъ ровно что вспомнилъ, прибодрялся, и на лицѣ его появилась обычная усмѣшка. Онъ приказалъ везти себя въ одну изъ улицъ между Литейною и Таврическимъ Садомъ, и немного не доѣзжая до сада остановился у деревяннаго на каменномъ низу дома, уцѣлѣвшаго отъ барскихъ временъ. На лѣвой половинкѣ подъѣздныхъ дверей была дощечка съ надписью: Александръ Аѳанасьевичъ Клопинъ; надпись на правой сторонѣ гласила: Вѣра Павловна Клопина. Драгомиловъ освѣдомился у вышедшаго на звонокъ слуги дома ли Вѣра Павловна.

— У себя-съ, отвѣчалъ лакей.

Черезъ обширную, просторнѣе чѣмъ дѣлаются теперь и обставленную по стѣнамъ неподвижными ларями, переднюю, Иванъ Васильевичъ вступилъ въ большую и свѣтлую залу съ легкою мебелью, простѣнными зеркалами, роялемъ и прочими стереотипными украшеніями. Направо, въ кабинетѣ хозяина, слышались голоса; Драгомиловъ остановился-было на минуту въ недоумѣніи куда идти и быстро повернулъ налѣво. Пройдя двѣ гостиныя, отдѣланныя какъ и зала болѣе съ притязаніями на роскошь и вкусъ чѣмъ богато и со вкусомъ, нашъ пріятель вступилъ въ кабинетъ хозяйки.

— Не старѣетъ, и божественно хороша какъ всегда! сказалъ онъ становясь въ позу въ дверяхъ и скрещивая руки на груди.

— И вы хороши: мы три мѣсяца какъ въ городѣ, а онъ и глазъ не кажетъ! отвѣчала хозяйка отбрасывая въ сторону газетку извѣстную полнотой скандальной хроники, духовную пищу Петербуржцевъ, отъ швейцаровъ и конюховъ до.... до Вѣры Павловны и выше.

Ничто не оправдывало въ прелестной (словцо любимое въ Петербургѣ) хозяйкѣ дома восклицанія Иванъ Васильевича: въ ней не было ничего божественно-хорошаго. Цвѣтъ лица, правда, былъ удивителенъ, но болѣе зависѣлъ отъ бѣлыхъ на розовой подкладкѣ шторъ чѣмъ отъ природы или искусныхъ притираній. Вѣра Павловна была безъ сомнѣнія красива: иначе у нея не было бы столькихъ поклонниковъ. Эти поклонники цѣнили болѣе всего, выражаясь поэтически-кулинарнымъ языкомъ Мея, „ея плечи опарныя“, или выражаясь прозаически, ея бельфамство. Это свойство ставилось выше первый сортъ шиньйона, цвѣта воронова крыла (онъ былъ купленъ у Альфреда и не по дешевой цѣнѣ), и даже выше искусно подведенныхъ, томныхъ и манящихъ глазъ. Вѣра Павловна знала это, и любила сильно-открытыя платья, она вообще любила одѣваться и была того мнѣнія что одѣвается съ удивительнымъ вкусомъ. У прелестной дамы были и противники; они находили будто она уже въ лѣтахъ и пожила у-у! Хулители находили еще что Вѣра Павловна грѣшитъ на счетъ манеръ, и что въ ней нѣтъ ничего distingué. Но возвратимся къ прерванному разговору.

— Поклонную голову и мечъ не сѣчетъ, склоняя свою отвѣчалъ Иванъ Васильевичъ на слова Вѣры Павловны, — и въ знакъ прощенія и примиренія вы позволите поцѣловать ручку.

— Не стоило бы, сказала Вѣра Павловна, подавая руку.

— О, такія ручки были у Милосской Киприды, воскликнулъ Драгомиловъ.

Вѣра Павловна была нѣсколько смущена комплиментомъ. „Почему были, а не теперь?“ подумала она.

— А супругъ? продолжалъ Иванъ Васильевичъ. — Здравъ? покажется?

— Разумѣется; онъ занятъ, у него кто-то есть.

— Вы однако не ревнивы.

Вѣра Павловна удивилась такому нежданному замѣчанію.

— Проходя по залѣ, я слышалъ женскій голосъ.

— А! Это должно-быть моя сестра.

— Откуда она взялась у васъ?

— Пріѣхала изъ провинціи.

— Значитъ брюнеточка что была съ вами на прошлой недѣлѣ въ театрѣ?…

— Моя сестра. Не правда ли мила?

— Не знаю.

— Вотъ прекрасно! Видѣлъ и не знаетъ.

— Вы были въ театрѣ, а гдѣ вы, тамъ я никого не замѣчаю.

— Что это? Une déclaration?

— Вы знаете, я влюбленъ во всѣхъ хорошенькихъ и въ васъ въ особенности.

— Для меня это новость.

— Не вѣрите? Попробуйте назначить свиданіе.

Вѣра Павловна подумала что ей сказана дерзость и что ей пожалуй слѣдовало бы обидѣться; но не умѣла, не хотѣла или не могла обидѣться, и ограничилась легкимъ предостереженіемъ.

— Глядите, Иванъ Васильичъ, вы когда-нибудь нарветесь. „Только не на тебя“, подумалъ онъ, и вслухъ: — И очень буду радъ; меня слѣдуетъ проучить. Но шутки въ сторону. Я къ вамъ по дѣлу. Отчего вы не бываете въ клубѣ? Я вчера проглядѣлъ всѣ глаза…

— Мужъ все забываетъ возобновить билетъ.

— О, за билетомъ дѣло не станетъ....

— Я знаю, быстро заговорила хозяйка, — вы пріѣхали просить меня участвовать въ живыхъ картинахъ.

— И заранѣе согласны?

— Ошибаетесь; я вовсе не намѣрена показываться предъ нашею публикой.

— А! понимаю. Вы все еще сердитесь на меня за прошлый годъ.

— Разумѣется: вы ставите картины, извините за выраженie, для всякой дряни и не хотите для меня.

— Желаете, я исполню вашъ капризъ? Вы все требуете чтобъ я поставилъ Марію и Мазепу? Извольте, но чуръ, Вѣра Павловна, на меня потомъ не пенять....

— Что такое?

— Вопервыхъ, какъ я докладывалъ вамъ, хорошаго Мазепы достать невозможно, а вовторыхъ, ваша клубная публика считаетъ Пушкина поэтомъ устарѣлымъ, и....

Иванъ Васильевичъ остановился не зная что сказать.

— И? не безъ безпокойства повторила Вѣра Павловна.

Благая мысль осѣнила Драгомилова.

— И чего добраго, сочтетъ васъ за старуху.

О, въ подобныхъ случаяхъ Иванъ Васильевичъ бывалъ геніаленъ! Прелестная хозяйка чуть не поблѣднѣла отъ удачно-придуманнаго довода.

Иванъ Васильевичъ считалъ свое дѣло не только выиграннымъ, оконченнымъ, и напрасно. Ему пришлось по крайней мѣрѣ съ полчаса ублажать Вѣру Павловну. Она оказалась чрезмѣрно требовательна на счетъ живыхъ картинъ: то подавай ей луну, Венецію, гондолу, то закатъ или восходъ солнца, или что-нибудь въ этомъ родѣ, но чтобъ освѣщеніе непремѣнно было розовое. Наконецъ-то сладились на картинѣ къ новой поэмѣ г. Кудлашкина, воспѣвавшей ноженьки, сапоженьки, безденежье и реализмъ; словомъ, вещи долженствовавшія, по словамъ Ивана Васильевича, произвести фуроръ.

Несмотря на ироническое отношеніе къ прелестной дамѣ, Иванъ Васильевичъ былъ доволенъ, и даже весьма доволенъ что удалось завербовать ее. Что прикажете! честолюбіе страсть неприхотливая и за неимѣніемъ лучшаго, довольствуется чѣмъ попало, хотя бы щепоткой изъ министерской табатерки.

VI.

— Что жь вы не покажете мнѣ своей сестренки? началъ немного погодя Иванъ Васильевичъ. — Быть-можетъ и ее какъ-нибудь пристроимъ.

— Въ самомъ дѣлѣ, что они нейдутъ сюда?

И позвонивъ горничную, Вѣра Павловна приказала просить къ себѣ Прасковью Павловну.

— А я вамъ на дняхъ представлю племянника: красавецъ въ полномъ смыслѣ.

— Военный или статскій?

— Уланъ.

— Ахъ, и у мужа какой-то уланъ.

Восклицаніе это ничего не означало, кромѣ привычки Вѣры Павловны говорить вслухъ что приходило въ голову, но у Драгомилова отъ него ёкнуло сердце. „Неужели Всеволодъ?“ подумалось ему. Онъ взглянулъ на хозяйку, припомнилъ свой разговоръ съ нею и рѣшилъ: „не можетъ быть“.

Въ комнату вошла молоденькая, худенькая и не высокаго роста дѣвушка. Иванъ Васильевичъ довольно безцеремонно сталъ разсматривать ее въ pince-nez. Впечатлѣніе оказалось благопріятное. Дѣвушка была стройна, тонка и гибка; большіе черные глаза выдѣлялись на смугломъ, худощавомъ личикѣ. „Зубы, кажется, не совсѣмъ въ порядкѣ“, подумалъ Драгомиловъ, „но ничего, цыганенокъ премилый!“ И онъ сталъ соображать какъ поставить ее въ живой картинѣ.

— Что вы тамъ дѣлали? спросила Вѣра Павловна сестру.

— Болтали, а потомъ Александръ сталъ показывать револьверъ. Я никогда не видала какъ ихъ заряжаютъ, и просила показать. Такъ просто, я и не воображала!

„Годится въ ingénue“, подумалъ Иванъ Васильевичъ, „тонъ самый подходящій.“

Голоса и шумъ шаговъ вывели его изъ режисерскаго раздумья. Явился супругъ Вѣры Павловны и…

— Всеволодъ! вскричалъ Иванъ Васильевичъ вскакивая съ мѣста какъ ужаленный.

Онъ глазамъ своимъ не вѣрилъ, но несомнѣнно то былъ племянникъ. Послѣдовала сцена объясненія и представленія. Иванъ Васильевичъ почти не принималъ въ ней участія; онъ поглядывалъ то на „цыганенка“, то на Всеволода, и боялся что вотъ сейчасъ-сейчасъ то узнаетъ чего лучше кабы вовсе не было.

— А мы вотъ благодаря моей belle-soeur познакомились со Всеволодомъ Лукичемъ, объявилъ старшему Драгомилову Александръ Аѳанасьевичъ.

Сомнѣнія не было; она, этотъ цыганенокъ, была секретомъ Всеволода.

— Вашъ племянникъ просто красавецъ, шепнула Вѣра Павловна указывая Иванъ Васильевичу на мѣсто подлѣ себя, — привозите его въ четвергъ, и кстати билетъ… У насъ, попрежнему, четверги.

Они заговорили. Хозяйка стараясь занять гостя, гость наблюдая за племянникомъ; къ сожалѣнію онъ не могъ видѣть лица Всеволода, судя же по лицу Прасковьи Павловвы разговоръ былъ не совсѣмъ обыкновенный.

— Вы видите, я сдержалъ слово, говорилъ Всеволодъ.

Дѣвушка вопросительно взглянула на него.

— Помните, предъ отъѣздомъ, на станціи желѣзной дороги…

Она не вспоминала.

— Я обѣщалъ что черезъ два мѣсяца мы увидимся въ Петербургѣ, и сегодня ровно…

Дѣвушка слегка вспыхнула.

— Я сочла ваши слова за шутку, проговорила она.

— Въ подобныхъ вещахъ я не шучу.

Щеки Прасковьи Павловны зарумянились сильнѣе.

— А вы, съ нѣжнымъ упрекомъ продолжалъ онъ, — вы забывчивѣе меня…

Прежній вопросительный взглядъ.

— Вы обѣщали прислать мнѣ поклонъ черезъ Лизавету Дмитріевну, и…

— Я не могла собраться написать ей…

И Прасковья Павловна подумала, нѣтъ, не подумала, а смутно почувствовала что она для этого молодаго человѣка не то что другія женщины.

Иванъ Васильевичу по перемѣнамъ лица Прасковьи Павловны казалось что дѣйствіе идетъ черезчуръ ужь быстро; онъ не могъ перенести этого и всталъ.

— Вы ужь уходите? спросила Вѣра Павловна.

— Да, мнѣ некогда, отвѣчалъ онъ. — А ты, Всеволодъ?

Молодой человѣкъ замялся.

— Я надѣюсь, Всеволодъ Лукичъ для перваго знакомства отобѣдаетъ съ нами, сказалъ Клопинъ переглянувшись съ женою.

Но въ то же время дядя тревожно взглянулъ на племянника, и Всеволоду, какъ утромъ, стало совѣстно что онъ точно избѣгаетъ дяди.

Послѣдовало прощанье.

— Какъ тебѣ понравились Клопины? спросилъ дорогою дядя.

— Ничего себѣ; люди, кажется, не дурные, отвѣчалъ племянникъ. — А вамъ дядя? прибавилъ онъ немного погодя. Иванъ Васильевичъ понялъ о комъ вопросъ.

— Погоди до четверга, иносказательно отвѣчалъ онъ.

VII.

Что за люди были супруги Клопины? Съ Вѣрой Павловной вы уже достаточно знакомы; вы могли оцѣнить ея умъ, образованіе и ловкость; иначе вы не внимательно читали предыдущую главу. Что еще остается узнать о прелестной дамѣ, узнается въ свое время. Теперь же позвольте заняться супругомъ.

Клопинъ учился, или вѣрнѣе числился въ спискѣ учащихся въ то недавнее, трижды блаженное время, когда экзамены признавались глупою формальностью, ретрограднымъ стѣсненіемъ благородныхъ юношескихъ стремленій; всемогущій либерализмъ повелѣвалъ смотрѣть сквозь пальцы на знакомство съ наукой, требовалось единственно знаніе ея прогрессивныхъ результатовъ. Отъ того, будемъ надѣяться, невозвратимаго времени сохранилось нѣсколько анекдотовъ, и анекдотъ какъ выпускной студентъ на экзаменѣ изъ статистики брякнулъ: въ Россіи де ежегодно добывается милліонъ пудовъ золота и желая поправиться началъ перечислять баварскія гавани, — случился именно съ Александръ Аѳанасьевичемъ. Профессоръ поставилъ ему три, и Клопинъ всюду сталъ благовѣстить что старый чортъ привязывается къ словамъ. Помните ли вы описанія старинныхъ студентовъ, потѣвшихъ на экзаменахъ, просившихъ позволенія взять второй билетецъ, снова потѣвшихъ и молча уходившихъ на мѣсто совершивъ предъ экзаминаторами подвигъ молчальничества? Въ лицѣ Клопиныхъ незнаніе заговорило, потребовало себѣ равноправности со знаніемъ и рѣшило не проваливаться ни на экзаменахъ, ни въ жизни. Ярое невѣжество Александра Аѳанасьевича уравновѣшивалось столь же ярою приверженностію къ наукѣ вообще. Онъ не садился въ вагонъ, не отправлялъ и не получалъ телеграммы, не разрѣзывалъ бифстека чтобы не подумать о могуществѣ пара, или быстротѣ электричества и не воздохнуть ото всего сердца о невѣжествѣ царя Алексѣя Михайловича, ни разу въ жизни не кушавшаго бифстека.

Александръ Аѳанасьевичъ былъ не дуренъ собою и вообще обладалъ наружностью пріятною; его англійскій проборъ былъ всегда удивительно ровенъ и ясенъ, его длинныя висячія бакенбарды достодолжнымъ образомъ подбриты и подстрижены. Онъ занимался и собою и своимъ туалетомъ. Онъ зналъ малѣйшія измѣненія въ покроѣ платья, названія всѣхъ модныхъ цвѣтовъ и галстуковъ; онъ велъ продолжительныя бесѣды съ портнымъ, досконально и съ самыми мелочными подробностями объясняя ему какъ именно долженъ быть сшитъ фракъ или сюртукъ. Онъ зналъ адресы всѣхъ магазиновъ гдѣ купить шляпу, тросточку и пр. Съ неменьшею заботливостью слѣдилъ онъ за умственными модами, и зналъ въ которой газетѣ продаются самыя послѣднія. Въ должное время и не далѣе чѣмъ слѣдовало, чтобы не уронить себя, былъ онъ другомъ Американцевъ, братомъ Славянъ, приверженцемъ третьяго Наполеона и князя Бисмарка; по минованіи надобности, онъ умѣлъ надъ тѣмъ посмѣяться чему поклонялся; при случаѣ, онъ подсмѣивался и въ самый разгаръ поклоненія. Завидна была его готовность кричатъ всюду хотя бы за папу, попади только папа въ моду.

Клопинъ былъ чистокровнымъ Петербуржцемъ, и не понималъ возможности жить гдѣ-либо кромѣ города съ „двумя огромными сфинксами“. Онъ требовалъ жизни, жизни и жизни! А жизнь, какъ сказалъ, или хотѣлъ сказать мудрецъ, есть непрерывное движеніе. И Александръ Аѳанасьевичъ двигался безпрерывно, и главное, зналъ въ которое время, въ которомъ мѣстѣ слѣдуетъ двигаться. Забѣжать въ ресторанъ, перехватить пирожокъ, просмотрѣть иллюстраціи и каррикатуры, пробѣжать газеты, пробѣжаться по Невскому, быть вечеромъ гдѣ бываютъ всѣ, переговорить со всѣми о всѣхъ новостяхъ, знать все и ничего не вѣдать, интересоваться сегодняшнимъ и вполнѣ забывать вчерашнее, и пр. и пр. Это ли не полнота жизни?