Лев Николаевич Толстой (Елпатьевский) — ДО

Front matter

Левъ Николаевичъ Толстой.

Воспоминанія и характеристика.

Десять лѣтъ назадъ Л. Н. Толстой, послѣ перенесенныхъ за лѣто въ Ясной Полянѣ всяческихъ заболѣваній, поздней осенью пріѣхалъ на южный берегъ Крыма въ Гаспру, имѣніе гр. С. В. Паниной, предоставившей въ распоряженіе Л. Н. огромный двухэтажный домъ, прекрасно расположенный высоко надъ моремъ, съ паркомъ, съ открытыми на море широкими верандами.

II

Больше всего поразила меня въ Л. Н., за время его болѣзни, его неустанная мысль, и мнѣ думается, что именно за болѣзнь я понялъ, какъ онъ мыслилъ всю жизнь. Л. Н. зналъ свое положеніе, и тѣмъ поразительнѣе было наблюдать эту непрестанную, никогда не прерывающуюся работу мысли, которая шла въ немъ все время болѣзни. Помню — на другой же день послѣ страшной ночи Л. Н. стало лучше, температура упала почти до нормы, выправился пульсъ, такъ что не было уже надобности въ очень энергичномъ примѣненіи возбуждающихъ, и я утромъ оставилъ его съ радостнымъ, успокоеннымъ чувствомъ. А, когда вечеромъ вернулся изъ Ялты, я засталъ у постели Л. II. Марью Львовну съ тетрадкой и карандашемъ, записывающую то, что диктовалъ ей Л. Н. Онъ былъ крайне слабъ, лежалъ неподвижно, когда попробовалъ самъ прочитать, что записала М. Л., рука его задрожала, бумажка выпала. И не могъ онъ держать карандаша въ рукахъ, а мысль все работала. Казалось, мысль его была внѣ зависимости отъ тѣла, жила отдѣльной жизнью и на порогѣ смерти была такая-же ясная и сильная. М. Л. сообщила мнѣ, что въ этотъ разъ онъ частью диктовалъ новыя мысли, пришедшія ему въ голову, а частью заставилъ ее исправить нѣкоторыя мѣста изъ старой, заброшенной работы, къ которой онъ давно не возвращался. Было очевидно, что въ ту ночь, когда его сердце изнемогало, онъ все думалъ, и мысль его все работала. И такъ повторялось нѣсколько разъ, — при малѣйшемъ улучшеніи онъ снова звалъ Марью Львовну, пока самъ не взялъ въ руки карандашъ.

Черезъ мои руки прошли тысячи лежачихъ больныхъ, — они умирали и выздоравливали, были раздраженные и злые, бунтовавшіе противъ надвигавшейся смерти, были кроткіе и покорные, — пользуюсь опредѣленіемъ того же Л. Н., по-русски покорные, мирившіеся съ тѣмъ, что приближалось къ нимъ, — но за всю мою долгую медицинскую жизнь я не запомню пи одного случая, гдѣ бы такъ думали въ то самое время, какъ подходила смерть, думали не о дѣтяхъ, не объ неустроенныхъ дѣлахъ, не о неснятыхъ съ совѣсти камняхъ, а объ общемъ, о дальнемъ, о томъ, что не касалось личной жизни, ближней жизни.

И даже покорный намъ, онъ и въ самыя тяжелыя минуты оставался тѣмъ же непокорнымъ, какимъ онъ былъ всю жизнь, и случалось, что насмѣшливый огонекъ блестѣлъ въ его глубокихъ пронзительныхъ глазахъ. Помню, какъ-то во время выслушиванія — Л. Н. было лучше — я машинально повторялъ: «хорошо… очень хорошо… отлично…» Л. Н. ничего не сказалъ, но, когда снова началось ухудшеніе и температура поднялась за 39°, онъ сказалъ мнѣ, тоже послѣ выслушиванья:

— Ну, что С. Я. — хорошо?.. Очень хорошо?.. Отлично?

Д-ръ Альтшуллеръ очень смѣялся надо мной по этому поводу, по скоро и самъ попался. Также въ одинъ изъ свѣтлыхъ промежутковъ, продолжавшихся долѣе обычнаго, когда мы совсѣмъ было успокоились, д-ръ Альтшуллеръ имѣлъ неосторожность разсказать Л. H. про тверского доктора — нѣмца, который ежедневно аккуратно записывалъ въ бюллетени больного: «лютше… лютше…» а потомъ пріѣхалъ и записалъ: «кончался». И при слѣдующемъ же обостреніи Л. Н. тоже спросилъ его:

— Ну, что, И. Н., лютше?

Л. Н., несомнѣнно, зналъ всю опасность своего положенія и, нужно думать, чувствовалъ, какъ смерть все ближе заглядываетъ на него изъ-за изголовья. Чѣмъ дальше шла болѣзнь и чѣмъ больше изнемогало тѣло, тѣмъ серьезнѣе становилось лицо, тѣмъ меньше говорилъ онъ словъ намъ, докторамъ, и роднымъ. И тѣмъ покорнѣе становился къ медицинѣ. И временами мнѣ казалось, что онъ продѣлываетъ всю эту сложную и тяжелую, временами мучительную систему леченія только изъ деликатности, чтобы не огорчить родныхъ отказомъ отъ лѣченія, чтобы не обидѣть насъ врачей, которые такъ много хлопотали около него и которымъ такъ хотѣлось вылѣчить его.

Помню, когда всякая опасность миновала, мы собирались спустить его съ постели, и Л. Н. лежалъ съ тетрадкой, самъ записывалъ въ нее свои мысли, и былъ очень веселъ и оживленъ, — я, послѣ выслушиванія, захотѣлъ взять реваншъ и сказалъ ему:

— Ну, что, Левъ Николаевичъ, — кто оказался правъ? какъ вы теперь находите, — хорошо, очень хорошо, отлично, — или худо, очень скверно?

Онъ сдѣлался сразу очень серьезенъ, долго молчалъ и медленно и раздумчиво выговорилъ:

— Вы думаете, — хорошо сдѣлали, что вылѣчили меня? Я уже приготовился… Вы думаете, это легко? Настроиться… и опять придется. Все равно придется…

Онъ, очевидно, не забылъ этого разговора… Черезъ нѣсколько дней мнѣ же пришлось присутствовать при первомъ спускѣ его съ кровати. Онъ торопливо, дрожащими руками одѣвался и не могъ скрыть того особеннаго волненія и удовольствія, которое испытываютъ долго и тяжело хворавшіе больные, когда имъ позволяютъ, наконецъ, встать съ постели. И было радостно, и трогательно, и немножко смѣшно смотрѣть, какъ Л. Н. дѣлалъ осторожно, словно нащупывая полъ, свои первые шаги, какъ постепенно расправлялъ свои длинныя ноги, какъ, наконецъ, заложивши своимъ привычнымъ жестомъ руки за поясъ, попробовалъ сдѣлать легкій пируэтъ и засмѣялся, когда ему удался пируэтъ. Вдругъ онъ неожиданно обратился ко мнѣ и полу-шутя, полу-серьезно сказалъ:

— Былъ у меня знакомый, тульскій же помѣщикъ, почему-то все ѣздилъ ко мнѣ непремѣнно въ каретѣ. А карета была неимовѣрно грязная, — я ему и говорю однажды: «ты бы хоть когда-нибудь распорядился вымыть карету!» — А онъ мнѣ отвѣчаетъ: «нельзя мытъ, если ее начать мыть, такъ она развалится»… Вотъ вы вымыли меня, а что изъ этого толку?

Я ему отвѣтилъ, что мы еще поѣздимъ и шибко поѣздимъ. Л. Н. все ходилъ по комнатѣ и улыбался и все учился ходить.

И тогда болѣзнь Л. Н. нашла широкій отзвукъ среди общества; намъ приходилось отвѣчать на множество телеграммъ изъ разныхъ концовъ Россіи и изъ заграницы. Скоро обнаружилось вниманіе и съ другой стороны. Почти тотчасъ-же, какъ появились въ газетахъ извѣстія о тяжеломъ положеніи Л. Н., стали появляться въ окрестности Гаспры какіе-то темные, чужіе люди, никому неизвѣстные, которые сидѣли въ сосѣднихъ кофейняхъ, въ лавочкахъ, перехватывали съ вопросами прислугу и извозчиковъ, заходили во дворъ, нюхали, справлялись на задворкахъ. Разъ я уѣзжалъ въ Ялту послѣ вечерняго тяжелаго консиліума, — у самаго выѣзда изъ дачи выскочила изъ кустовъ какая-то темная фигура и, схватившись за экипажъ, подозрительно встревоженнымъ голосомъ спросила:

— Что, г. докторъ, какъ съ Л. Н., говорятъ, худо?

Я бросилъ ему: «очень хорошо, выздоравливаетъ», и велѣлъ гнать лошадей. И это потустороннее вниманіе наростало во время и по мѣрѣ ухудшенія положенія Л. Н. Помню послѣднюю вспышку воспалительнаго процесса у Л. Н., быть можетъ, наиболѣе страшную, именно потому, что она была послѣдней, послѣ ряда такихъ же вспышекъ, изъ которыхъ онъ еле-еле выкарабкивался, становясь все слабѣе и слабѣй. Тогда уже пріѣхали изъ Москвы постоянный врачъ Л. Н., д-ръ Никитинъ, и д-ръ Щуровскій, вернулся изъ отпуска и земскій врачъ Волковъ. Положеніе Л. Н. было особенно тяжелое, онъ былъ въ забытьи, дыханіе было очень затруднено, появился легкій ціазнозъ и обнаружены были признаки начинающагося отека легкихъ. Консиліумъ изъ пяти врачей призналъ положеніе почти безнадежнымъ и мы съ минуты на минуту ожидали начала агоніи.

И какъ-разъ въ эту страшную минуту пришли опредѣленныя извѣстія, что рядомъ, въ Мисхоръ, прибыло лицо судебнаго вѣдомства съ порученіемъ немедленно послѣ смерти Л. Н. опечатать всѣ его бумаги, что мисхорскому священнику даны опредѣленныя инструкціи проникнуть во что-бы то ни стало къ умирающему Толстому и устроить видимость пріобщенія Толстого къ церкви… И больше появилось темныхъ, подозрительныхъ людей, расхаживавшихъ съ тросточками по шоссе, мимо Гаспры.

Я и по сіе время не знаю, сколько было правды въ этихъ сообщеніяхъ, — мнѣ положительно извѣстно, что мисхорскій батюшка не дѣлалъ никакихъ попытокъ насильственно проникнуть въ домъ, — но извѣстія были настолько опредѣленны и настойчивы, что взбудоражили всѣхъ, окружавшихъ постель Толстого. Мы, врачи, совѣщались на консиліумѣ, какъ намъ поступить въ случаѣ насильственнаго вторженія чужихъ, темныхъ людей, а въ домѣ происходила тревога, собирали бумаги, письма Л. Н., чтобы уберечь ихъ отъ вторженія и исторженія, и все очистили, кромѣ маленькаго шкафика съ очень важными бумагами, что стоялъ въ комнатѣ больного прямо предъ его глазами и откуда поэтому нельзя было ничего извлекать.

Все миновало. Л. Н. выздоровѣлъ, и скрылись темныя птицы, что вились надъ его скорбнымъ одромъ, гдѣ рѣшался вопросъ о жизни и смерти…

Выздоровленіе Л. Н. шло медленно. Медленно возвращались къ нему силы, и долго возили его въ креслѣ по аллеямъ сада. Только умственный силы возвратились быстро, и скоро вернулся онъ къ своимъ привычнымъ умственнымъ занятіямъ. Снова сталъ очень оживленъ и интересовался всѣмъ, что происходило кругомъ. Пріѣзжали изъ Ялты Чеховъ и Горькій, мы ходили за кресломъ Л. Н. и вели бесѣду или сидѣли у оконъ дома, за чаемъ. И снова насмѣшливый огонекъ заблестѣлъ въ глазахъ Л. Н. Не помню, съ кѣмъ, онъ при первомъ же случаѣ успѣлъ сцѣпиться все по тому же вопросу о соціализмѣ, о насиліи надъ человѣкомъ и неизбѣжномъ принужденіи, вытекающемъ изъ соціализма.

Вернулся къ обычной мысли, къ обычной манерѣ работать. Онъ получалъ огромную корреспонденцію и отвѣчалъ на нее. Не смотря на свой заявленный уходъ отъ искусства, онъ, очевидно, никогда не могъ дѣйствительно уйти отъ него. Не знаю, писалъ ли онъ тогда «Хаджи-Мурата», но, очевидно, много думалъ о немъ. Онъ часто говорилъ мнѣ о «Хаджи-Муратѣ», и когда узналъ, что я былъ на войнѣ на Кавказѣ (въ турецкую кампанію), разспрашивалъ, слышалъ ли я о немъ, сохраняются ли еще тамъ воспоминанія Къ сожалѣнію, я только смутно помнилъ разсказы старыхъ кавказскихъ офицеровъ о томъ, какъ Хаджи-Муратъ, кажется, похитилъ княгиню Чавчавадзе и еще какую-то другую даму и какъ рыцарски обращался съ ними, да еще смутно мелькало воспоминаніе о какой-то киняжѣ «Хаджи-Муратъ». Книжкой этой Я. Н. особенно интересовался, говорилъ, что онъ искалъ ее и не могъ найти, и даже просилъ меня помочь ему розыскать.

Очевидно, онъ въ то же время слѣдилъ за журналами и интересовался русской беллетристикой, новыми талантами. Разъ онъ спросилъ меня, не знаю ли я Куприна, въ то время еще не очень извѣстнаго, разсказъ котораго изъ цирковой жизни объ атлетѣ незадолго передъ тѣмъ появился въ «Мірѣ Божьемъ», и очень заинтересовался имъ, когда я сказалъ, что Купринъ — бывшій офицеръ, и вкратцѣ передалъ сложную біографію его. Я воспользовался случаемъ и попросилъ позволенія познакомить съ нимъ А. И. Куприна, который тогда жилъ въ Ялтѣ и просилъ меня устроить ему знакомство съ Л. Н. Онъ охотно согласился.

Л. Н. высоко цѣнилъ Чехова и однимъ изъ любимыхъ имъ чеховскихъ разсказовъ была «Душечка». Разъ онъ спросилъ меня, какъ я отношусь къ Чехову. Я отвѣтилъ, что я — горячій поклонникъ его разсказовъ, но не очень люблю его драмы.

— А я совсѣмъ не люблю… Совсѣмъ не нравятся… — И сталъ развивать мысль, что драма — совсѣмъ особый родъ литературы, имѣющій свои непреложные законы, что въ драмѣ долженъ быть непремѣнно узелъ, центръ, изъ котораго все бы исходило и къ которому все сходилось бы, чего у Чехова совсѣмъ нѣтъ.

Я оговорился, что не все еще видѣлъ на сценѣ, что вотъ «Дядя Ваня» въ чтеніи мнѣ умѣренно понравился, а когда я увидѣлъ пьесу въ Москвѣ на сценѣ Художественнаго театра, — очень. Л. Н. перебилъ меня:

— Меня, вотъ, тоже уговорили въ Москвѣ — поѣзжай, непремѣнно поѣзжай на «Дядю Ваню»! Поѣхалъ — еще хуже!

А потомъ Л. Н. всталъ съ кресла, расправилъ свои ноги и снова принялся за свои прогулки. И все пошло по старому. Въ Гаспрѣ не было «дерева бѣдныхъ» и такой ежедневной толпы просителей но посѣщенія разныхъ людей все увеличивались. Проникали къ нему со своими просьбами и докуками разные странники, калики-перехожіе, нѣкоторые изъ нихъ давніе его знакомые, и онъ разсказывалъ мнѣ про нихъ исторіи. Начался весенній сезонъ, Ялта наполнялась пріѣзжими, мимо Гаспры проѣзжали экскурсіи Ялтинскаго горнаго клуба. Всѣмъ хотѣлось видѣть Л. Н., и нерѣдко въ воротахъ дачи, во дворѣ можно было видѣть экскурсантовъ, ждавшихъ, не покажется-ли Л. Н. въ окнѣ. Разъ случилась такая сцена. Мы сидѣли большимъ обществомъ на дворѣ, у оконъ дома, — кажется, былъ Горькій и Чеховъ — Л. Н. былъ внутри, ходилъ по комнатѣ, время отъ времени останавливался у открытаго окна и бесѣдовалъ съ нами, когда во дворъ буквально ворвалась толпа экскурсантовъ, очевидно, замѣтившихъ Л. Н. Впереди бѣжала дама съ сѣдыми волосами и молодымъ лицомъ, запыхавшаяся, раскраснѣвшаяся и стала говорить Л. Н. что-то торопливое, путанное, что трудно было разобрать:

— Мы… Левъ Николаевичъ… Ваши произведенія. «Дѣтство и Отрочество»… Мы всѣ… «Дѣтство и Отрочество»…

Все продолжалось минуты двѣ и кампанія удалилась, а Л. Н. сердито ходилъ по комнатѣ и раздраженно передразнивалъ: «Дѣтство и Отрочество»!.. «Дѣтство и Отрочество»!.. Я попробовалъ заступиться за даму и сказалъ, что она просто сконфузилась, да и запыхалась, но Л. Н. все сердился и говорилъ:

— Навѣрное, и не читала ничего больше… Навѣрное и не читала! — И снова передразнилъ: «Дѣтство и Отрочество», «Дѣтство и Отрочество!»

Онъ выздоравливалъ и по мѣрѣ выздоровленія вставалъ и вырисовывался предо мной настоящій здоровый Толстой, въ его огромности, сложности и необыкновенности. Именно необыкновенности… Я говорю не объ умственномъ голодѣ Толстого и его вѣчно несытой совѣсти, не о его вѣчныхъ исканіяхъ, — съ юности до астаповской комнаты, — за которыми такъ напряженно слѣдила не только Россія, но и вся Европа, можно сказать, цѣлый міръ, — объ его исканіяхъ, такъ рѣдко въ такой мѣрѣ встрѣчавшихся въ мірѣ. Я говорю объ огромности его, какъ человѣка, о необыкновенности его индивидуальныхъ, обыкновенныхъ человѣческихъ чертъ.

Мой знакомый московскій врачъ, долго лѣчившій Толстого и хорошо его знавшій, какъ-то разсказывалъ мнѣ, какой былъ аппетитъ у Льва Николаевича, когда ему перевалило уже за шестьдесятъ, когда онъ не пилъ водки и не употреблялъ искусственныхъ возбуждающихъ аппетитъ средствъ, сколько онъ могъ съѣдать, очевидно, какъ обычную норму питанія. Повидимому, у него былъ и, такъ сказать, мускульный голодъ. Ему недостаточно было просто выкупаться въ рѣчкѣ подъ Ясной Поляной, а нужно было при этомъ совершить рядъ гимнастическихъ мудреныхъ и трудныхъ упражненій, даже въ то время, когда ему было подъ 70 лѣтъ. Онъ не могъ ходить, какъ всѣ люди, «прогуливать себя», и его обычной нормой была ежедневная прогулка пѣшкомъ- или верхомъ на 15—20 верстъ. И, повидимому, онъ уставалъ, если двигался меньше и отдыхалъ, если мускулы его работали столько, сколько они требовали, — я всегда встрѣчалъ его веселымъ и бодрымъ, — именно отдохнувшимъ, когда онъ возвращался послѣ длиннаго путешествія верхомъ или пѣшкомъ.

Былъ и умственный голодъ…

Повидимому, ему чуждо было и несвойственно и не удовлетворяло его — «поработать», "подумать, " — а нужно было сильно работать, много думать, — надъ тѣмъ, что приходило къ нему изо дня въ день въ видѣ безчисленныхъ писемъ и разспросовъ, надъ постоянными, никогда не прерывавшимися запросами его духа, надъ своей проповѣдью и надъ художественными образами, старыми и новыми, которые неотступно стояли предъ нимъ, отъ которыхъ онъ никогда не могъ уйти, даже тогда, когда считалъ вредомъ и преступленіемъ свою работу надъ этими художественными образами.

Повидимому, онъ уставалъ отъ недѣланія и отдыхалъ отъ большого дѣланія. Онъ отдыхалъ, когда ему удавалось вдосталь наработаться, и, когда онъ выходилъ къ завтраку своей легкой эластичной походкой, оживленный, съ блескомъ въ глазахъ, я зналъ, что онъ хорошо поработалъ за утро, что онъ много передумалъ и много написалъ. Иногда онъ и самъ разсказывалъ, въ подтвержденіе моихъ мыслей, то большое, что онъ сдѣлалъ за утро. Были у Л. Н. Толстого благодушные, тихіе разговоры, они были, когда что-нибудь вспоминалось, когда онъ всматривался въ новаго человѣка, — но часто разговоръ былъ битвой, напряженной работой мысли, нападеніемъ и самообороной — болѣе нападеніемъ, чѣмъ самообороной, — стремленіемъ не только убѣдить собесѣдника въ своемъ, но прежде всего разбить его доводы. И было недовольство и усталость, если не удавалось ему отдохнуть, поработать мыслью и чувствомъ въ этомъ спорѣ.

Онъ былъ необыкновенный человѣкъ. Во всемъ человѣческомъ… Онъ самъ писалъ о своихъ властныхъ инстинктахъ и самъ мнѣ вскользь упоминалъ объ нихъ, о тѣхъ неодолимыхъ инстинктахъ, которые владѣли людьми въ его посмертныхъ произведеніяхъ, въ разсказахъ «Дьяволъ» и «Отецъ Сергій»… Онъ былъ игрокъ въ той же необузданной мѣрѣ, какъ былъ игрокомъ Достоевскій, проигравшій платья своей жены. Софья Андреевна разсказывала мнѣ, какъ онъ проигралъ домъ, старый графскій домъ Толстыхъ. Л. Н. самъ разсказывалъ мнѣ, какъ на Кавказѣ, на случайной остановкѣ на какой-то станціи, онъ проигралъ все, что у него было съ собой, какъ другой разъ, не помню гдѣ, онъ могъ проиграть и проигралъ бы не только то, что имѣлъ съ собой, но и все, что вообще имѣлъ, если бы не остановилъ его товарищъ.

Мнѣ пришлось играть съ Л. Н. Я видѣлъ, какъ онъ играетъ, и могъ представить себѣ, какъ онъ игралъ въ молодости. Л. Н. уже выздоровѣлъ. Какъ-то я заѣхалъ къ нему вечеромъ послѣ путешествія въ продолженіе цѣлаго дня по горамъ и былъ встрѣченъ Львомъ Николаевичемъ съ необыкновеннымъ энтузіазмомъ, — оказалось, у нихъ не было четвертаго партнера въ винтъ. Я не только усталъ, но и жестоко простудился въ горахъ, чувствовалъ, что у меня былъ сильный жаръ, и спѣшилъ домой, но Л. Н. такъ упрашивалъ меня, что я остался, оговорившись, что я сыграю только одинъ роберъ. Мнѣ везло нелѣпое счастье, и я кончилъ роберъ въ двѣ игры, заказавши большой и малый шлемъ. Когда я поднялся, чтобы уходить, Л. Н. запротестовалъ и началъ доказывать, что кончать роберъ въ двѣ игры — случай исключительный и какъ таковой не можетъ входить въ понятіе нормальнаго робера и потому я долженъ остаться еще на два робера. Какъ ни плохо я чувствовалъ себя, я не могъ не согласиться.

Я не знаю, правда ли, что характеръ человѣка сказывается въ карточной игрѣ, но Л. Н. я долженъ причислить къ самымъ азартнымъ, самымъ отчаяннымъ игрокамъ, какихъ я только встрѣчалъ въ жизни. Онъ страшно рисковалъ, упорно не хотѣлъ уступать игры противникамъ. Онъ весь былъ въ волненіи и, помню, когда онъ назначилъ большой шлемъ, и я по первому же ходу убилъ его туза козырной двойкой, онъ прямо подскочилъ на стулѣ и крикнулъ: «что-же это такое!» Послѣдній роберъ я игралъ съ Л. Н.; мы оба отчаянно рисковали, и онъ остался въ полномъ восторгѣ, когда мы тоже въ двѣ игры взяли блестящій роберъ.

Было чудесное, ослѣпительное, ялтинское весеннее утро, когда мы. провожали Л. Іі. на пароходъ. Шла обычная пароходная сутолока съ носильщиками, чемоданами, узлами, дѣтьми. Каюта была биткомъ набита родными Л. Н. и провожавшими его ялтинцами, — тамъ стало душно, и мы вышли съ Л. Н. на палубу и усѣлись на канаты, сложенные на носу парохода. Мы любовались красивой Ялтой, выглядѣвшей особенно красиво въ это чудесное весеннее утро. Л. Н. былъ мягкій, сердечный. Почему-то онъ снова заговорилъ объ учащейся молодежи, о чемъ мы не разъ говорили въ Гаспрѣ, и повторилъ съ той же нѣжностью:

— Да, они лучше насъ… Чище, чѣмъ мы были.

Въ Гаспрѣ онъ мнѣ разсказывалъ, чѣмъ жила молодежь въ его время.

Л. Н. распрашивалъ у меня о дѣлѣ, которымъ въ то время я много занимался — объ устройствѣ въ Крыму пріѣзжихъ бѣдныхъ туберкулезныхъ людей — и горячо высказывалъ свое сочувствіе этому дѣлу и вдругъ неожиданно спросилъ: «сколько вамъ лѣтъ»? Я отвѣтилъ, что 48. Къ моему удивленію, лицо его сразу сдѣлалось серьезнымъ, даже суровымъ, онъ взглянулъ на меня исподлобья пронизывающимъ и — я не могу найти другого выраженія — завистливымъ взглядомъ и, отвернувшись, угрюмо выговорилъ: "Сорокъ восемь!.. Самое лучшее время моей работы… Никогда такъ не работалъ. Онъ пересталъ любоваться Ялтой, долго молчалъ и потомъ тихо выговорилъ — должно быть больше себѣ, чѣмъ мнѣ: — «Анну Каренину писалъ»…

Подошелъ А. И. Купринъ, — знакомство было назначено именно на пароходѣ — и Л. Н. снова сталъ милъ и любезенъ. Я не хотѣлъ мѣшать и оставилъ ихъ вдвоемъ.

Когда мы разставались, Л. Н. взялъ съ меня слово, что я пріѣду къ нему въ Ясную Поляну.

Ближайшей же осенью я заѣхалъ въ Ясную Поляну. Л. Н. былъ на своей обычной прогулкѣ, очевидно, очень продолжительной, такъ какъ я долго сидѣлъ безъ него съ семьей. Спустились сумерки, зажгли огни въ домѣ, когда внизу хлопнула дверь. Должно быть, ему сказали внизу о моемъ пріѣздѣ, онъ взбѣжалъ по лѣстницѣ черезъ ступеньку и еще съ лѣстницы говорилъ мнѣ: «Здравствуйте!..»

— А ну, присядьте! — былъ первый его привѣтъ мнѣ, тутъ-же у перилъ лѣстницы, куда я вышелъ встрѣчать его. Я не понялъ, чего онъ хотѣлъ, и стоялъ въ недоумѣніи.

— Вотъ такъ — сказалъ онъ мнѣ, и показалъ, чего онъ хотѣлъ. Я присѣлъ неловко и неуклюже и тотчасъ послѣ меня Л. Н. присѣлъ почти до полу и легко, эластично, гораздо лучше меня вскочилъ. Я смѣялся и говорилъ искренне удивленный:

— Гдѣ же мнѣ за вами, Л. Н.. угоняться!..

Л. Н. былъ чрезвычайно доволенъ, — и тѣмъ, что онъ взбѣжалъ на лѣстницу, не задыхаясь, и тѣмъ, что я присѣлъ неловко и не такъ низко, какъ онъ, и не такъ высоко подпрыгнулъ, — и я увѣренъ, что въ эту минуту мой комплиментъ принесъ ему болѣе удовольствія, чѣмъ если бы я расхвалилъ всѣ его сочиненія.

Онъ былъ очень радушенъ и чрезвычайно оживленъ, когда мы сидѣли за чаемъ. Подробно разспрашивалъ о Ялтѣ, объ общихъ знакомыхъ, о моемъ дѣлѣ устройства въ Ялтѣ туберкулезныхъ больныхъ, живо интересовался переселеніемъ крымскихъ татаръ въ Турцію, разспрашивалъ о причинахъ этого движенія, и мнѣ пришлось долго объяснять ему эту и горестную и нелѣпую исторію.

Послѣ чая онъ предложилъ мнѣ:

— Не хотите-ли, я прочитаю вамъ двѣ вещи, которыя я написалъ за это время?

Я очень хотѣлъ, и мы ушли съ Л. Н. въ маленькую комнату.

У меня остался непріятный осадокъ отъ этого вечера. Л. Н. читалъ одинъ изъ наименѣе удачныхъ своихъ народныхъ разсказовъ — «Первый винокуръ». Мое положеніе было особенно тяжелое, потому еще, что Л. Н., очевидно, очень нравилось написанное имъ и особенно нравилось именно то, что мнѣ рѣшительно не нравилось Онъ подчеркивалъ мѣста, которыя меня коробили, самъ смѣялся надъ мѣстами, которыя были для меня не смѣшны.

Когда Л. Н. кончилъ и спросилъ мое мнѣніе, я очутился въ очень трудномъ положеніи. Со всевозможной деликатностью, я былъ вынужденъ высказать то, что я думалъ и какіе нашелъ недостатки. Въ общемъ я высказалъ, что разсказъ приблизительно въ этой редакціи давно обращается въ народѣ и что передѣлка его мало прибавитъ народу. Не столько изъ моихъ словъ, сколько изъ моихъ умолчаній Л. Н. понялъ, что разсказъ мнѣ не понравился, и очень огорчился. И сейчасъ же вступилъ въ споръ, который скоро перешелъ на общую почву. Л. Н. говорилъ, что для народа нужно писать именно это, именно такъ, а то, что онъ писалъ раньше, было одно баловство (я не ручаюсь за выраженія, а только за общій смыслъ), что это баловство народу не нужное и даже вредное, а я говорилъ, что народъ самъ уходитъ отъ нѣкоторыхъ старыхъ темъ и старыхъ манеръ и приходитъ и все болѣе будетъ приходить къ тому, что и какъ писалъ Толстой художникъ. Я утверждалъ, что искусство и художественная форма народу еще нужнѣе, чѣмъ намъ, и что скоро придетъ время, когда народъ будетъ читать не только народные разсказы Толстого, а всего Толстого. Я разсказывалъ Л. Н. о Вятской крестьянской газетѣ, которую я получалъ тогда, о томъ, какъ широко использованъ тамъ Некрасовъ, о новомъ тогда начинаніи — выпускѣ маленькими брошюрками художественныхъ разсказовъ.

Споръ нашъ становился все интереснѣе для меня, и Л. Н. оживился и забылъ огорченіе, защищая свои взгляды, — когда въ комнату вошла Софья Андреевна, очевидно, слышавшая начало нашего спора, и обратилась ко мнѣ:

— Вотъ и я ему говорила…

Она стала излагать свое мнѣніе о прочитанномъ разсказѣ, въ менѣе стѣснительныхъ и болѣе опредѣленныхъ выраженіяхъ, сильно сгущая краски. Мои попытки внести умиротворящую ноту были неудачны. Л. Н. продолжалъ спорить и защищаться, но на губахъ его была сконфуженная улыбка и весь онъ былъ огорченный и сконфуженный. Такъ чтеніе второй вещи и не состоялось. Я даже не могъ узнать, что еще онъ хотѣлъ прочитать мнѣ.

Я почувствовалъ потомъ, что Л. Н. никакого неудовольствія на меня не имѣетъ, и вся эта исторія не помѣшала намъ проститься тепло и сердечно.

II.

Понять Толстого — задача трудная. И долго люди стояли въ недоумѣніи предъ нимъ, такъ онъ былъ сложенъ и, казалось, внутренно противорѣчивъ, такой онъ былъ необыкновенный человѣкъ, такъ одинокъ былъ путь, которымъ онъ шелъ въ жизни…

Вопросъ о Толстомъ восходитъ къ вопросу о человѣкѣ вообще, къ величайшей проблемѣ человѣческаго духа. И пониманіе Толстого въ значительной мѣрѣ сводится къ пониманію двойственности человѣческаго духа, того непримиряющагося и, повидимому, непримиримаго, что заложено въ человѣкѣ, вѣчно борющихся въ человѣкѣ силъ, — инстинкта и вершинъ сознанія, вѣры и сомнѣнія, мысли и дѣйствованія и той равнодѣйствующей, что называется волей. Быть можетъ, къ пониманію и другихъ непримиренностей въ человѣкѣ, отношеній индивидуума къ коллективу, вѣчной борьбы индивидуальности и общности.

Этотъ конфликтъ борющихся и непримиряющихся въ человѣческой душѣ силъ былъ всегда основной проблемой философіи, вѣчной темой поэзіи и художества, сюжетомъ самыхъ знаменитыхъ драмъ, пережившихъ вѣка, и виситъ проклятіемъ и… благословеніемъ надъ человѣчествомъ. И прежде всего тяжкой драмой для отдѣльныхъ людей.

А люди, большіе и малые, жаждутъ прежде всего успокоенія, внутренняго примиренія, согласованности души, чтобы легка была воля, потому что воля, способность выбирать, куда идти, такъ отграничивающая человѣка отъ животнаго, давно сдѣлалась тяжкимъ бременемъ человѣка, такимъ тяжкимъ, что на раснутьи жизни люди, случается, выбираютъ самоубійство, какъ наилегчайшее рѣшеніе вопроса или, вѣрнѣе, освобожденіе отъ рѣшенія вопроса — куда идти.

Вѣчно къ вѣрѣ тянетъ человѣка, или по крайней мѣрѣ, къ увѣренности, а сомнѣніе разрушаетъ вѣру и не пускаетъ вѣру въ человѣческую душу, лишаетъ его увѣренности. И мысль препятствуетъ дѣйствованію — многомыслящіе люди труднѣе поднимаемы къ дѣйствованію, и инстинктивно отворачиваются отъ многомыслія люди дѣйствованія. Повидимому, мысль, размышленіе, долго Практикуемое и занимающее большое мѣсто въ психикѣ человѣка, есть по существу, если не противоположное, то качественно отличное, задерживающее, противорѣчивое дѣйствованію…

И можетъ быть, нужно посмотрѣть на Гамлета не съ Тургеневской точки зрѣнія, какъ только противоположеніе Донъ-Кихоту, а именно съ этой болѣе широкой, болѣе сложной точки зрѣнія, — внутренняго, органическаго противоположенія въ самомъ человѣкѣ чувства, мысли и дѣйствованія.

Можетъ быть, правильно будетъ сказать, что наименѣе конфликтовъ тамъ, гдѣ недалеко и неглубоко проведены эти разныя линіи человѣческаго духа и что, чѣмъ болѣе удлинены онѣ и глубоки, тѣмъ чаще, тѣмъ тяжелѣе, тѣмъ неизбѣжнѣе эти конфликты. Малымъ, среднимъ людямъ облегчается жизнь не только тѣмъ, что средняя мысль не строгая и не требовательная и средняя совѣсть не тяжка и не обременительна, но и тѣмъ, что они всегда люди общности, и что ихъ мышленіе, ихъ воля и дѣйствованіе въ значительной мѣрѣ диктуются имъ со стороны и за нихъ общностью, — окружающей обстановкой, моралью и разумомъ ихъ круга. Гораздо труднѣе большимъ людямъ, необыкновеннымъ людямъ, и вотъ почему рѣдко гармоничны бываютъ большіе люди и наиболѣе тяжки драмы, переживаемыя ими. Можетъ не быть драный у необыкновенныхъ людей, когда одна линія проведена дальше, чѣмъ другая, когда она доминируетъ надъ другими, будетъ ли это чувствованіе, мышленіе, дѣйствованіе, какъ было у Будды, Сократа, Наполеона. Великая драма, легко переходящая въ трагедію, начинается тамъ, гдѣ необыкновенно далеко проведены всѣ линіи человѣческаго духа, гдѣ онѣ не сходятся, гдѣ глубже антагонизмъ между вѣрой и сомнѣніемъ, между мышленіемъ и дѣйствованіемъ.

Раньше было легче примиреніе въ человѣкѣ, согласованность ума и увѣренность души. Въ тѣ «доисторическія» времена, когда царствовалъ инстинктъ всевластный, всепокоряющій, когда было слабѣе размышленіе и сильнѣе дѣйствованіе, когда вѣра была окутана тайной и вооружена чудомъ, а сомнѣніе было безоружное и немощное, когда больше и властнѣе было міровоспріятіе и мірочувствованіе и было меньше и слабѣе знаніе и міропониманіе. И, можетъ быть, та первобытная цѣльность личности, по которой такъ тоскуютъ сейчасъ, которой восхищаются въ людяхъ древности и которую такъ безплодно подъ разными лозунгами стремятся воскресить въ нашей жизни, — есть цѣльность человѣка властнаго инстинкта, великой вѣры и малаго сомнѣнія, малой мысли и яркой води и яркаго дѣйствованія и, можетъ быть, этимъ объясняется, что люди, зовущіе къ воскрешенію дѣльности жизни, — такъ сильны въ критикѣ и отрицаніи и такъ немощны въ утвержденіи.

Мы часто смѣшиваемъ слова «геніальный человѣкъ» и «необыкновенный человѣкъ». Понятія не всегда сходятся. Человѣкъ можетъ быть геніальнымъ и въ то же время обыкновеннымъ человѣкомъ; можетъ быть необыкновеннымъ, какъ человѣкъ, и не геніальнымъ. Левъ Николаевичъ Толстой былъ геніальный человѣкъ въ области художественнаго творчества и былъ необыкновенный, какъ человѣческая личность.

Именно въ указанномъ мною необыкновенно далекомъ проведеніи линіи человѣческаго духа и широкомъ расхожденіи этихъ линій. И въ смыслѣ великой драмы, внутренней драмы, въ которую вылилась его жизнь.

Онъ былъ человѣкъ огромныхъ инстинктовъ и великихъ запросовъ человѣческаго духа, большой вѣры и великаго сомнѣнія, напряженной мысли и жажды дѣйствованія. Такъ онъ опредѣлился съ юности. Онъ хотѣлъ непремѣнно летѣть и полетѣлъ изъ окна и въ то же время въ ту же юность онъ все размышлялъ, онъ уже тогда говорилъ: я думаю, что я думаю о чемъ я думаю. И въ періодъ, когда надъ нимъ властвовали его огромные инстинкты, великимъ бунтомъ поднималась со дна души его огромная совѣсть. У него былъ голодный, никогда не сытый умъ и голодная, вѣчно алчущая и жаждущая совѣсть. И была вѣчная борьба, вѣчный конфликтъ въ душѣ его, доходившій до мысли о самоубійствѣ.

И онъ всегда, всю жизнь жаждалъ примиренія, внутренняго согласованія, и остался несогласованнымъ. Онъ искалъ вѣры и усумнился въ чудѣ, издѣвался надъ чудомъ и создалъ, придумалъ вѣру безъ тайны, вѣру — мораль, безчудную, размышляющую вѣру…

Онъ былъ непримиримый. Онъ всю жизнь стремился къ кротости, круглости, къ покорности, примиренности и согласованности Каратаева и всегда оставался гнѣвнымъ, непокорнымъ и бунтующимъ, съ рѣзкими углами личности, съ далеко продвинутыми и несогласованными сторонами его человѣческаго я, — всегда оставался рѣзко выраженнымъ я, чуждымъ общности.

Такъ онъ и умеръ непримиренный несогласованный… Я не видѣлъ его послѣднія десять лѣтъ, но изъ того, что я зналъ о немъ и изъ того, что я читалъ въ его послѣднихъ литературныхъ выступленіяхъ, онъ оставался для меня тѣмъ же, какимъ я его зналъ — гордымъ, гнѣвнымъ, бунтующимъ человѣкомъ. Да, онъ примирилъ себя, онъ убѣдилъ себя, что примирился, и, можетъ быть, это самоубѣжденіе стоитъ настоящей примиренности, увѣрилъ себя, что онъ покорный, согласованный, — онъ настроился на примиренность, какъ настроился на смерть въ періодъ гагаринскаго умиранія. И дѣйствіе совершилъ, свой уходъ изъ Ясной Поляны, отъ всего, отъ чего давно собирался уйти, но все-таки не ушелъ, чувствуется мнѣ, отъ себя самого.

Онъ всегда останется огромной глыбой человѣческаго «я», но не монолитомъ, а глыбой съ широкими прослойками разныхъ породъ. Въ немъ не было гармоніи, онъ весь изъ диссонансовъ, — какъ ни стремился всю жизнь къ гармоніи, какъ ни жаждалъ устранить и потушить диссонансы своей души.

Нужно помнить, что, не смотря на огромныя колебанія его духовной жизни, на конфликты, доходившіе до мысли о самоубійствѣ, онъ всегда былъ рѣдко, можно сказать, необыкновенно здоровъ умственно и душевно, и къ нему совершенно неприложимы опредѣленія, такъ удобныя и такъ охотно прилагающіяся въ подобныхъ случаяхъ: неврастенія, неуравновѣшенный человѣкъ.

Къ нему не заростетъ тропа, какъ къ геніальному художнику, и къ нему долго будутъ идти люди, какъ къ человѣческой загадкѣ, тѣ, кого волнуетъ проблема человѣческаго духа.

И прежде всего Л. Н. Толстой — русскій, сынъ своей родины, гдѣ литература нспоконъ вѣковъ была полна неудовлетворенностью, исканіями, тоской и покаяніемъ, сынъ своего народа, давно уже непримиреннаго и несогласованнаго въ элементарныхъ сторонахъ человѣческой души. Трудно представить себѣ Толстого, поднявшагося изъ Швейцаріи, такъ давно во многомъ примиренной и согласованной и такъ внутренно во всемъ увѣренной, — и понять его можно только въ обстановкѣ Россіи, ея прошлаго и настоящаго, среди русскихъ полей, среди русскаго диссонанса.

Онъ — какъ гора поднимается съ равнины, и съ вершины горы можно далеко обозрѣвать равнину, онъ, какъ факелъ ночью, въ свѣтѣ котораго выступаютъ краски и линіи, окутанныя покровомъ ночи. Но гора поднялась изъ той-же равнины и факелъ горитъ тѣмъ-же освѣтительнымъ матерьяломъ, который есть въ равнинѣ. И если большой человѣкъ освѣщаетъ глубины народа, изъ котораго онъ вышелъ, то и онъ освѣщается и понимается только изъ народа, который поднялъ его на гору. Онъ ваятель, но онъ и глина и мраморъ.