История книги (Кирпичников) — ДО

ОЧЕРКЪ ИСТОРІИ КНИГИ.

ДВѢ ПУБЛИЧНЫЯ ЛЕКЦІИ, ЧИТАННЫЯ ВЪ г. ОДЕССѢ

проф. А. И. Кирпичниковымъ.

Изданіе журнала «Пантеонъ Литературы».

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографія H А. Лебедева, Невскій проспектъ, д. № 8.

1888.

ЛЕКЦІЯ I. Книга до книгопечатанія.

Разсказываютъ, что разъ въ парижскую публичную библіотеку пришелъ одинъ господинъ и сказалъ дежурному чиновнику:

— Дайте мнѣ самую старую книгу, какая есть на свѣтѣ.

— Самую старую печатную книгу или самую древнюю рукопись? спросилъ его чиновникъ.

— Я не знаю этихъ тонкостей, сказалъ посѣтитель: — я только хотѣлъ-бы видѣть самую древнюю книгу, какая только существуетъ, книгу, которая написана прежде всѣхъ.

Неизвѣстно, какъ-бы поступилъ въ данномъ случаѣ нѣмецкій или англійскій библіотекарь: можетъ быть, онъ просто прогналъ-бы невѣжественнаго посѣтителя, а можетъ быть, стремясь съ полной добросовѣстностью исполнить его желаніе, привелъ-бы его къ витринѣ и показалъ-бы ему какъ древнѣйшую рукопись, находящуюся въ этой библіотекѣ, такъ и древнѣйшую старопечатную книгу. Весьма возможно, что какъ въ томъ, такъ и въ другомъ случаѣ посѣтитель зозиратился-бы домой не умнѣе, чѣмъ пришелъ въ библіотеку. Находчивый французъ поступилъ иначе: не особенно затрудняя себя, онъ съумѣлъ дать посѣтителю назидательный и понятный урокъ и предложилъ ему… Библію.

Нѣтъ сомнѣнія, что такой простой отвѣтъ на мудреный вопросъ можетъ удовлетворить только весьма немудраго вопрошателя, который наклоненъ смѣшать первенство по достоинству съ первенствомъ по времени. Въ глазахъ человѣка болѣе развитого, Библія, во-первыхъ, представляется не одной книгой, а цѣлой библіотекой книгъ разныхъ эпохъ; а во-вторыхъ, и древнѣйшія изъ ея составныхъ частей предполагаютъ уже высокую ступень умственной, вообще въ частности литературной, книжной культуры. Эта книжная культура, какъ и все человѣческое, начинается не сразу, и первыя стадіи ея, одновременно и независимо проходимыя людьми въ разныхъ концахъ земли, отдѣляются другъ отъ друга цѣлыми тысячелѣтіями.

Исходнымъ пунктомъ искусства письма служитъ ограниченность человѣческой памяти. Изображеніе животнаго, служащаго родовымъ знакомъ умершаго индѣйца или указывающаго на его личное имя, и черточки углемъ или зарубки, которыми камчадалъ отмѣчаетъ число звѣриныхъ шкурь, справедливо считаются началомъ письменности. Отъ этихъ напоминающихъ изображеній безконечно далеко не только до книги, но и до самой грубой іероглифической надписи на камнѣ или торговаго договора, кое-какъ начертаннаго на кускѣ невыдѣланной кожи. Нуженъ былъ умственный трудъ цѣлаго ряда поколѣній, чтобы выработать какое нибудь, хоть самое первобытное средство выражать потребные факты и мысли полностію, такъ, чтобы ихъ понималъ не только авторъ или тотъ, кто слышалъ объясненія отъ автора, но и всякій другой членъ того же общества, выучившійся разбирать эти знаки. Длинный рядъ поколѣній, цѣлыя сотни и тысячи лѣтъ потребовались на то, чтобъ прійти къ заключенію, что знаки, выражающіе звуки, гораздо удобнѣе, нежели знаки, выражающіе цѣлыя понятія. Какъ люди дорожили этимъ открытіемъ, видно изъ исторіи звуковой азбуки, которая, какъ оказывается, разъ выдуманная, въ продолженіи цѣлыхъ тысячелѣтій переходитъ, подвергаясь только легкимъ модификаціямъ, отъ одного культурнаго народа къ другому: отъ египтянъ къ финикіянамъ, отъ финикіянъ къ грекамъ, отъ грековъ къ римлянамъ и т. д.

Но исторія нашей азбуки сама по себѣ могла-бы составить предметъ нѣсколькихъ чтеній; даже самый краткій очеркъ ея отвлекъ-бы меня далеко отъ моей темы, отъ исторіи камня, очертить которую въ двухъ лекціяхъ я могу только при условіи самой скрупулёзной экономіи. Въ нынѣшней моей лекціи я буду говорить о книгѣ до начала книгопечатанія. Я буду до-нельзя кратокъ относительно колыбели цивилизаціи: Азіи и Египта и остановлю ваше вниманіе на книжномъ дѣлѣ въ Греціи, Римѣ и средневѣковомъ обществѣ, включая туда-же и наше русское.

Какъ среди американскихъ дикарей въ настоящее или не давнее время, такъ и за много тысячъ лѣтъ при началѣ нашей цивилизаціи, надгробные памятники — первый матеріалъ для передачи извѣстныхъ фактовъ на пользованіе отдаленному потомству. Такимъ образомъ, первая книга человѣка — деревянная или каменная; первое перо его — крѣпкій ножъ или топоръ.

Одновременно съ надгробными памятниками, появляются пограничные столбы и монументы, поставленные въ воспоминаніе какихъ-либо выдающихся событій. Эти столбы и природой созданныя скалы тоже служатъ записными книжками своего рода. Позднѣе ту-же роль играютъ каменныя, потомъ металлическія плиты, на которыхъ вырѣзаются надписи. Остатки всего этого, не какъ потерявшее смыслъ переживаніе, а какъ естественную потребность упрочить надпись, мы видимъ до сихъ поръ вокругъ себя. Но, въ настоящее время, имѣя возможность сообщаться съ потомствомъ другимъ образомъ, человѣкъ въ такихъ разныхъ надписяхъ бываетъ до крайности лакониченъ. Не такъ бывало въ древности. На египетскихъ обелискахъ есть надписи, которыя, будучи воспроизведены въ печатной книгѣ средняго формата, занимаютъ въ ней многіе десятки страницъ. И позднѣе, въ греко-римскомъ мірѣ, когда уже существовали книги и даже цѣлыя библіотеки, общественные договоры, дипломатическіе документы и даже нѣкоторыя грамоты, касавшіяся частныхъ лицъ (напр., такъ называемыя honestae missiones, почетныя отставки воинамъ), продолжали вырѣзать на камнѣ или на бронзѣ; въ послѣднемъ случаѣ, доску иногда исписывали съ двухъ сторонъ и вѣшали на цѣпи. Между ними встрѣчаются надписи, занимающія десятки страницъ in folio. Даже въ здѣшнемъ музеѣ общества исторіи и древностей можно видѣть надписи въ 40—50 строкъ и болѣе. Въ ліонскомъ музеѣ есть одна надпись на бронзовой доскѣ, занимающая цѣлую стѣну и содержащая въ себѣ почти всю рѣчь болтливаго императора Клавдія.

Но каковы-бы ни были успѣхи техники гравировальнаго дѣла, каменныя плиты или мѣдныя доски не могутъ приблизиться къ понятію о книгѣ по дороговизнѣ производства и по своей тяжести, которая почти не допускаетъ возможности переносить написанное съ мѣста на мѣсто. Есть, правда, указанія, что изрѣдка употреблялись тонкіе свинцовые листы, на которыхъ писали довольно легко и скоро острой желѣзной палочкой; а индусы подобной-же палочкой писали на пальмовыхъ листьяхъ, которые можно было сшивать; но первый способъ былъ, повидимому, въ ходу въ то время, когда древнѣйшій изъ извѣстныхъ въ Европѣ родовъ бумаги пользовался уже широкимъ распространеніемъ, а листья, хотя-бы и пальмовые, — матеріалъ слишкомъ не прочный.

Есть еще способъ отмѣчать факты и даже мысли, не имѣющій ничего общаго съ писаніемъ: это условные узелки и завязки на шнуркѣ. Извѣстно, что испанцы нашли въ монархіи инковъ, въ Перу, цѣлые склады подобныхъ вязаныхъ книгъ. Но такъ-какъ этотъ способъ не имѣлъ никакого вліянія на развитіе нашей европейской книги, то я и оставляю его въ сторонѣ.

Въ старомъ свѣтѣ первыя извѣстная намъ библіотеки состояли изъ книгъ глиняныхъ. Важное открытіе этой ломкой литературы всецѣло принадлежитъ нашему столѣтію. На томъ мѣстѣ, гдѣ стояла столица древней Ассиріи, довольно давно уже находили барельефы съ такъ называемыми клинообразными надписями на языкѣ древнихъ халдеевъ, иначе: на языкѣ аккадійскомъ. Около половины нынѣшняго столѣтія стали находить и съ надписями на томъ же языкѣ кирпичи или глиняныя плитки, на которыхъ писали черточками, прежде чѣмъ глина окрѣпнетъ. Посредствомъ разныхъ остроумныхъ догадокъ и упорнаго труда выучились свободно читать эти черточки, и теперь извѣстно, что этотъ аккадійскій языкъ былъ мертвымъ уже за 1700 лѣтъ до Р. Х., но ассирійскіе ученые на немъ писали и много позднѣе, такъ-же, какъ въ средневѣковой Европѣ писали по-латыни. Обширная ассирійская литература состоитъ изъ переводовъ съ аккадійскаго и изъ подражаній аккадійскимъ авторамъ на ихъ-же языкѣ. Теперь прочитаны цѣликомъ или въ отрывкахъ многіе десятки грамотъ, судебныхъ приговоровъ, религіозныхъ гимновъ и поэмъ, лѣтописи, трактаты грамматическіе, астрономическіе, агрономическіе и т. д., и т. д. Извѣстно, что изъ такихъ глиняныхъ книгъ составлялисъ цѣлыя общественныя библіотеки, гдѣ читатели, какъ и у насъ, требовали книги по каталогу, отмѣчая только нумеръ сочиненія; такія библіотеки были во многихъ городахъ Мессопотаміи. Эта древне-халдейская культура черезъ персовъ, финикіянъ и евреевъ оказала сильное вліяніе на Европу; достаточно сказать, что 12 мѣсяцевъ года и 7 дней недѣли мы унаслѣдовали оттуда.

Матеріалъ для ассирійскихъ книгъ очень дешевъ; чернила не стоили ни копѣйки; прочность ихъ, если онѣ стоятъ на мѣстѣ, внѣ всякаго сомнѣнія, и отъ нихъ легко было дойти до книгопечатанія: мягкая глина давала возможность оттискивать при выпуклыхъ буквахъ неопредѣленное количество экземпляровъ. Но глиняныя книги неудобны для переноски и занимаютъ слишкомъ много мѣста: если-бы написать клинообразными знаками на такихъ плиткахъ все содержаніе одного No газеты «Times», десять самыхъ сильныхъ носильщиковъ не могли-бы перенести ихъ съ мѣста на мѣсто, и если-бъ наша университетская библіотека состояла изъ книгъ, написанныхъ такимъ образомъ, для ея помѣщенія не хватило-бы, пожалуй, половины Одессы.

Болѣе удобный матеріалъ для писанія, служившій древнему міру, изобрѣтенъ въ другой колыбели нашей цивилизаціи, въ Египтѣ. Неизвѣстно когда, но во всякомъ случаѣ больше чѣмъ за 1000 лѣтъ до Р. Х., тамъ стали выдѣлывать бумагу изъ волоконъ одного растенія — папируса (cyperus papyrus). Эта бумага была много хуже и много дороже нынѣшней и на ней писали только съ одной стороны. Тѣмъ не менѣе, это изобрѣтеніе имѣетъ громадную важность: только благодаря ему, умственная культура древняго міра могла подняться такъ высоко.

Папирусъ не дѣлился на листы, а изъ него приготовляли длинныя полосы въ родѣ нынѣшнихъ кусковъ узкаго полотна; эти полосы навертывали на палку, оба конца которой имѣли утолщенія; на верхнемъ концѣ прикрѣплялся ярлычекъ съ обозначеніемъ заглавія, который высовывался изъ футляра, большею частію кожанаго, соотвѣтствовавшаго нашему переплету. Для переноски такіе свитки помѣщали въ круглыя корзинки, съ отверстіями во внутренней крышкѣ, въ родѣ тѣхъ, въ которыхъ теперь помѣщаются флаконы съ духами. Въ библіотекахъ эти свитки не ставились, а клались на полки такъ, что ярлычки были на виду. Писали на нихъ или одной вертикальной колонной, длина которой равнялась длинѣ свитка, или поперекъ, рядомъ многихъ параллельныхъ коллонъ. Остатки такого способа писанія на свиткѣ всякій изъ васъ, безъ сомнѣнія, видалъ, если не въ видѣ грамотъ, которыя у насъ на Руси писались на свиткахъ до начала XVIII вѣка включительно, то на старыхъ картинкахъ или иконахъ, гдѣ свитки со словами вытягиваются изо-рта говорящаго.

Папирусъ и способъ писанія на свиткахъ изъ Египта перешелъ въ Грецію около VII столѣтія до Рождества Христова, а оттуда и въ Римъ; но египтяне долго сохраняли монополію выдѣлки папируса, и только въ послѣднее время римской республики римляне завели собственныя папирусныя фабрики.

Во время Плинія это производство достигаетъ въ римской имперіи высокой степени развитія, различается много видовъ бумаги, отъ перваго сорта, который употреблялся только для важнѣйшихъ документовъ, и до бумаги оберточной, стоившей сравнительно очень недорого. Употреблялся цвѣтной папирусъ или накрашенный съ одной стороны; былъ папирусъ глянцевитый, очень красивый на видъ, но плохо вбиравшій въ себя чернила и т. д. Это производство было подвержено временнымъ остановкамъ вслѣдствіе неурожая папируса, изъ-за котораго одинъ разъ, при императорѣ Тиверіи, чуть не вспыхнуло народное возмущеніе. Въ эпоху эллинскую папирусъ былъ значительно дороже, нежели въ римскую; такъ при Периклѣ кусокъ папируса средней величины стоилъ около 4-хъ франковъ, т. е. въ двѣсти разъ дороже, чѣмъ теперь стоить листъ самой лучшей англійской бумаги; вслѣдствіе этого въ Греціи чаще, нежели въ Римѣ, шли въ ходъ другіе матеріалы для писанія, между прочимъ, черепки (откуда получилъ свое названіе извѣстный судъ на черепкахъ — остракизмъ). Но и въ римскія времена на черепкахъ нацарапывали или рисовали кистью счеты, квитанціи, военные приказы и пр. Употреблялась также и кора дерева, береста, какъ впослѣдствіи и у насъ на Руси; писали и на полотнѣ. Но все это были исключенія, и въ библіотекахъ, какъ и въ канцеляріяхъ, папирусъ царствовалъ безраздѣльно.

Во второмъ столѣтіи до Рождества Христова у папируса явился соперникъ, впрочемъ, въ началѣ не особенно могущественный, разумѣю пергаментъ. Кожа изстари служила употребительнѣйшимъ матеріаломъ для писанія на всемъ почти востокѣ. По преданію, св. книги древнихъ персовъ были написаны на 1200 бычачьихъ кожахъ. Съ востока обычай писать на кожѣ перешолъ и въ Грецію; когда впослѣдствіи сталъ входить въ употребленіе папирусъ, іоняне, до тѣхъ поръ одни только умѣвшіе писать, называли и его кожею . Іудеи удержали до нашихъ дней обычай писать заповѣди для синагогъ на кожѣ; въ древнія времена они дѣлали изъ кожи такіе большіе свитки, что на нихъ умѣщалось все пятикнижіе Моисеево. Когда малоазійскій царь Эвменъ II (отъ 197 до 158 г. до Рождества Христова) основалъ въ Пергамѣ большую библіотеку, александрійскіе Птолемеи, не желавшіе существованія соперницы для своей библіотеки, запретили вывозъ папируса, и Эвменъ устроилъ въ Пергамѣ фабрику для спеціальной выдѣлки кожъ, какъ матеріала для писанія. Пергаментъ былъ дороже папируса, но за то гораздо прочнѣе, и могъ исписываться съ обѣихъ сторонъ. Изъ него неудобно было дѣлать такія длинныя полосы, какъ изъ папируса, вслѣдствіе чего форма свитка замѣнилась другой — книгой въ листахъ, соединенныхъ одною стороною. Но потомъ запрещеніе, а за нимъ и монополія уничтожились, и папирусъ снова вошелъ во всеобщее употребленіе. Библіотека философа, которую нашли въ Геркуланумѣ, къ сожалѣнію, обуглившеюся, вся состояла изъ свитковъ папируса.

Въ греко-римское время былъ въ большомъ ходу еще особый матеріалъ, употреблявшійся, впрочемъ, не для книгъ, а для коротенькихъ записокъ (письма писались на папирусѣ) — навощенныя дощечки (codicilli, tabellae), на которыхъ писали стилемъ, т. е. острой палочкой. Обыкновенно ихъ было двѣ (отчего онѣ и назывались диптихи), каждая навощена была съ одной стороны; онѣ связывались вмѣстѣ, навощенной стороной внутрь, снуркомъ и иногда запечатывались; часто на одной табличкѣ писалась записка, а на другой отвѣтъ на нее. Упоминаются также тройныя, четвертныя и т. д. таблички, изъ которыхъ составлялся цѣлый кодексъ. Диптихи, роскошно украшенные рѣзьбою, консулы и др. важные чиновники имѣли обычай разсылать друзьямъ въ день своего вступленія въ должность. Они играютъ важную роль въ исторіи книги потому, что въ христіанское время дорогіе диптики покрывались съ внутренней стороны пергаментомъ, на которомъ писались списки епископовъ, государей и другіе важнѣйшіе документы. Если число пергаментныхъ листовъ увеличивалось, диптихъ превращался въ книгу въ роскошномъ переплетѣ.

У грековь и римлянъ, несмотря на полное отсутствіе книгопечатанія, книжное дѣло стояло очень высоко. Въ большихъ городахъ Греціи были библіотеки въ тысячи томовъ; Александрійская библіотека, погибшая во времена Юлія Цезаря, заключала въ себѣ около полумилліона томовъ на разныхъ языкахъ. Въ Римѣ при императорахъ были частныя библіотеки въ 30,000 томовъ и болѣе. Въ общественныхъ библіотекахъ Римской имперіи обыкновенно бывало два отдѣленія: латинское и греческое, подобно тому, какъ у насъ въ XVIII вѣкѣ римское и французское.

Въ маленькомъ городкѣ Геркуланумѣ, въ библіотекѣ философа, о которой я уже упоминалъ, было 1,500 свитковъ. Богатые люди (какъ напр. Плиній Младшій) дарили своимъ роднымъ городамъ большія библіотеки. Римскіе писатели находили свои сочиненія въ книжныхъ лавочкахъ въ отдаленнѣйшихъ провинціяхъ имперіи. Въ самомъ Римѣ, кромѣ большихъ и малыхъ книжныхъ магазиновъ, было множество лавочекъ букинистовъ, которые держали свой товаръ на открытомъ воздухѣ. Книги издавались, какъ и у насъ, и извѣстные авторы получали даже гонораръ или, по крайней мѣрѣ, даровые экземпляры.

Какъ-же могли издавать книги безъ книгопечатанія, когда всякій новый экземпляръ рукописи стоилъ переписчику столько времени и механическаго труда, сколько и чистовой экземпляръ автору? Нужда научитъ.

Извѣстный писатель, положимъ, хоть Овидій, окончилъ новую поэму; онъ идетъ въ большой книжный магазинъ и заключаетъ условіе съ книгопродавцемъ. Тотъ, пріобрѣтя у него рукопись, относитъ ее въ обширную залу за магазиномъ, гдѣ сидятъ за столиками десятки, а иногда и сотни искусныхъ писцовъ, отчасти рабовъ, отчасти вольнонаемныхъ, передъ каждымъ изъ нихъ чистые свитки разной величины, двойныя чернильницы съ чернилами двухъ цвѣтовъ и хорошо очиненный тростникъ. По приказу хозяина они оставляютъ всякую другую работу; одинъ изъ нихъ входитъ на возвышеніе и начинаетъ диктовать вновь пріобрѣтенную поэму, и вотъ черезъ нѣсколько часовъ уже готово столько экземпляровъ поэмы, сколько писцовъ у книгопродавца. Вечеромъ Овидій получалъ условленное число экземпляровъ; утромъ на другой день на столбахъ и перекресткахъ красовалось объявленіе о появленіи у такоіо-то книгопродавца такой-то поэмы, а черезъ посредство римской газеты о томъ-же черезъ нѣсколько дней узнавали и самыя отдаленныя провинціи имперіи.

Да, гг., у римлянъ была своя ежедневная газета, такъ называемыя Acta Diurna или, для краткости, просто Diurna, положимъ, безъ передовыхъ статей и фельетоновъ, но зато безъ грязной полемики и безъ газетныхъ утокъ. Она заключала въ себѣ краткія, но за то вѣрныя извѣстія о новыхъ законахъ, о перемѣнахъ въ администраціи, о политическихъ новостяхъ, о смертныхъ и другихъ случаяхъ, о зрѣлищахъ и, между прочимъ, о новыхъ книгахъ. Благодаря отличнымъ римскимъ дорогамъ и безукоризненному устройству почтъ, она получалась на Рейнѣ, въ нынѣшнемъ Кельнѣ, черезъ двое сутокъ послѣ выхода. Газета, какъ и книги, диктовалась сразу огромному количеству искусныхъ скорописцевъ. Насколько скоро работали римскіе писцы, видно изъ словъ сатирика Марціала, который говоритъ, что вторую книгу его эпиграммъ писецъ переписываетъ въ одинъ часъ; эта книга заключаетъ въ себѣ 93 эпиграммы, которыя составляютъ 540 стиховъ, не считая заглавій; стало-быть, писецъ (librarius) писалъ по крайней мѣрѣ 9 стиховъ въ минуту. Разумѣется, эта изумительная скорость возможна только при условіи всѣмъ понятныхъ сокращеній, въ родѣ тѣхъ, къ которымъ теперь прибѣгаютъ студенты, записывающіе лекціи прямо начисто и безъ посредства стенографіи.

Но у древнихъ была и стенографія и даже нѣсколькихъ системъ. Въ Римѣ въ наибольшемъ ходу были такъ называемые тироновскіе знаки (notae), изобрѣтенные вольноотпущенникомъ и воспитанникомъ, а потомъ помощникомъ и другомъ Цицерона Тулліемъ Тирономъ. Такія notae употреблялись въ судахъ и публичныхъ заведеніяхъ, и секретари, писавшіе ими, назывались нотаріусами. Для книгъ эти значки, конечно, не годились.

При множествѣ рабовъ, трудъ былъ вообще дешевъ въ Римѣ, стало быть, не были дороги и книги. Вышеупомянутый Марціалъ говоритъ, что его Ксеніи, занимающія теперь въ изданіи Тейбнера 14 убористыхъ страницъ, издатель Трифонъ продавалъ по 4 сестерціи, т. е. около 30 коп. даже при нынѣшнемъ курсѣ, и по словамъ сатирика, Трифонъ не былъ-бы въ накладѣ, еслибъ назначилъ даже вдвое меньшую цѣну. При незначительности гонорара и при полной возможности сомнительную книгу выпускать сперва въ небольшомъ числѣ экземпляровъ, издатель почти ничѣмъ не рисковалъ, не терпѣлъ убытковъ ни на одной книгѣ и, стало быть, не долженъ былъ наверстывать ихъ на другой.

Кромѣ обыкновенныхъ дешевыхъ экземпляровъ, на полкахъ магазиновъ лежали и всякія чудеса каллиграфическаго искусства: были экземпляры, роскошно иллюстрированные; были компактныя книги, книжки-крошки; Цицеронъ видѣлъ экземпляръ Иліады, который могъ помѣститься въ скорлупѣ орѣха; упоминается полный экземпляръ Ливія (127 книгъ), уписанный въ одномъ томикѣ, и т. д.

Помимо книгъ красивыхъ и всякихъ курьезовъ, высоко цѣнились экземпляры, исправленные извѣстными грамматиками или самими авторами, особенно-же автографы писателей; эти автографы до книгопечатанія вовсе не составляли предмета любительской роскоши, а представляли единственный безукоризненно вѣрный экземпляръ. Еще въ Аѳинахъ въ государственномъ учрежденіи Акрополѣ складывали извѣстныя книги, очищенныя отъ ошибокъ. Въ Римѣ при большомъ книжномъ магазинѣ быль одинъ или нѣсколько грамматиковъ, на обязанности которыхъ лежало исправленіе рукописей; исправивъ экземпляръ, они скрѣпляли его своею подписью.

Дороговизна автографовъ вызывала поддѣлки; поддѣлывались и подъ стиль писаря, и подъ его руку. По смѣлости литературныхъ обмановъ древніе не только не уступали намъ, но, по неразвитости критики, даже значительно насъ превосходили: были въ ходу письма Пріама, автографы Гомера и т. д. Плагіатъ, т. е. литературное воровство, былъ тоже въ ходу, только не въ такой степени: литература приносила меньше денежныхъ выгодъ.

Книжные магазины въ Римѣ, какъ у насъ въ эпоху Смир дина, служили мѣстомъ свиданія литераторовъ, ученыхъ и любителей литературы; при магазинахъ находились и кабинеты для чтенія, гдѣ за небольшую плату можно было просмотрѣть литературныя новинки или сличить свой экземпляръ съ исправленнымъ. Въ эпоху императоровъ подобные-же книжные магазины съ кабинетами и съ залой для переписчиковь появляются почти во всѣхъ городахъ провинціи. Плиній Младшій съ удовольствіемъ узналъ, что въ отдаленномъ Ліонѣ его книги стоятъ, выражаясь по нашему, «на выставкѣ». Въ небольшомъ городѣ Помпеѣ уже откопали книжную лавку, при которой находилось помѣщеніе для писцовъ. Въ риторскихъ школахъ и даже во многихъ помѣщичьихъ замкахъ, имѣлись очень хорошія библіотеки.

На минуту позволяю себѣ отвлечься отъ внѣшней исторіи книги, которая составляетъ предметъ моей лекціи, чтобы заглянуть въ ея внутренность, и сказать два слова о положеніи писателя въ древнемъ, и спеціально въ римскомъ мірѣ; вѣдь это положеніе опредѣляется тѣмъ вліяніемъ, какое книга производитъ на общество. Тогда мгновенно потускнѣютъ блестящія краски, въ которыхъ обыкновенно изображается культура древняго міра, и раздушенный римскій аристократъ, все утро шатающійся по книжнымъ магазинамъ, держащій дома десятки рабовъ-либраріевъ и тысячи книгъ, способный изловить Виргилія на ошибкѣ въ просодіи и не говорящій десяти словъ безъ греческой цитаты, окажется въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ болѣе варваромъ въ книжномъ дѣлѣ, нежели грубый крестоносецъ-солдатъ или малограмотный удѣльный князекъ русскій: тѣ, по крайней мѣрѣ, преклонялись хоть передъ одною книгою, и высоко чтили хоть одинъ видъ умственнаго труда; римлянинъ не дѣлалъ такихъ исключеній, и для него всѣ книги, конечно, кромѣ счетныхъ и подобныхъ имъ, были приблизительно тѣмъ-же, чѣмъ карты для петербургскаго чиновника, и онъ собиралъ книги такъ-же, какъ теперь любители собираютъ почтовыя марки разныхъ странъ и народовъ.

Здѣсь я не могу обойтись безъ примѣровъ; я возьму только два общеизвѣстныхъ, и съ перваго взгляда, говорящихъ противъ меня. Это — Цицеронъ и Горацій. Первый изъ нихъ изъ провинціальныхъ всадниковъ достигъ, благодаря своему литературному образованію и таланту, высшей ступени въ государствѣ и, не смотря на свой нестойкій характеръ и политическую близорукость, игралъ первенствующую роль въ исторіи своего времени; второй, сынъ вольноотпущенника, безславно потерявшій отцовское наслѣдство въ политической бурѣ и занимавшій незначительную должность квесторскаго писца, своими стихами, отнюдь не льстивыми, открылъ себѣ доступъ къ столу и сердцу полномочнаго министра Августа, былъ предметомъ зависти аристократовъ, получалъ лестныя предложенія отъ самого властителя міра, прожилъ весь свой вѣкъ въ довольствѣ и спокойствіи и не умеръ богачемъ только потому, что самъ не захотѣлъ этого.

Но еслибъ Цицеронъ не выступилъ въ качествѣ адвоката, онъ не былъ-бы политическимъ дѣятелемъ; а еслибъ онъ не былъ консуломъ, не обличатъ Катилины, не являлся ораторомъ могучей политической партіи и ограничилъ-бы свою дѣятельность писаніемъ книгъ по теоріи и исторіи ораторскаго искусства и философскихъ трактатовъ, можетъ быть, до насъ не дошло-бы и самое имя его; во всякомъ случаѣ, онъ не былъ-бы извѣстнѣе Квинтилліана. Онъ тогда садится за книги, когда политическая волна выбрасываетъ его изъ города въ провинцію или въ деревню, и на свое писательство самъ смотритъ, какъ на отдыхъ, какъ на жизнь для себя. Его книги читались съ вниманіемъ къ содержанію такими-же отшельниками и мыслителями поневолѣ, какъ и онъ самъ; прочіе-же интересовались ими ради знаменитаго стиля, или ради еще болѣе знаменитаго имени автора.

Еслибъ Горацій не нашелъ друга и покровителя въ Меценатѣ, онъ и окончилъ-бы жизнь въ званіи квесторскаго писца. Въ своихъ умныхъ и тонко обдѣланныхъ одахъ и сатирахъ онъ слѣдуетъ за общественными идеалами, а не направляетъ ихъ; онъ примиряетъ общество съ существующимъ порядкомъ, и за это-то миролюбіе, соединенное съ прекраснымъ стилемъ, ему и предлагаютъ мѣсто домашняго секретаря императора, которое при наслѣдникахъ Августа занимали грязные вольноотпущенники. Какъ мало это похоже на аѳинянъ, которые, говорятъ, назначили Софокла стратегомъ за то, что онъ вложилъ въ уста одного изъ своихъ героевъ прекрасный монологъ объ обязанностяхъ стратега!

Вообще въ Римѣ жизнь и литература шли независимо одна отъ другой, и напр. писаніе слащавыхъ идиллій въ то время, какъ происходила страшная революція монархизма, никого не поражало странностью. Были, правда, исключенія въ родѣ Ювенала и Тацита; но исключенія не измѣняютъ правила. Въ общемъ-же, вслѣдстіе этой отчужденности отъ жизни, римская литература, сравнительно съ греческой и новоевропейской, носитъ школьный, мертвенный характеръ.

Великое переселеніе народовъ и побѣда христіанства надъ язычествомъ произвели страшную революцію въ исторіи книги, такъ-же, какъ и во всѣхъ другихъ средахъ человѣческой жизни. Вторженіе варваровъ въ предѣлы имперіи на первое время, разумѣется, должно было имѣть только отрицательное вліяніе. Человѣку на низкой ступени развитія свойственно непріязненно относиться къ тому, чего онъ не понимаетъ, и нечему удивляться, что вандалы или гарулы, грабя римскій городъ, съ особеннымъ удовольствіемъ рвали на куски папирусные свитки или складывали изъ нихъ потѣшные костры. Распространеніе между ними христіанства вселило въ нихъ уваженіе къ книгѣ церковной, но не измѣнило къ лучшему ихъ отношенія къ свиткамъ, заключавшимъ мудрость древнихъ; напротивъ того: прежде они смотрѣли на эти свитки, какъ на непонятныя игрушки, истреблять которыя было удовольствіе; теперь-же, если въ ихъ рядахъ были фанатическіе аріанскіе священники или египетскіе старцы, сожженіе этихъ свитковъ представлялось имъ дѣломъ богоугоднымъ.

Высокочтимые вѣроучители цивилизованныхъ христіанъ, по отношенію къ этой языческой мудрости, раздѣлялись на двѣ партіи, соотвѣтственно времени, когда они жили, и условіямъ своего воспитанія. Одни изъ нихъ считали науку и поэзію древнихъ необходимымъ или, по крайней мѣрѣ — полезнымъ элементомъ въ воспитаніи и умственномъ развитіи; другіе были убѣждены, что языческая мудрость приноситъ только вредъ душѣ и сердцу христіанина. Между этими двумя крайностями была средняя партія, члены которой стремились удержать кое-что изъ античной науки и поэзіи и именно такое, что, не вредя душѣ, было-бы полезно для ума и чувства. Они стремились влить вино новое въ мѣхи старые, составляли изъ Гомеровскихъ гекзаметровъ поэмы о земной жизни Христа и изъ Эврипидовыхъ стиховъ — трагедію о Его страданіяхъ, или въ диптихахъ и эподахъ собственной работы излагали основы христіанской догматики и морали. Другіе, менѣе сознательные члены той же партіи, не обращая вниманія на форму, спѣшили, будто предчувствуя надвигавшуюся тьму варварства, составлять извлеченія, сокращенія изъ научныхъ сочиненіи древнихъ, сочинять сборники и энциклопедіи. Эти энциклопедіи и сокращенія принесли человѣчеству свою долю пользы и долю довольно значительную: благодаря имъ, и средніе вѣка сохранили порядочный запасъ научныхъ свѣдѣній, и новому человѣчеству не пришлось начинать сначала. Благодаря имъ, до насъ дошли отрывки древнихъ писателей, которыхъ безъ такихъ посредниковъ мы, можетъ быть, не знали-бы и по имени. Но нѣтъ добра безъ зла, и эти извлеченія заставляли забрасывать безъ вниманія ихъ оригиналы: если изъ многихъ свитковъ Тита Ливія составлена удобная карманная книжка, заключающая въ себѣ, по убѣжденію автора, все необходимое, что мѣшаетъ отдать пыльные свитки на подтопку печей? Во времена Августа, одинъ грамматикъ Веррій Флаккъ, бывшій нѣкоторое время учителемъ внука императора, составилъ большой словарь латинскаго языка, содержавшій въ себѣ всѣ слова, не исключая и устарѣлыхъ, съ цитатами изъ авторовъ Еслибъ этотъ словарь дошелъ до насъ, онъ былъ-бы величайшею драгоцѣнностью для филологовъ. Позднѣе его считали слишкомъ большимъ и неудобнымъ; три столѣтія спустя, Помпей Фестъ сократилъ его; но и его сокращеніе казалось черезъ-чуръ обширнымъ, и Павелъ Дьяконъ при Карлѣ Великомъ сдѣлалъ сокращеніе изъ этого сокращенія. Только трудъ Павла Дьякона дошелъ до насъ, но значеніе его въ глазахъ науки сравнительно очень ничтожно.

Христіанскіе вѣроучители, по самой твердости и опредѣленности своихъ убѣжденій, были болѣе строгими цензорами, нежели древніе, и всѣ три выше поименованныя партіи сходились въ томъ, что книги, противныя христіанству или православію, а также и книги, вредныя для нравственности, должны быть нетребляемы. Поэтому сочиненія противниковъ христіанства дошли до насъ только въ отрывкахъ, сохраненныхъ у апологетиковъ, а книги Арія совсѣмъ исчезли; сохраненіемъ-же важныхъ литературныхъ и культурно-историческихъ памятниковъ въ родѣ Апулея, Лукьяна, Петронія (послѣдняго въ отрывкахъ) мы, вѣроятно, обязаны невѣжеству переписчиковъ, которые не понимали, что писали.

Въ общемъ средніе вѣка, конечно, представляютъ регрессъ въ исторіи развитія книжнаго, и черезъ четыре, пять столѣтій послѣ паденія Западной Римской имперіи, во многихъ изъ тѣхъ городовъ римскихъ провинцій, гдѣ когда-то были десятки школъ и сотни частныхъ коллекцій книгъ, не считая магазиновъ и общественной библіотеки, теперь трудно было найти хоть одну рукопись литературнаго или научнаго содержанія. Не говоря про замки бароновъ, въ которыхъ книга была почти такимъ же незнакомымъ инструментомъ, какъ и электрическая машина, даже во дворцахъ богатыхъ епископовъ часто единственнымъ представителемъ умственной культуры былъ затасканный служебникъ. Но все-же и въ этомъ отношеніи средніе вѣка не были такой эпохой духовной тьмы и грубаго варварства, какъ думали Вольтеръ и его современники.

Наша наука, въ послѣднее время, находитъ смыслъ и глубокій историческій интересъ въ житіяхъ, описаніяхъ чудесъ и легендахъ, которыя сто лѣтъ назадъ считали ни на что ненужнымъ хламомъ; наивныя мудрствованія и морализаціи средневѣковыхъ теологовъ оказываются чрезвычайно важными для пониманія въ высшей степени оригинальнаго церковнаго и полуцерковнаго средневѣковаго искусства; нечего и говорить про свѣтскую поэзію, которая по богатству своему во много разъ превосходитъ классическую. Во все продолженіе среднихъ вѣковъ были любители и труженики книжнаго дѣла, сначала въ монастыряхъ, а потомъ въ большихъ, преимущественно университетскихъ, городахъ. Я скажу предварительно нѣсколько словъ о внѣшней сторонѣ средневѣковой книги, а потомъ перейду къ очерку ея исторіи

Папирусная бумага, бывшая, какъ мы видѣли, главнымъ и дешевымъ матеріаломъ для книги римской, продержалась довольно долго, но далеко не имѣла прежней распространенности. Вслѣдствіе политическихъ неурядицъ, многія фабрики ея закрылись еще до нашествія арабовъ на Африку, но и послѣ арабскаго завоеванія выдѣлка папируса не совсѣмъ прекратилась. Встрѣчаются папирусныя грамоты и небольшія рукописи въ VII, VIII и даже до X и XI столѣтій, происходящія преимущественно изъ Италіи; въ особенности долго держался папирусъ въ папской канцеляріи. Папирусъ окончательно исчезаетъ съ XII вѣка, когда появилась болѣе дешевая бумага.

Впрочемъ, папирусъ по своей непрочности былъ и неособенно удобенъ для тѣхъ книгъ, которыя были въ наибольшемъ ходу въ началѣ среднихъ вѣковъ: для священнаго писанія и богослужебныхъ книгъ болѣе подходилъ пергаментъ, какъ матеріалъ вѣковѣчный {Считаемъ не лишнимъ привести въ дословномъ переводѣ одинъ изъ первыхъ документовъ, касающійся изготовленія въ большомъ количествѣ книгъ этого рода и вида. Это письмо императора Константина Великаго къ Евсевію, епископу Кесаріи:

«Побѣдоносный Константинъ, великій Августъ, Евсевію.

«Въ соименномъ намъ городѣ (т. е. въ только что основанномъ Константинополѣ), при содѣйствіи Божественнаго Провидѣніи, великое множество людей присоединилось къ святѣйшей церкви. Такъ какъ въ немъ все получаетъ великое преумноженіе, очень важнымъ представляется также устроить въ немъ многіе храмы. И такъ, покажи готовность способствовать нашему предначертанію. Ибо приличнымъ намъ кажется объявить твоей премудрости, чтобы ты приказалъ художникамъ каллиграфамъ, доподлинно знающимъ это искусство, написать 50 книгъ (аюрсітіа) на выдѣланной кожѣ (σιομάτια) на выдѣланной кожѣ (ἐν σιϑέροις ἐγκαταδκτύνις), легко читаемыхъ и удобопереносимыхъ, именно св. писанія, которыя ты признаешь необходимыми для церкви. Послана отъ нашей кротости грамота къ правителю провинціи, чтобы онъ озаботился доставкою всего необходимаго для приготовленія этихъ книгъ, а твоей заботливости предоставляется возможно скорѣйшее приведеніе этого дѣла къ концу. Въ силу этой грамоты, ты имѣешь взять двѣ казенныя подводы для перевозки ихъ. Когда книги будутъ хорошо написаны, одинъ изъ дьяконовъ твоей церкви доставитъ ихъ къ намъ на вышеуказанныхъ подводахъ, и когда онъ прибудетъ къ намъ, онъ щедро воспользуется нишей милостью. Сохрани тебя Боже, братъ возлюбленный! (См. Παῶαρρηγοπουχου: Ιστορια του ελληνικου εϑνονς Αϑ: 1865. II, 590).}. Для евангелій и другихъ богослужебныхъ книгъ его обдѣлывали не всегда искусно, но очень старательно, иногда (преимущественно отъ III в. до VII, но въ видѣ исключенія и до XIV) его окрашивали въ красную краску. Писали крупно, четко и красиво; въ отдѣлкѣ заглавныхъ буквъ доходили до высокой художественности; ихъ раскрашивали золотомъ и другими красками. Иногда и всю рукопись отъ первой строчки до послѣдней писали разведеннымъ серебромъ, а большія буквы-золотомъ. Книги украшали иллюстраціями, такъ называемыми миніатюрами (отъ слова minium — сурикъ, наибольше употребительная въ раннихъ миніатюрахъ краска. Орудіемъ для писанія въ началѣ попрежнему служилъ очиненный тростникъ; съ VII столѣтія входятъ въ употребленіе перья.

Дороговизна пергамента заставляла иногда прибѣгать къ варварскому пріему — смыванію и очисткѣ прежняго текста, чтобы на его мѣстѣ написать новый. Такимъ образомъ, являлись такъ называемые палимисесты, на которыхъ съ помощью химическихъ манипуляцій въ настоящее время выучились возстановлять первоначальный текстъ; къ сожалѣнію, эти химическіе реагенты портятъ рукопись и даже совсѣмъ разрушаютъ ее, но въ послѣднее время успѣхи фотографіи даютъ возможность сохранить вѣрное ея воспроизведеніе. Палимисесты встрѣчаются главнымъ образомъ отъ VII до XIII столѣтія, т. е. до распространенія бумаги.

Бумага изъ хлопчатника существовала у китайцевъ съ незапамятныхъ временъ и стала извѣстна арабамъ при завоеваніи Самарканда въ 704 г.; послѣ этого ее начали выдѣлывать на мусульманскомъ востокѣ, главнымъ образомъ въ Дамаскѣ. Эта бумага, извѣстная подъ названіемъ бомбицина и отличавшаяся отъ нашей большей толщиной, ломкостью и дороговизной, отъ арабовъ перешла къ грекамъ, а отъ грековъ на Русь и въ западную Европу, гдѣ она называлась иногда греческимъ пергаментомъ.

Наша бумага, льняная или тряпичная, уже идетъ съ востока; отъ арабовъ, которые употребляли ее уже въ XII столѣтіи, она переходитъ къ испанцамъ, а отъ нихъ въ Италію и южную Францію. Дешевизна быстро ввела ее во всеобщее употребленіе; но люди не любятъ рѣзко разставаться съ стариной, и пергаментъ держался почти до нашихъ дней: на немъ писали и печатали въ XVI столѣтіи, а для почетныхъ дипломовъ онъ употреблялся до послѣдняго времени.

Чтобы потомъ не возвращаться въ мусульманскій міръ, скажу теперь-же, что въ тѣ пять столѣтій, когда мусульмане превосходили христіанъ умственнымъ развитіемъ, естественно, и книжное дѣло стояло у нихъ неизмѣримо выше. Въ Испаніи насчитывали 70 общественныхъ библіотекъ, и въ Кордовской библіотекѣ было, говорятъ, до 400,000 томовъ, т. е. по крайней мѣрѣ въ 10 разъ больше, нежели въ Одесской публичной библіотекѣ. Не надо, впрочемъ, забывать, что даже самыя роскошныя мусульманскія рукописи не допускаютъ миніатюръ.

Отъ V до IX вѣка въ западной Европѣ книжное дѣло существуетъ. такъ сказать спорадически: то въ одномъ, то въ другомъ мѣстѣ, благодаря трудамъ одного книголюбца или цѣлой школы таковыхъ, дѣятельно списываютъ старыя книги и составляются новыя, преимущественно поучительныя или историческія. Такъ, въ VI вѣкѣ извѣстный Кассіодоръ, составитель нѣсколькихъ энциклопедій, покинувъ міръ, устроилъ въ одномъ изъ калабрійскихъ монастырей цѣлый институтъ писцовъ. Такъ, въ VII столѣтіи чтеніе и книгописаніе процвѣтали въ ирландскихъ монастыряхъ, и ирландскіе миссіонеры разносили свои книги по всему материку Европы. Иріандцевъ смѣнили ихъ побѣдители англосаксы; знаменитый Алкуинъ до своего переселенія къ Карлу Великому занималъ въ Іоркѣ должность преподавателя и библіотекаря Іоркской школы; въ ней учениковъ считали тысячами, а книги, конечно, десятками тысячъ. Послуживъ Карлу, Алкуинъ дѣлается аббатомъ Турскаго монастыря (во Франціи); тамъ онъ расширяетъ школу и устраиваетъ богатую библіотеку.