Очерки Сибири (Елпатьевский) — ДО

Front matter

С. Я. Елпатьевскій

Очерки Сибири.

1) До Томска. — 2) Отъ Томска. — 3) Жиганы. — 4) Уголовные дворяне. — 5) Маскарадъ въ Тайгинскѣ. («Уголовные дворяне»). — 6) «Отлетаетъ мой соколикъ» (Изъ каторжныхъ пѣсенъ). Быль. 7) Савелій. (Изъ воспоминаній моего пріятеля). — 8. «Окаянный городъ». — 9) Абаканская степь.

I.

Сегодня въ честь 1-го мая я выставилъ раму и открылъ окно. Какое чудное утро! Грудь не можетъ надышаться, глаза насмотрѣться. И лучше всего въ этомъ утрѣ красавецъ Енисей. Три дня бушевалъ онъ, три дня безобразныя льдины огромными горами, съ шумомъ и грохотомъ лѣзли на берега. Теперь эти горы стоятъ неподвижно, блестя на солнцѣ своимъ бѣлымъ снѣгомъ и синими льдинами. Какъ огромное синее небо, огромный и синій разлился Енисей и стоитъ — словно замеръ. Тамъ, высоко, среди синяго неба, медленно плыветъ длинная вереница бѣлыхъ, прозрачныхъ облаковъ; то, быть-можетъ, они опрокинулись въ воду и бѣлыми блестящими льдинами беззвучно и тихо плывутъ по срединѣ рѣки — туда, въ уходящую синюю даль…

Что-то великое и могучее пробуждается кругомъ, будто дышетъ кто-то огромнымъ дыханіемъ. Зеленѣютъ свѣжими побѣгами темныя верхушки суровой тайги; вся свѣтлая, стоитъ и трепещетъ зелеными листочками бѣлая березка; тяжелымъ ароматомъ пахнетъ бѣлая отъ цвѣта черемуха. Стая за стаей, непрерывною вереницей тянутся утки, съ крикомъ летятъ черезъ рѣку дикіе гуси; бѣлые лебеди, снѣгомъ, покрыли полузатонувшій островъ. А огромное солнце встаетъ все выше, разгорается все ярче и радостнымъ свѣтомъ заливаетъ и бѣлый островъ, и синія льдины, и темную тайгу съ блестящими пятнами снѣга.

На солнопекѣ, у гостепріимныхъ дверей «Берегового» кабака, прямо противъ моихъ оконъ, сидятъ и лежатъ жиганы. Какъ сурки послѣ зимней спячки, они вылѣзли изъ своихъ норъ и въ первый разъ собрались на свой форумъ, съ котораго не сойдутъ все лѣто. Въ этомъ сіяющемъ свѣтѣ утра ихъ желтыя и зеленыя лица кажутся не такъ желты и зелены и ихъ рваная «лопоть» не такъ кажется грязна и несчастна. Почти весь прошлогодній парламентъ въ полномъ составѣ.

Вотъ знаменитый базарный юристъ съ сѣдою сократовскою бородой. Тутъ же въ «Береговомъ» его контора, и тамъ онъ пишетъ свои прошенія, которыя, по общему мнѣнію базарной публики, могутъ всякаго переселенца обратить въ «первобытное состояніе», т. е. возвратить ему права и родину. Вотъ базарный лѣкарь съ изрытымъ оспой лицомъ, серьгой въ ухѣ, лихими крашеными усами и выбритымъ по-солдатски затылкомъ. Онъ таксировалъ человѣческую кровь и выпускаетъ ее, по желанію паціентовъ, порціями — отъ гривенника до рубля, что даетъ ему хорошія деньги, а свиньямъ его квартирной хозяйки — большія лохани крови. Тутъ же «Копчикъ», душа жиганскаго общества, спеціалистъ по всѣмъ спеціальностямъ и литераторъ по части просительныхъ посланій къ обывателямъ, подвижная фигурка съ бѣгающими глазами и вороватымъ лицомъ. Тутъ вся жиганская знаменитость.

Безмолвные и неподвижные лежатъ и сидятъ жиганы и видимо блаженствуютъ. Только Ванька Безпечальный стоитъ. Я вижу его круглую, какъ шаръ, словно точеную голову съ коротко подстриженными, черными съ сѣдиной, волосами. Грязные пальцы выглядываютъ изъ разорванныхъ резиновыхъ калошъ, правый рукавъ пиджака полуоторванъ, и красное иззябшее тѣло свѣтится на солнцѣ. Лица мнѣ не видно, — Ванька оборотился къ рѣкѣ и поетъ арію изъ «Трубадура». Надтреснутый и хриплый, но все еще сильный голосъ одиноко звенитъ въ безмолвномъ воздухѣ. Ванька прижимаетъ руки къ сердцу, становится въ гордую позу, протягиваетъ съ мольбой руки, — онъ, очевидно, на сценѣ и огромный Енисей съ синими льдинами — его публика. Вотъ онъ поетъ другую арію, поднимаетъ глаза къ небу и поетъ бѣлому облаку, какъ дамѣ своей. Трепетные и нѣжные звуки итальянскихъ арій такъ странно и потому, быть-можетъ, такъ трогательно несутся по широкой поверхности рѣки. Хохотъ раздается въ кучкѣ жигановъ, — Ванька не вытянулъ высокой ноты и хрипло, какъ лопнувшая струна, оборвалъ свою арію. «Не выдюжилъ Ванька, — говорятъ кругомъ, — а ловко, подлецъ, поетъ! Ванька! А Ванькъ!» Но Ваньки не видно, — онъ въ кабакѣ. Его отсутствіе, впрочемъ, не долго продолжается. Дверь кабака шумно растворяется, и Ванька при содѣйствіи дружеской руки цѣловальника летитъ кубаремъ въ грязную лужу.

Онъ идетъ мимо моихъ оконъ, оборванный, грязный, и сердито бормочетъ себѣ подъ носъ. Скоро хохотъ и крики, раздавшіеся на берегу, привлекли мое вниманіе.

Проходя мимо набитаго лодками устья маленькой рѣчонки, тутъ же впадающей въ Енисей, Ванька увидѣлъ плававшій между лодокъ великолѣпный и почти вовсе новый ящикъ изъ-подъ карамели. Боясь, чтобы его не предупредили, Ванька бросается въ лодку, но пьяныя ноги не могутъ удержать его, и онъ падаетъ въ воду. Устье рѣчки глубоко, а Ванька не умѣетъ плавать. Толпа мѣстныхъ жителей стоитъ на берегу и грохочетъ. Ванькина голова показывается надъ водой и руки судорожно схватываются за борта лодокъ, но легкія душегубки перевертываются, и Ванька снова погружается въ воду. Я бросаюсь внизъ и бѣгу на берегъ. Публика реветъ отъ хохота. Посинѣвшее, почти черное лицо Ваньки время отъ времени показывается надъ водой и безсмысленно ворочаетъ бѣлками глазъ. Руки уже не хватаютъ за борта, а безтолково бьютъ по водѣ.

— Вы чего стоите? — набрасываюсь я на толпу. — Вѣдь человѣкъ тонетъ!

— Это Ванька-то?.. Что вы, баринъ, развѣ Ванька потонетъ?

Нѣсколько человѣкъ, тѣмъ не менѣе, кидаются за мной въ лодки и съ величайшими усиліями, — Ванька съ упрямою настойчивостью пьянаго не выпускаетъ ящика, — вытаскиваютъ его на берегъ. Грохотъ смѣха встрѣчаетъ его на берегу.

— Ахъ, будь ты проклятъ! Хо-о-рошъ! Ишь, язви его, не утопъ вѣдь!!!

Ванька съ синимъ лицомъ и льющимися потоками воды фыркаетъ и встряхивается, какъ селезень. Кто-то даетъ ему гривенникъ, и Ванька, сверкая пятками, — калоши остались въ рѣкѣ, — и не выпуская изъ рукъ драгоцѣннаго ящика, устремляется въ «Береговой», преслѣдуемый гамомъ и хохотомъ расходящейся толпы.

Я не могу оторваться отъ окна. Рынокъ оживляется. Являются хозяйки, пріѣзжаютъ одноколки изъ окрестныхъ деревень. Устье рѣчки, единственно свободное отъ льда, все болѣе и болѣе наполняется лодками, — то рыбаки ведутъ на веревкахъ большихъ осетровъ, стерлядей, тайменей.

Плывутъ съ Ангары илимки, кажущіяся издали, съ своими огромными парусами изъ синей дабы, темными птицами. Вотъ въ кучкѣ народа, цѣлый день толпящагося на берегу, замѣтно оживленіе. Изъ-за острова, какъ бѣлая бревенчатая изба, выплываетъ судно. Нелѣпая по своей неуклюжей постройкѣ, «посудина» кажется даже красивою въ этотъ прекрасный день. Мнѣ слышно издали, какъ скрипятъ и бьютъ воду громадныя, неуклюжія весла подъ дюжими руками сплавщиковъ. Красныя рубашки должно-быть россійскихъ людей мѣрно наклоняются и не то съ пѣсней, не то съ какимъ-то уханьемъ налегаютъ на весла и руль. Оживленіе на берегу растетъ.

Первая барка съ хлѣбомъ встрѣчается, какъ давно желанная гостья.

На берегу показываются экипажи, между ними снуютъ отрепанныя фигуры жигановъ, — работа наклевывается. Барка пристала, устраиваются сходни. Берегъ совсѣмъ оживаетъ, — начинается лѣтній береговой сезонъ Тайгинска.

Тихо спускается вечеръ на землю. Пламенное солнце медленно, словно нехотя, тонетъ въ широкой излучинѣ Енисея и долго еще расплавленнымъ золотомъ горитъ на огромной поверхности рѣки. Жиганы тамъ же, у «Берегового». Они не кричатъ и не хохочутъ, — тихій говоръ несется изъ ихъ кучки.

Солнце низенько,

Вечеръ близенько…

доносится до меня. Поетъ, незнакомый мнѣ раньше, худой и высокій жиганъ въ арестантскомъ халатѣ, полуспущенномъ съ плеча. Противъ него на обрубкѣ дерева сидитъ другой жиганъ и аккомпанируетъ на гитарѣ.

Солнце совсѣмъ потухло и унесло съ собою весь свѣтъ, всю радость и веселье дня. Потускнѣло синее небо, потемнѣла сіяющая рѣка, и темная тайга подошла ближе и стала еще темнѣе, а безобразные силуэты льдинъ выросли и обступили словно привидѣнія, стерегущія рѣку, — на меня глядѣла та дикая и суровая пустыня, отъ которой такъ тяжело, такъ жутко на душѣ.

А малороссійскія пѣсни, такія нѣжныя и грустныя, одна за другой дрожатъ въ воздухѣ:

Ты думаешь, моя мати, что я не журюся,

А якъ выйду за ворота, видъ вітру валюся.

Струны гитары звенятъ все тише, а мягкій, задушевный голосъ звучитъ все мягче и задушевнѣе:

Ты думаешь, моя ненько, що я и не плачу,

За дрибными слизоньками стежечки не бачу…

Зазвенѣла струна и замолчала, дрогнулъ и замеръ голосъ. Все тихо, безмолвно кругомъ, только молящіе и плачущіе звуки все еще звенятъ въ воздухѣ и, кажется мнѣ, съ мольбой и плачемъ несутся въ широкую пустыню.

Жиганы расходятся. Двѣ фигуры идутъ мимо моихъ оконъ къ устью рѣчки, гдѣ стоитъ барка.

— Гондольеръ, подавай мою гондолу! — слышится мнѣ голосъ одного.

Опрокинутая вверхъ дномъ гондола лежитъ на берегу, привѣтливо приподнимаетъ край и принимаетъ гостя подъ свой кровъ.

— «Я замокъ предковъ обрѣтаю вновь!» — декламируетъ другой голосъ, и церковная паперть поглощаетъ его.

Все тихо и тускло кругомъ, только огонь на баркѣ разгорается все ярче и ярче. Сплавщики варятъ уху. Красныя рубашки, красныя лица ярко выступаютъ въ свѣтѣ костра. Все русскія лица. Только одинъ сойотъ съ бронзовымъ лицомъ и заплетенными въ мелкія косички черными, какъ смоль, волосами сидитъ въ кругу, обхвативши руками колѣна и мѣрно раскачиваясь въ тактъ пѣсни. Давно, давно не слышанная «Внизъ по матушкѣ по Волгѣ» такъ чудно и прекрасно носится въ тишинѣ замолчавшей ночи.

Шесть человѣкъ поднимаются по сходнямъ на барку, — я знаю, это мѣстные жители, любители пѣнія, пришли попѣть съ «россійскими» людьми. Поютъ все русскія пѣсни. Костеръ горитъ ярко, по рукамъ ходитъ фляга, принесенная гостями. Вотъ, гости одни запѣли свою мѣстную пѣсню:

Я лечу подъ парусами, —

разбираю я отдѣльныя строфы, —

Между горъ и средь лѣсовъ,

Вслѣдъ за бурями и льдами.

Богъ — мой щитъ и мой покровъ.

Съ Ангары до устьевъ моря

Вижу дикія страны.

Нѣтъ тамъ радости, нѣтъ горя —

Образъ вѣчной тишины.

Въ тундрахъ нѣтъ зеленой сѣни,

Нѣтъ тамъ ночи, нѣтъ зари,

Лишь мелькаютъ тамъ, какъ тѣни,

По утесамъ дикари.

Долго, долго тянется оригинальный, унылый, церковнаго характера мотивъ и странно звучатъ одушевленные и сильные, но дикіе и рѣзкіе голоса. Минутами мнѣ, право, кажется, то — ели скрипятъ и кедры гнутся.

Гости ушли, фляга пуста, костеръ еле мерцаетъ. Безсвязные, охрипшіе голоса поютъ разноголосыя пѣсни. Наконецъ, умолкаютъ и они, только сойотъ все въ той же позѣ, охвативши руками колѣна и мѣрно раскачиваясь, поетъ свою безконечную пѣсню. Дикіе, какіе-то ржавые, скрипучіе звуки вылетаютъ изъ горла и рѣзкимъ диссонансомъ будятъ воздухъ.

Я совсѣмъ засвпалъ, когда крики понеслись съ барки. При свѣтѣ снова вспыхнувшаго костра на баркѣ и сходняхъ виднѣлись бѣгавшія и преслѣдуемыя сплавщиками отрепанныя фигуры. То жиганы работаютъ…

II.

Глубокая зима. Уже вторая недѣля — морозъ за 40 градусовъ. Помню, рано утромъ меня разбудилъ шумъ изъ кухни. Я вышелъ. Прижавшись къ косяку двери, стоялъ Ванька. Онъ былъ ужасенъ. Налитое кровью, темно-багровое отъ мороза лицо, казалось, готово было лопнуть. Корки раньше отмороженныхъ мѣстъ и новыя бѣлыя пятна покрывали носъ, щеки и уши. Особенно были ужасны ноги — распухшія, почти голыя, въ рваныхъ резиновыхъ калошахъ. Онъ весь дрожалъ въ своей изодранной до послѣдней степени какой-то бабьей кацавейкѣ. Кухарка выталкивала его вонъ, а онъ продолжалъ дрожать, тупо озираясь на ея окрики и протягивая свои иззябшія руки къ пылавшему жерлу печки, что-то безконечно жалкое и несчастное чувствовалось въ этой рваной, распухшей и дрожащей фигурѣ, въ тупомъ, одичаломъ взглядѣ безсмысленныхъ глазъ.

При моемъ входѣ, онъ торопливо, словно боясь, чтобы его немедленно не выгнали, вынулъ изъ-за пазухи сложенную четвертушку бумаги и протянулъ мнѣ.

— Что это? — спрашиваю я.

Ванька молчитъ и только тычетъ пальцемъ въ бумагу.

«Всемилостивѣйшій покровитель! — читаю я посланіе. — Какъ будучи холодной судьбой заброшенъ въ этотъ негостепріимный край и притомъ обремененный въ пути недугами, обращаюсь къ вамъ, милостивый государь, какъ къ дворянину, не будете ли столь благосклонны оказать несчастному человѣку возможную по вашимъ средствамъ и доброму сердцу помощь. Мы писали въ свои мѣста нащетъ денегъ и какъ наши родные при своемъ состояніи вышлютъ, мы вамъ отвѣтствуемъ съ благодарностью.

«Потомственный почетный дворянинъ»… Вмѣсто подписи мудреный росчеркъ.

Я прочелъ письмо и взглядываю на Ваньку. Ванькины глаза безпокойно бѣгаютъ по кухнѣ.

— Что на сапоги буркалы-то пялишь? — огрызается кухарка. — Жиганье проклятое! Попадись только, — полѣномъ прошибу башку-то! И вы-то, баринъ, — укоризненно обращается она ко мнѣ, — всякую дрянь до себя допущаете!

Долженъ признаться, что Ванькины глаза особенно привлекаютъ стоящіе у двери только-что вычищенные сапоги мои.

— Это Копчикъ писалъ? — спрашиваю я. Я знаю} что Копчикъ главный писатель той трущобы, въ которой живетъ по зимамъ Ванька.

Ванькины глаза силятся остановиться на мнѣ и губы хотятъ улыбнуться.

— Никакъ нѣтъ… — бормочетъ онъ. — Пріѣзжіе, изъ дворянъ будутъ… По несчастію…

Ванька снова лѣзетъ за пазуху, вынимаетъ новую четвертушку бумаги и протягиваетъ мнѣ.

— Постояльцу, — говоритъ онъ, — господину оператору.

У меня на квартирѣ жилъ знакомый врачъ-хирургъ, недавно пріѣхавшій изъ Россіи.

«Украшенному добродѣтелями купцу Іоанну Антоновичу Голыхъ», читаю я адресъ и возвращаю письмо Ванькѣ.

— Это не постояльцу.

Ванькино лицо выражаетъ недоумѣніе, онъ вынимаетъ изъ-за пазухи пачку писемъ, долго роется и подаетъ новую бумажку. Письмо длинное, передаю его точную копію. Вверху значится:

Свобода! Равенство!

Братство!!!

"Многоуважаемый господинъ

Апираторъ!

«Прошу васъ помочь подателю сей записки, если позволитъ Вамъ Ваша наука и опытность. Ваша популярность ростетъ среди простова народа. Какъ видно ввасъ еще не потухла та искра котора заставила васъ какъ и многихъ другихъ покинуть родной край и уйти въ далекую и гостепріимную Сибирь. Обращаюсь квамъ спросьбой нетли у васъ газетъ и журналовъ или книгъ которыи вы могли бы послать навремя для прочтенія сподателемъ сей записки я ихъ по прочтеніи обращу квамъ за что я буду вамъ очень благодаренъ потому что живя вглуши Сибири я ужѣ болѣе четырехъ лѣть неимѣю возможности следить не только затемъ, что дѣлается въ мирѣ и на политическомъ Горизантѣ но даже и развлечи себя подумаю

Что!!!

«Заря свободы настунаетъ и издали ужѣ виденъ светъ угаетеннымъ Бробуждающаго утра Радостный разсветъ»…

Далѣе идутъ двѣ строчки многоточій съ восклицательнымъ знакомъ въ концѣ, затѣмъ длинная черта и продолженіе:

«И еще какъ вы признаете нащетъ діэты. Тоже и носильнаго белья и платья. Если вы вошце и Софья Александровна нащетъ рубашекъ и штановъ и на пудъ муки сему бѣдному старику.

«Затемъ остаюсь навсегда доброжелательствующій вамъ вопще и Софье Александровне и готовый къ вашимъ услугамъ если будетъ надобность (послѣднія три слова подчеркнуты), навсегда скрывшійся отглазъ шумнаго света поселенецъ студентъ Кыевскаго математическаго университета»…

Опять вмѣсто подписи хитрый росчеркъ.

— Ты чѣмъ боленъ? — спрашиваю я Ваньку.

«Бѣдный старикъ» былъ, очевидно, не приготовленъ къ вопросу и занимался разсматриваніемъ мѣдной полоскательной чашки, очень близко стоявшей отъ его локтя.

— Лежатъ они… — заговорилъ было онъ и сконфузился. Онъ старается смотрѣть мнѣ въ глаза, но чашка, очевидно, гипнотизируетъ его, и глаза упорно косятся въ ея сторону.

— Дай ему стаканъ водки, да закусить чего-нибудь, пустъ обогрѣется. — Я предчувствую протестъ кухарки и говорю строгимъ, не терпящимъ возраженій голосомъ. — Докторъ спитъ, — говорю я Ванькѣ, — зайди въ другой разъ… Да, — вспоминаю я, — ты скажи Ивану Копчику, зачѣмъ онъ у меня коверъ стащилъ? — Я отлично разсмотрѣлъ юркую фигуру Копчика, убѣгавшаго съ ковромъ въ рукахъ отъ моей кухарки.

Бѣлки Ванькиныхъ глазъ начинаютъ какъ-то странно вертѣться, вся фигура изображаетъ протестъ.

— Не наши… — бормочетъ онъ. — Чтобы мы да у вашего благородія…

Мнѣ скоро пришлось вернуться въ кухню, — тамъ поднялся страшный шумъ. Оказалось, Ванька упорно не хотѣлъ уходить. Иззябшій и голодный, онъ опьянѣлъ отъ стакана вина, — его лицо сіяло, какъ мѣдный шаръ, и весь онъ имѣлъ побѣдоносный видъ.

— Господинъ, стаканчикъ бѣдному артисту! — Ванька ласково подмигнулъ мнѣ, но тотчасъ лицо его приняло свирѣпое выраженіе.

— Варнакъ Копчикъ! Палъ Степанычъ полштофъ ему далъ за коверъ-то, одинъ вылокалъ — песъ! Мы ему еще шею накостыляемъ! Вы у насъ, можно сказать, первый господинъ въ городѣ, — я вотъ какъ понимаю.

Ванькино лицо снова приняло ласковое выраженіе.

— Келькъ шозъ аржану, господинъ, а?.. — и неожиданно запѣлъ: «На землѣ весь родъ людской…»

— Што хайло-то растворилъ? Ребятъ перебудишь, — набросилась на него кухарка. — Ну, ну, проваливай!

— Съѣла? — съ торжествомъ остановился въ дверяхъ Ванька, показывая полученную отъ меня серебряную монету. — Господинъ понимаетъ благородное обхожденіе. А ты — мразь, челдонка желторылая!

Ванька сдѣлалъ неприличный жестъ и скрылся. Я слышалъ, какъ что-то загремѣло ему вслѣдъ по лѣстницѣ.

III.

Кто онъ? Онъ — Ванька Безпечальный. Даже и тогда, когда онъ былъ чѣмъ-то, онъ прежде всего былъ Ванькой Безпечальнымъ. Провинціальный артистъ опереточной труппы, 15 лѣтъ назадъ онъ сдѣлалъ какое-то уголовное преступленіе, за которое былъ сосланъ съ лишеніемъ правъ въ Восточную Сибирь. Его судьба опредѣлилась сразу, — съ того момента, какъ онъ попалъ въ острогъ.

Здѣсь не мѣсто останавливаться настолько подробно, какъ мнѣ хотѣлось-бы, на томъ огромномъ вліяніи, которое имѣютъ на человѣка острогъ и арестантская партія. Все это вмѣстѣ взятое есть огромная, жестокая машина, острыя зубья которой безпощадно стираютъ въ человѣкѣ всякіе углы, все индивидуальное, обособленное, — національность, сословіе, религію, манеры. привычки, даже различіе пола. Это — среда, гдѣ первое мѣсто занимеетъ только сила характера или кулака и гдѣ не обладающіе ни тѣмъ, ни другимъ дѣлаются «шпанкой», стадомъ овецъ, сѣрою толпой безличныхъ арестантскихъ халатовъ. Эта шпанка не имѣетъ воли, — надъ ней чужая, желѣзная воля; не имѣетъ желаній, — ей нельзя желать; не имѣетъ характера, — арестантская партія дисциплинируетъ массу и обезличиваетъ личность; она все оставила за собой и ничего не видитъ впереди. У такого арестанта нѣтъ стыда за свое преступленіе, — тамъ, гдѣ крупное или чѣмъ нибудь особеннымъ выдающееся преступленіе окружаетъ человѣка ореоломъ, тамъ стыдятся ничтожности преступленія, за которое идутъ въ ссылку, и чтобы показаться хоть немного крупнѣе, лгутъ и наговариваютъ на себя преступленія, которыхъ не было. У него гибнетъ всякая самодѣятельность, пропадаетъ привычка, охота къ труду за годъ тюремной жизни, да за годъ (иногда и два) странствованія по этапамъ; онъ по звонку встаетъ, по звонку ѣстъ, ложится спать ежедневно получаетъ свой паекъ, лѣтомъ — лѣтнюю, зимой — зимнюю казенную одежду, и ничего, рѣшительно ничего не дѣлаетъ. За эти два-три года весь міръ заключается для арестанта на пространствѣ тюремнаго двора и всѣ его интересы — въ жизни бродящей тамъ толпы; и какъ крестьянинъ, прослужившій въ военной службѣ три года, остается на всю жизнь солдатомъ, такъ и тѣмъ болѣе человѣкъ, протолкавшійся два-три года по тюрьмамъ и этапамъ, остается на всю жизнь арестантомъ.

Эта среда, эта суровая машина быстро стерла въ Ванькѣ все некрѣпко державшееся въ немъ, чѣмъ онъ жилъ раньше; она раздѣла его, сняла съ него видъ культурнаго человѣка, лишила его даже имени и дала ему бубновый тузъ и имя Ваньки Безпечальнаго, которое онъ только и знаетъ теперь. Впрочемъ, тюрьма дала ему еще водку. Свободному человѣку трудно представитъ себѣ, что значитъ водка въ тюрьмѣ. Она даже не удовольствіе, она — жизнь. Въ ней все: и забвеніе прошлаго, и прекращеніе думы о томъ неизвѣстномъ и страшномъ, что ждетъ впереди; въ ней — воля, уголокъ счастья, за который можно отдать и отдаютъ все, все. Въ концѣ-концовъ, этапъ выпустилъ Ваньку, въ числѣ прочихъ Ванекъ Безпечальныхъ, уже готовымъ и неизбѣжнымъ членомъ ассоціаціи «Берегового» кабака.

Впрочемъ, на первыхъ порахъ Ванька оказался даже счастливѣе другихъ Ванекъ и сдѣлалъ въ нѣкоторомъ родѣ карьеру. Его голосъ понравился мѣстному протоіерею, любителю хорошаго пѣнія и не жалѣвшему церковныхъ денегъ на устройство хора. Ванька пропивалъ въ «Береговомъ» платье, являлся на клиросъ пьянымъ, но хорошіе голоса въ Сибири рѣдки, а умѣющіе пѣть еще рѣже, и, вѣроятно, Ванька долго-бы пѣлъ въ соборѣ, если бы протоіерея за какую-то провинность не перевели въ другой, худшій городъ: хоръ разстроился, и Ванька остался безъ занятій. Голосъ еще разъ сослужилъ. ему службу. Какъ прикосновеннаго къ церкви и голосистаго человѣка, Ваньку пригласили къ себѣ зыряне чѣмъ-то въ родѣ причетника. Зырянскій поселокъ, не въ примѣръ сибирскимъ деревнямъ, находился въ глубокой тайгѣ, вдали отъ трактовъ и рѣкъ. Ближайшая церковь отстояла слишкомъ на 100 верстъ, и маленькая часовня удовлетворяла религіозныя нужды зырянъ. Люди, знавшіе Ваньку въ этотъ періодъ, говорили мнѣ, что онъ служилъ тамъ какія-то службы; надѣвалъ какія-то облаченія, и что — прости, Господи, грѣшную Ванькину душу! — нерѣдко бѣдная зырянская часовня оглашалась совсѣмъ не молитвенными гимнами пьянаго Ваньки, не забывшаго «Периколу» и «Корневильскіе колокола»…

Болота не всегда позволяли имѣть водку, и изъ-за этого Ванька часто ссорился со своими прихожанами; но жизнь у зырянъ была такъ правильна, что Ванька, быть можетъ, долго бы прожилъ у нихъ, если бы заглянувшій въ поселокъ засѣдатель, послѣ трехдневнаго пьянства съ Ванькой, не увезъ его къ себѣ въ качествѣ писаря, пѣвца и собутыльника. Отъ засѣдателя (скоро спасовавшаго на своей службѣ) онъ перешелъ въ волостное правленіе, потомъ еще куда-то; но это были уже кратковременныя остановки на пути къ «Береговому», гдѣ Ванька вскорѣ и окончательно устроился.

Здѣсь завязались его тѣсныя отношенія съ Копчикомъ, явившимся въ нѣкоторомъ родѣ антрепренеромъ по отношенію къ Ванькѣ. Копчикъ отыскивалъ работу и отпускалъ Ваньку въ хоръ за разовыя, — деньги получалъ Копчикъ, водку пилъ и Ванька. Лѣтомъ, когда городъ пустѣлъ, — обыватели отправлялись на пріиски и на солку рыбы, — Копчикъ и Ванька ходили по деревнямъ. Въ одной они объявлялись печниками, въ другой — «по скотской части», въ третьей — малярами и красили ставни пѣтухами, а, дуги — звѣздами и букетами. Иногда изобрѣтательный Копчикъ придумывалъ особенныя комбинаціи. Мой знакомый встрѣтилъ пьянаго Ваньку въ глухой деревнѣ, стучавшагося подъ окнами и предъявлявшаго всѣмъ свою «бумагу». Въ бумагѣ значилось, что предъявитель — поселенецъ, невинно осужденный и теперь возвращающійся на родину въ Одесскую губернію, въ Хвалынскій уѣздъ. Далѣе выходило, что Ванька (настоящій русскій) — еврей, обратившійся въ православіе, гонимый за это своими единовѣрцами и поэтому же нуждающійся въ помощи «всѣхъ истинныхъ христіанъ», къ каковой оные и приглашаются. Внизу значились подпись и печать якутскаго полицейскаго управленія (то и другое работы Копчика).

Эти лѣтнія прогулки были бы очень пріятны, еслибы не приходилось возвращаться тѣми же деревнями, по которымъ шли впередъ (трактъ одинъ и обойти стороной нельзя). Ванька и Копчикъ знали свою работу: Ванькины печи трескались и дымили, «клади», изобрѣтенныя Копчикомъ, не помогали лошадямъ и коровамъ, а краски на дугахъ при первомъ дождѣ начинали расплываться, причемъ звѣзды превращались въ букеты, а букеты — въ звѣзды. Спутникамъ не всегда удавалось хорониться въ тайгѣ и ночью проскальзывать мимо деревень, — нерѣдко ихъ открывали и тогда жестоко били; больше доставалось Ванькѣ, такъ какъ юркій Копчикъ въ большинствѣ случаевъ успѣвалъ ускользнуть. Въ концѣ-концовъ, Ванька рѣшилъ, что въ деревнѣ сильнѣе бьютъ, чѣмъ въ городѣ, и отказался отъ дальнѣйшихъ путешествій.

Чѣмъ живетъ Ванька, — никому неизвѣстно, да и самъ онъ затруднился бы отвѣтить на этотъ вопросъ. По профессіи онъ — воръ, но едва-ли кто воруетъ глупѣе и болѣе неумѣло, чѣмъ Ванька. На глазахъ у хозяина онъ схватываетъ съ лотка перваго попавшаго максуна и удаляется. Именно удаляется, — онъ даже не бѣжитъ. Конечно, Ваньку настигаютъ и Ваньку бьютъ. Бьютъ Ваньку всѣ и чѣмъ попало, — и тѣмъ же соленымъ максуномъ по лицу, и первымъ попавшимся подъ руку полѣномъ, и имъ же, Ванькой, украденнымъ кнутомъ. Сколько ударовъ принялъ онъ на голову и на плечи, и по лицу и подъ ребра, ни бьющіе его, ни самъ Ванька не считаютъ. Это битье до такой степени вошло, какъ необходимый элементъ, въ программу его жизни, что Ванька даже не пробуетъ сопротивляться и, какъ необходимую дозу, покорно и безропотно принимаетъ наносимые ему удары. Случается, что даже Ванькино воровство пройдетъ незамѣченнымъ, найдется сердобольная душа, которая побьетъ его и броситъ ему пятакъ, — тогда Ванька доволенъ и поетъ въ «Береговомъ» свои аріи.

Даже барахольщики удивляются.

— Дуракъ ты, Ванька! Хоть бы воровалъ-то путно, — только зря лупку принимаешь…

Ванькиной выносливости много помогаетъ то обстоятельство, что онъ живетъ въ общественномъ смыслѣ, слѣдовательно, и битъ бываетъ, только четыре мѣсяца, т.-е. отъ снѣга до снѣга, остальное же время онъ лежитъ въ жиганской трущобѣ, — длинномъ, какъ сарай, сколоченномъ изъ барочнаго лѣса зданіи, куда забираются на зиму такіе же несчастные жиганы, какъ Ванька, и пропившіеся рабочіе съ пріисковъ. Я видѣлъ ихъ днемъ. Они лежали на полу почти голые (нѣкоторые — буквально голые), тѣсно прижавшись другъ къ другу и взаимно согрѣваясь. Старое, измызганное песцовое одѣяло и такая же доха, составлявшія общественную собственность, переходили постепенно отъ стѣны къ стѣнѣ по голымъ плечамъ и возвращались обратно тѣмъ же путемъ. По своей крайней неловкости, Ванька не участвуетъ даже въ тѣхъ экскурсіяхъ, которыя предпринимаетъ по ночамъ трущоба на чердаки и въ кладовыя обывателей, и лишь изрѣдка посылается по обывателямъ съ жалостными письмами.

Какъ кончитъ Ванька, дѣло извѣстное… Переломаютъ ему ребра обыватели; убьетъ тотъ же Копчикъ въ дружеской свалкѣ, не разсчитавши удара. А скорѣе всего занесутъ, Ваньку пьяныя ноги на широкую пелену Енисея, приляжетъ онъ на пушистую постель, покроетъ Ваньку снѣжкомъ и поплыветъ онъ съ вешнимъ льдомъ по широкой рѣкѣ, приставая къ попутнымъ деревнямъ, словно моля о погребеніи. Всегда помнящій о начальствѣ, сибирскій крестьянинъ оттолкнетъ багромъ отъ своего берега ненавистное тѣло, и поплыветъ оно далѣе, пока не найдетъ тихаго мѣста на желтомъ пескѣ широкой отмели, у опушки зеленой тайги, гдѣ нѣтъ ни крестьянъ, ни начальства. То будетъ «неизвѣстнаго званія мертвое тѣло», — одно изъ тѣхъ, которыхъ такъ много плыветъ весной по Енисею и открывается изъ-подъ снѣга на таёжныхъ тропинкахъ. При немъ не окажется даже того котелка, по которому опредѣляютъ, что мертвый былъ бродяга. «По гнилости трупа причину смерти опредѣлить нельзя», — вотъ все, что напишетъ о немъ докторъ въ своемъ протоколѣ.

Да и кто будетъ добиваться узнать, какой это Ванька и отчего онъ умеръ… Кому онъ нуженъ? Кто вспомнитъ о немъ?…

УГОЛОВНЫЕ ДВОРЯНЕ.

I.

У Иннокентія Ѳедоровича балъ. Онъ намылъ лишнихъ два пуда золота противъ смѣты и пируетъ. Три номера дрянненькой гостиницы, гдѣ остановился Иннокентій Ѳедоровичъ по выѣздѣ изъ тайги, биткомъ набиты народомъ. Все золотопромышленники, какъ я потомъ узналъ: тутъ была и тунгузская кровь, и татарская, и остяцкая, и бурятская; были поляки, малороссы, одинъ нѣмецъ. Одинъ управляющій пріисками — чистокровный киргизъ, другой — цыганъ. Было и двѣ-три русскихъ физіономіи. Преобладаютъ приземистыя, съ короткими ногами, крѣпко сколоченныя фигуры, съ бритыми лицами, широкими скулами, узкими глазами, съ рѣзкимъ голосомъ, громкимъ смѣхомъ и размашистыми движеніями. Пиръ въ полномъ разгарѣ. Хоръ пѣвчихъ помѣстился въ корридорѣ и поетъ, залихватскія пѣсни; въ другихъ дверяхъ оркестръ играетъ въ перемежку съ хоромъ. Цыганъ-управляющій пріисками и какой-то сѣдой золотопромышленникъ пляшутъ камаринскаго. Давно уже перешли къ шампанскому.

Я высматривалъ шапку и выжидалъ случая незамѣтно уйти. Въ это время въ открытыхъ дверяхъ номера показалась высокая и стройная фигура господина въ черномъ сюртукѣ. Вошедшій поразилъ меня. У него было удивительное лицо, какого мнѣ не приходилось встрѣчать въ жизни, — классически-прекрасное, тонкое и строгое. Высокій бѣлый лобъ, обрамленный короткими, курчавыми, черными волосами, прямой, съ легкою горбинкой носъ, красивый бритый подбородокъ и тонкія нервныя губы, опушенныя темными вьющимися усами.

Что-то изящное чувствовалось въ этой прямой и тонкой аристократической фигурѣ. Онъ вошелъ особенною, не гнущеюся походкой, высоко неся свою красивую голову, отыскалъ глазами хозяина и протянулъ ему руку.

— Давно имѣлъ желаніе…

Мнѣ не понравился голосъ — сиплый, дрожащій.

— Живемъ подъ одной кровлей!… Холостые люди могутъ обойтись безъ визитовъ, не правда ли? Слышу снизу — такое веселье у васъ, не утерпѣлъ…

Онъ жалъ руку хозяину и говорилъ съ тою напускною развязностью прибитой и ластящейся собаки, за которую такъ жалко становится человѣка. Подгулявшій Иннокентій Ѳедоровичъ долго и недоумѣло смотрѣлъ въ лицо гостю, потомъ нехотя пожалъ руку, пробурчалъ что-то себѣ подъ носъ и отвернулся къ гостямъ.

По тому, какъ новый гость обводилъ глазами присутствующихъ, было видно, что онъ зналъ многихъ изъ нихъ, и тѣмъ не менѣе я не замѣтилъ ни у кого желанія протянуть ему руку. Онъ постоялъ нерѣшительно посреди комнаты и выбралъ стулъ, стоявшій въ сторонѣ отъ другихъ. Положеніе гостя было видимо неловкое, разговоры стихли, веселье разстроилось. Должно-быть, не мнѣ одному было жалко его. Только-что плясавшій сѣдой золотопромышленникъ подсѣлъ къ нему и что-то заговорилъ. Я видѣлъ потомъ, какъ они вмѣстѣ пошли къ столу съ винами и закусками.

— Кто это? — спросилъ я у своего сосѣда. Онъ назвалъ мнѣ фамилію.

— Знаете?

Фамилію я слышалъ еще въ Россіи. Родовитый дворянинъ, кандидатъ правъ …скаго университета, онъ былъ однимъ изъ главарей и юрисконсультомъ обширной шайки, занимавшейся мошенничествомъ, былъ судимъ и присужденъ къ ссылкѣ въ отдаленныя мѣста Сибири съ лишеніемъ правъ.

Я началъ пристальнѣе разсматривать Мещеринова, — такъ будемъ называть его.

При свѣтѣ лампы онъ выглядѣлъ хуже, чѣмъ показался мнѣ въ полутемныхъ дверяхъ номера. Какая-то особенная, тяжелая, землистая блѣдность лежала на лицѣ, а рѣзко-выпуклые глаза смотрѣли стекляннымъ наглымъ взглядомъ. Во всей его фигурѣ: въ не особенно чистомъ бѣльѣ, въ измятомъ платьѣ, въ морщинахъ блѣднаго лица — виднѣлось что-то истасканное, опустившееся, какая-то смѣсь наглости съ приниженностью. И все-таки это было замѣчательное, рѣзко выступавшее изъ общаго фона лицо. Когда я оглянулся кругомъ на эти далеко не аристократическія и не классическія лица въ жалкомъ номерѣ дрянной сибирской гостиницы, мнѣ невольно представилась другая картина: залитая яркимъ свѣтомъ бальная зала, кружева и бархатъ, черные фраки и блестящіе мундиры. Входитъ онъ, этотъ Печоринъ-Кречинскій, съ холоднымъ блескомъ надменныхъ глазъ, входитъ тою же, только болѣе молодою походкой, гордо неся, — именно неся, — свою великолѣпную курчавую голову. Мнѣ сразу представился этотъ не во-время родившійся, запоздалый цвѣтокъ русскаго барства, вступившій въ жизнь съ огромными аппетитами и огромными имѣніями, заложенными еще его отцомъ и перезаложенными имъ самимъ, — этотъ блестящій левъ, умный и наглый, гордый и подлый. Я невольно оглянулся и почувствовалъ себя неловко, — на мнѣ лежалъ тяжелый, упорный взглядъ наглыхъ, стеклянныхъ глазъ.

Я скоро ушелъ съ вечера. На лѣстницѣ догналъ. меня знакомый мелкій золотопромышленникъ, исконный сибирякъ.

— Нѣтъ, какъ вамъ это нравится? — кричалъ онъ мнѣ еще сверху. — Вѣдь лѣзетъ нахалъ!… «Давно имѣлъ желаніе…» — передразнилъ онъ. — Да мы-то не имѣемъ никакого желанія. Вѣдь знаетъ, мерзавецъ, а лѣзетъ.

— Да-вы подумайте, — попробовалъ я заступиться за Мещеринова, — каково ему было внизу-то сидѣть въ пустомъ номерѣ, когда вы надъ головой его бѣситесь. Вы лучше разскажите про Мещеринова

— А вотъ заѣдемте ко мнѣ, если у васъ есть время.

Я согласился. Маленькій иноходецъ быстро домчалъ насъ.

— Дѣло-то его вы знаете, — заговорилъ мой знакомый, когда мы усѣлись въ его чистенькомъ свѣтломъ домикѣ, — Пріѣхалъ онъ молодой, изъ себя красавецъ, — не такой облѣзлый, — просто картина! Одежа питерская, лощоная. По-французски, по-нѣмецки, по-всякому… Сейчасъ къ чиновникамъ, которые изъ россійскихъ. Письма привезъ. А тѣ и рады. «Тетка-то у него, говорятъ, вонъ какая! А двоюродный братъ-то вонъ кто!…» А одинъ чиновникъ еще при дядѣ его въ Питерѣ маленькимъ человѣчкомъ, въ родѣ старшаго помощника младшаго кучера, состоялъ. У насъ-то онъ ужъ и не маленькій человѣкъ былъ. Такъ тотъ, какъ про фамилію услыхалъ, мундиръ надѣлъ, да съ визитомъ. «Не родственникъ-ли будете?»… Какъ же не родственникъ? — въ перепискѣ… А дядя-то отъ него давно и отказался ужъ, — прибавилъ разскащикъ. — Про дамъ ихнихъ и говорить нечего, — помилуйте, ловкачъ такой! «Молодой человѣкъ, говорятъ, хорошей фамиліи»… У васъ вѣдь на это льстятся. Да узнали еще, что дуэль онъ имѣлъ въ молодости, — ну, ужъ тутъ и говорить нечего. У васъ, вѣдь, въ Россіи, ежели человѣка по-парадному, да съ хорошо обдуманнымъ намѣреніемъ убить, такъ въ родѣ какъ доблесть оказать. Это вѣдь не то, что два варнака поругаются, да другъ дружку ножомъ пырнутъ, а?

Мой знакомый былъ ярый сибирскій патріотъ и любилъ подпускать шпильки по адресу Россіи.

— «Господинъ Мещериновъ, пожалуйте на чашку чаю!» — передразнивалъ онъ. — «Евгеній Александровичъ, повинтить!» «Мосье Мещериновъ, мы спектакль устраиваемъ, — помогите!» А онъ ходокъ былъ, на всѣ руки. И деньжонки сначала-то имѣлъ, — пошвыривалъ: то пикникъ на тройкахъ съ дамами и шампанскимъ, то холостой картежный вечеръ у себя устроитъ, охолоститъ дураковъ-то, да на ихъ же деньги ужинъ закатитъ, и опять съ шампанскимъ. Къ намъ сунулся — къ тому, другому. «Сойтись, — говоритъ, — желаю съ мѣстнымъ обществомъ». Помалкиваютъ, — къ себѣ не зовутъ и визитовъ не отдаютъ; хорошей-то фамиліей насъ не удивишь: въ тайгѣ и теперь вонъ польскій графъ — отъ королей родъ-то ведетъ — въ конюхахъ служитъ. Тоже мошенникъ всеестественный, только въ лошадяхъ толкъ понимаетъ. До дуэлей мы, по нашему необразованію, еще не дошли, языковъ не знаемъ, а вотъ россійскихъ мошенниковъ такъ очень хорошо понимаемъ и съ какими хочешь фамиліями!… Повертѣлся, повертѣлся около насъ — и отсталъ.