Честь мундира и нравы военной среды (Короленко) — ДО

Front matter

Честь мундира и нравы военной среды.

Полное собраніе сочиненій В. Г. Короленко.

Томъ четвертый

I.

Два убійства.

Намъ приходится отмѣтить два печальныхъ случая, жертвами которыхъ сдѣлались почти одновременно два провинціальныхъ писателя.

Въ истекшемъ мѣсяцѣ, въ болгарскомъ поселкѣ Катаржинѣ (Херс. губ.) убитъ сотрудникъ одесскихъ газетъ г. Сосновскій. Онъ работалъ въ «Новоросс. Телеграфѣ» и, какъ сообщаютъ газеты, въ рядѣ статей уличалъ мѣстныхъ переселенцевъ-болгаръ въ недостаткѣ русскаго патріотизма и въ сепаратистскихъ стремленіяхъ, выражавшихся, между прочимъ, въ томъ, что болгаре женятся только на болгаркахъ, избѣгая браковъ съ русскими и т. д. «Къ несчастію, — говоритъ одна изъ газетъ, — съ появленіемъ этихъ статей совпали нѣкоторыя репрессіи по отношенію къ жителямъ села, и они приписали это вліянію корреспонденцій Сосновскаго». Повидимому, изъ своей родины катаржинскіе болгаре вынесли чисто турецкіе нравы, которые еще не успѣли исчезнуть на новомъ мѣстѣ. Корреспондентъ найденъ убитымъ въ своей квартирѣ. Впрочемъ, слѣдствіе откроетъ виновныхъ въ этомъ дикомъ звѣрствѣ, и во всякомъ случаѣ огульныя обвиненія по адресу катаржинскихъ жителей вообще пока преждевременны.

Къ сожалѣнію, никакимъ сомнѣніямъ и смягченіямъ не подлежитъ другое событіе такого же рода. Уже и теперь оно освѣщено многочисленными корреспонденціями столичныхъ и провинціальныхъ газетъ съ самой трагической полнотой и ясностію. Дѣло состоитъ въ слѣдующемъ.

Въ Ташкентѣ проживалъ сотникъ 5-го оренбург. казачьяго полка Колокольцовъ, имѣвшій жену и 2 дѣтей. На квартирѣ у мего, въ качествѣ постояльцевъ, жили сотникъ Мальхановъ и дворянцнъ Джорджикіа, грузинъ, бывшій чинонникъ, а въ данное время служащій въ частномъ обществѣ транспортированія кладей. Г. Джорджикіа, по отзывамъ знавшихъ его, былъ человѣкъ порядочный, скромный и уживчивый. Къ сожалѣнію, жильцамъ пришлось вскорѣ стать свидѣтелями такихъ проявленій «домашней жизни» въ семьѣ сотника Колокольцова, которыя не могутъ оставить равнодушнымъ самаго черстваго человѣка. По словамъ обвинительнаго акта, составленнаго впослѣдствіи противъ Джорджикіа, — сотникъ Колокольцовъ… «пьянствовалъ, унижалъ жену, бранилъ ее площадной бранью, не стѣсняясь ни родныхъ, ни знакомыхъ, и билъ ее» («по большей части по головѣ» — прибавляетъ оффиціальный документъ для точности). Джорджикіа старался удержать Колокольцова и имѣлъ на него нѣкоторое вліяніе, — Колокольцовъ иногда его слушался, порой обнималъ, но возмутительныя безобразія продолжались. Послѣ встрѣчи новаго года сотникъ Колокольцовъ, вернувшись домой пьяный, сталъ опять истязать жену, сжегъ на террасѣ ея платье, стрѣлялъ въ комнатахъ изъ револьвера, «подносилъ спичку къ головѣ жены» и жегъ волосы. Джорджикіа отнялъ у него револьверъ, которымъ, между прочимъ, истязатель (повидимому душевнобольной) грозилъ застрѣлиться. Нужно замѣтить при этомъ, что у Джорджикіа была невѣста, и о какихъ бы то ни было романическихъ отношеніяхъ между нимъ и г-жей Колокольцовой не могло быть и рѣчи. 2-го января эти безобразныя сцены продолжались, и несчастная жертва вынуждена была сначала скрыться въ комнату сотника Мальханова, а затѣмъ, съ двумя дѣтьми — въ гостиницу Александрова. Джорджикіа же кинулся къ товарищамъ и начальству Колокольцова, прося принять какія-нибудь мѣры… Командиръ, полковникъ Бояльскій, послалъ къ Колокольцову адьютанта Сычева. Послѣдній сообщилъ Джорджикіа, что Колокольцовъ «далъ ему слово» больше не безобразничать. Понятно, что слово изступленнаго и совершенно невмѣняемаго человѣка никакого значенія не имѣло. При встрѣчѣ съ Джорджикіа Колокольцовъ сообщилъ, что онъ сейчасъ ѣдетъ въ гостиницу Александрова, гдѣ (какъ онъ будто бы узналъ отъ своего начальства) скрывается его жена, и притащитъ ее за волосы. При этомъ онъ опять сталъ требовать отнятый револьверъ, который Джорджикіа спряталъ къ себѣ въ карманъ. Испуганный угрозами Колокольцова, Джорджикіа бросился въ гостиницу, чтобы препроводить поскорѣе несчастную женщину съ дѣтьми хотя бы въ полицію, — но было уже поздно: въ корридоръ уже входилъ Колокольцовъ. Тогда, не помня себя, со словами «Николай Павловичъ, Николай Павловичъ»… онъ выхватилъ спрятанный въ карманѣ револьверъ и произвелъ въ Колокольцова 5 выстрѣловъ, причинившихъ, впрочемъ, лишь легкія раны (Колокольцовъ находился въ госпиталѣ съ 3-го по 7-е января). Вслѣдствіе этого дворянинъ М. И. Джорджикіа былъ преданъ суду по обвиненію въ томъ, что «3 января 1899 года, въ городѣ Ташкентѣ, въ номерахъ Александрова, въ запальчивости и раздраженіи, вызванномъ внезапнымъ появленіемъ сотника 5-го оренбургскаго казачьяго нолка Ник. Павлова Колокольцова въ то время, когда онъ хотѣлъ спасти жену послѣдняго отъ его преслѣдованій, съ цѣлью лишить жизни Колокольцова, сдѣлалъ въ него почти въ упоръ 5 выстрѣловъ изъ револьвера, но, по независящимъ отъ Джорджикіа обстоятельствамъ, смерти не послѣдовало»…

Защитникомъ Джорджикіа выступилъ въ судѣ частный повѣренный и редакторъ «Русскаго Туркестана» Сморгунеръ. По долгу совѣсти, онъ сказалъ въ пользу обвиняемаго все, что былъ обязанъ сказать, въ томъ числѣ, конечно, указалъ на безуспѣшныя усилія Джорджикіа оградить женщину отъ дикихъ истязаній… Судъ, признавъ Джорджикіа виновнымъ, постановилъ, въ виду выяснившихся обстоятельствъ дѣла, ходатайствовать о полномъ помилованіи обвиненнаго. Сморгунеръ, въ качествѣ редактора мѣстнаго органа, началъ печатать сухой судебный отчетъ въ «Русскомъ Туркестанѣ».

Между тѣмъ по городу распространился слухъ, будто въ своей защитительной рѣчи Сморгунеръ сказалъ: «гг. казаки днемъ бьютъ нагайками лошадей, а ночью своихъ женъ». Теперь уже совершенно извѣстно, что фразы этой Сморгунеръ не говорилъ. Вся рѣчь его была вполнѣ корректна, и ни разу онъ не былъ остановленъ предсѣдателемъ. Тѣмъ не менѣе, командиръ пятаго оренбургскаго казачьяго полка, полковникъ Сташевскій, считая эти (не сказанныя) слова оскорбительными для чести полка, явился 2-го сентября въ квартиру Сморгунера и сталъ бить его нагайкой, говоря, что казаки умѣютъ бить не однихъ женъ. Сморгунеръ схватилъ стулъ, а г. Сташевскій выхватилъ револьверъ, который, къ счастью, далъ осѣчку.

Тогда, недовольный, очевидно, сомнительнымъ исходомъ столкновенія и раздраженный попыткой Сморгунера предать гласности его покушеніе, полковникъ Сташевскій рѣшился довести дѣло до копца. Это было нетрудно, такъ какъ Сморгунеръ, повидимому, человѣкъ мужественный, по прежнему являлся въ судъ и всюду, гдѣ этого требовало исполненіе его обязанностей. 4-го сентября, полковникъ Сташевскій пришелъ въ канцелярію суда; воорушенный револьверомъ, и здѣсь убилъ наповалъ безоружнаго адвоката-писателя.

Еще и до настоящаго времени вся русская печать, столичная и провинціальная, полна отголосками этой трагедіи. Мѣстный оффиціальный органъ («Туркестанскія Вѣдомости») посвятилъ памяти Сморгунера теплую статью, кончающуюся словами: «Миръ праху твоему, честный ратоборецъ печатнаго слова». Изъ другихъ (очень многочисленныхъ) отзывовъ мы приведемъ здѣсь письмо Джорджикіа, папечатанное первоначально въ «Астраханскомъ Листкѣ» и обошедшее всѣ газеты.

«За что погибъ человѣкъ? — спрашиваетъ Джорджикіа… — Зачѣмъ убійца ворвался въ храмъ правосудія, гдѣ раздается голосъ Александра II, сразилъ безмезднаго защитника угнетенныхъ и чистою кровью его обрызгалъ храмъ правосудія, представители котораго, наравнѣ съ обществомъ, убиты горемъ? На этотъ вопросъ, — клянусь свѣжею могилою Сморгунера, я отвѣчу безъ всякой злобы одною правдой».

«День 14-го мая, — продолжаетъ Джоржикіа, — былъ счастливѣйшимъ днемъ для русской Средней Азіи. Старое судопроизводство уступило мѣсто окружнымъ судамъ. Въ составъ судей были назначены новыя лица изъ центра Россіи, девизомъ которыхъ было и есть: „Защита правды и справедливости“. Съ какою желчью и нежеланіемъ старые помѣщики разставались со своими правами въ 1861 г., — съ такою злобою и ненавистью встрѣтили нѣкоторыя лица въ Средней Азіи судебную реформу. Вчерашніе всемогущіе миніатюрные Тамерланы — сегодня, благодаря судебной реформѣ, становились ничѣмъ… Въ этотъ именно моментъ неравной борьбы устарѣлыхъ традицій со свѣжею образованною силою, ратующей за правду и истину, было назначено къ слушанію и мое дѣло».

Переходя затѣмъ къ самому важному моменту процесса, — Джорджикіа передаетъ содержаніе своего показанія передъ судомъ:

«Господа судьи, — сказалъ онъ, — можетъ быть, у васъ возникнетъ вопросъ — почему сотникъ Колокольцовъ во время пьянства придирался къ женѣ, а не къ другимъ лицамъ? на это отвѣчу: потому, что въ подчиненіи сотника Колокольцова находились два существа — жена и лошадь; когда онъ пьянъ, что бывало каждый день, то днемъ загонялъ и билъ плетью лошадь, а по ночамъ колотилъ жену; къ стороннему лицу онъ не могъ придираться, ибо могъ получить взаимное оскорбленіе! "

«Этого выраженія Сморгунеръ не цитировалъ и вообще на эти слова никѣмъ не было обращено вниманія. Да, наконецъ, оно не могло относиться, помимо самого Колокольцова, къ его сослуживцамъ и къ цѣлому полку».

Справедливо указавъ на то, что полковникъ Сташевскій имѣлъ полную возможность обратиться къ предсѣдателю суда или прокурору, которые не преминули бы разъяснить «недоразумѣніе» и убѣдить его, что изъ устъ Сморгунера не исходили оскорбительныя слова ни по чьему адресу, — г-мъ Джорджикіа утверждаетъ, что убійцѣ и не нужно было выясненіе истины. «Просто онъ остался недоволенъ приговоромъ, вообразивъ виновникомъ его моего защитника, кровожадно расправился съ нимъ, кстати избравъ мѣстомъ мщенія канцелярію суда… Сморгунеръ убитъ за то, что онъ стоялъ за правду, за то, что около него сгруппировалась вся мѣстная интеллигенція, чуждая интригъ, низкопоклонничества и заискиваній». Своею крошечной газетою, «Русскій Туркестанъ», Сморгунеръ язвилъ окраинные порядки….

Хотѣлось бы думать что хоть этотъ яркій примѣръ послужитъ къ просвѣтленію извращенныхъ понятій о чести, жертвою которыхъ сдѣлался покойный. Застрѣлить опытной рукой человѣка въ черномъ сюртукѣ, не умѣющаго защищаться, застрѣлить съ вѣроятностью несоразмѣрно легкаго наказанія, — нѣтъ, въ этомъ не можетъ быть ни мужества, ни истиннаго достоинства, ни чести. А вотъ, стоять на своемъ посту, въ сознаніи гражданскаго долга, презирая гоненія и опасность, какъ устоялъ до конца Сморгунеръ, въ этомъ есть и честь, и мужество, и та истинная красота, которую одну только должно цѣнить, передъ которой одной должны преклоняться всѣ мы, безъ различія профессій и состояній.

Газеты сообщаютъ, что семья Сморгунера осталась безъ всякихъ средствъ къ существованію.

1899.

II.

«Тѣнь Сморгунера».

(Къ дѣламъ ген. Ковалева и Е. Голицынскаго).

Читателямъ «Р. Бог.» памятно еще, вѣроятно, громкое дѣло казачьяго полковника Сташевскаго, застрѣлившаго изъ револьвера беззащитнаго редактора газеты «Русскій Туркестанъ», Сморгунера. Въ свое время въ нашемъ журналѣ были напечатаны подробности этого возмутительнаго убійства. Полковникъ Сташевскій былъ судимъ и понесъ наказаніе. Не касаясь размѣровъ этой кары и вопроса объ ея соотвѣтствіи съ преступленіемъ военнаго, напавшаго съ оружіемъ въ рукахъ на мирнаго гражданина, — мы должны сказать, что, повидимому, уголокъ россійской имперіи за Каспіемъ особенно изобилуетъ «героями въ мирное время», для которыхъ личность и даже жизнь ихъ мирныхъ согражданъ представляется чѣмъ-то совершенно ничтожнымъ и ни въ какой мѣрѣ не ограждаемымъ существующими законами. Такъ, по крайвей мѣрѣ, заставляютъ думать новыя дѣла, громкіе отголоски которыхъ вновь доносятся до насъ изъ-за Каспія…

Въ мартѣ настоящаго года всѣ газеты облетѣло извѣстіо о томъ, что «одинъ изъ врачей, въ одномъ изъ городовъ подвергся тяжкому насилію со стороны одного изъ лицъ, занимающихъ видное положеніе»… Извѣстіе было перепечатано во всѣхъ русскихъ, столичныхъ и провинціальныхъ газетахъ, и общественное мнѣніе чутко насторожилось. «Мы ждемъ, что судъ прольетъ свѣтъ на это мрачное дѣло» — писали въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ», и другіе органы печати выражали надежду, что уже прошли времена, когда насилія, совершаемыя «лицами, занимающими видное положеніе», проходили безнаказанно, и дѣла объ нихъ «заминались». Еще черезъ нѣкоторое время таинственность, окружаввіая это происшествіе, постепенно разсѣялась, и имена участниковъ стали достояніемъ гласности, какъ и подробности факта. Главнымъ его героемъ оказался генералъ Ковалевъ, бывшій тогда начальникомъ Закаспійской казачьей бригады. У этого генерала явились какіе-то счеты съ старшимъ врачемъ Средне-Азіатской дороги, г. Забусовымъ. Что это были за счеты и въ чемъ они заключались, — совершенно неизвѣстно; дѣло, очевидно, партикулярное. Фактъ состоитъ въ томъ, что 14 марта настолщаго года генералъ Ковалевъ пригласилъ къ себѣ г-на Забусова, какъ врача къ больному, приказавъ предварительно казенной прислугѣ (т. е. денщикамъ) нарѣзать розогъ и позвать четырехъ военныхъ писарей, т. е. нижнихъ чиновъ, состоящихъ на службѣ подъ его начальствомъ. Не подозрѣвая предательства, докторъ, позванный къ больному, явился въ квартиру генерала. Г. Ковалевъ предложилъ ему угощеніе, а затѣмъ, по данному знаку, вошли 7 казаковъ… Такимъ образомъ противъ одного врача, предательски вызваннаго для исполненія обязанностей его профессіи и, конечно, безоружнаго, въ квартирѣ позвавшаго его притворно-больного оказался цѣлый отрядъ казаковъ. По приказанію генерала Ковалева, принявшаго команду надъ отрядомъ, «казаки растянули доктора, — такъ лаконически говорится въ обвинительномъ актѣ, — и подвергли его жестокому истязанію розгами»…

Повидимому, генералъ, устроившій эту засаду, разсчитывалъ на то, что подвергшійся насилію г. Забусовъ изъ чувства стыда умолчитъ объ этомъ происшествіи… Тогда, конечно, въ «обществѣ» начались бы перешептываніе и тѣ подлые, злорадные толки, которые всегда къ услугамъ торжествующаго насилія. Но г. Забусовъ обманулъ ожиданія генерала Ковалева. Онъ рѣшилъ, что невозможность защититься отъ нападенія одмому противъ семи не составляетъ позора и что, наоборотъ, позоръ на сторонѣ устроившихъ засаду. И поэтому докторъ Забусовъ огласилъ фактъ и призвалъ генерала Ковалева на судъ оффиціальный и на судъ общественнаго мнѣнія.

Общественное мнѣніе высказалось вполнѣ опредѣленно. «Многоуважаемый товарищъ, Николай Петровичъ, — говоритъ, напримѣръ, одинъ изъ адресовъ, посланныхъ пострадавшему: — Общество русскихъ врачей въ Петербургѣ, ознакомившись въ засѣданіи своемъ 13 мая съ исторіей возмутительнаго оскорбленія и предательскаго насилія, которому вы подверглись со стороны генерала Ковалева при исполненіи вами врачебнаго долга, преисполненное чувствомъ глубокаго негодованія, постановило выразить вамъ, почтенный товарищъ, свое искреннее и горячее сочувствіе». Въ томъ же тонѣ глубокаго негодованія составлены были другіе адресы и статьи газетъ, единодушно откликнувшихся на дикій поступокъ закаспійскаго генерала.

Дѣло слушалось недавно въ особомъ присутствіи кавказскаго военно-окружнаго суда. «Ковалевъ, признавая себя виновнымъ въ превышеніи власти, отрицалъ желаніе подвергнуть Забусова физическому истязанію, оправдывался невмѣняемостью (!?) въ моментъ совершенія преступленія, о мотивахъ коего умолчалъ, и отказался отъ вызова свидѣтелей». Послѣ четырехчасоваго совѣщанія судъ, признавъ ген. Ковалева виновнымъ въ превышеніи власти и истязаніи, постановилъ (за примѣненіемъ манифеста) исключить его со службы безъ лишенія чиновъ. Какъ на интересную черту этого процесса, «Нов. Время» указываетъ на оглашенныя въ судѣ «телеграммы генераловъ Куропаткина и Субботича, давшихъ подсудимому прекрасную аттестацію», и особенно на телеграмму генерала Уссаковскаго (начальника Закаспійской области), который «проситъ принить участіе и облегчить судьбу подсудимаго». Газета не безъ основанія видитъ въ этомъ послѣднемъ обращеніи «противозаконное давленіе на судъ».

Мотивы преступленія остались совершенно невыясненными. Выяснить ихъ, если они хоть сколько-нибудь смягчали безобразный характеръ происшествія, — было въ интересахъ генерала Ковалева. Но онъ отъ этого воздержался, ссылаясь только на свою «невмѣняемость», которая, однако, не помѣшала ему отдать храброму отряду всѣ распоряженія, точно передъ боемъ. Въ одномъ изъ первоначальныхъ газетныхъ извѣстій указывалось на «романическую подкладку» происшествія. Генералъ Ковалевъ отомстилъ будто бы своему счастливому сопернику. Но никакихъ подтвержденій этого объясненія разбирательство дѣла не представило. Съ другой стороны, г. А. Ст — нъ, фельетонистъ «Новаго Времени», счелъ возможнымъ огласить часть письма, полученнаго имъ отъ какого-то изъ своихъ корреспондентовъ «въ связи съ дѣломъ Ковалева». «Имѣйте мужество, — пишетъ этотъ неизвѣстный, — отвѣтить печатно: 1) какъ бы вы поступили не на окраинѣ (повидимому, на окраинѣ корреспондентъ допускаетъ другіе законы поведенія), а въ центрѣ столицы, если бы на вашихъ глазахъ хулиганъ оскорбилъ вашу родную мать, дочь или жену? 2) какой бы-вы заплатили гонораръ врачу, который повелъ бы лѣченіе вашей матери, жены или дочери „на зоологической подкладкѣ?“.

Нужно сознаться, что г. Ст — ну пишутъ иной разъ странныя письма и, быть можетъ, еще болѣе странно печатать ихъ „въ связи съ дѣломъ Ковалева“, когда самъ г. Ст — нъ удостовѣряетъ тутъ же, что никакого отношенія къ дѣлу Ковалева вопросы корреспондента не имѣютъ, „потому что, сколько извѣстно, въ этомъ дѣлѣ не замѣшаны родственники“. Какъ бы то ни было, противъ одного бездоказательнаго намека не въ пользу генерала Ковалева выдвигается другой, не менѣе бездоказательный, противъ потерпѣвшаго. И разумѣется, нѣтъ ни малѣйшихъ основаній отдавать предпочтеніе второй инсинуаціи только потому, что ея объектъ является потерпѣвшимъ отъ трудно объяснимаго насилія. Если бы вопросы, оглашенные г-мъ А. Ст — мъ, были обращены ко мнѣ, я отвѣтилъ бы, что не знаю еще, какъ бы я поступилъ въ перечисленныхъ случаяхъ. Но знаю твердо, что, во-первыхъ, не заманивалъ бы врача въ ловушку, прикинувшись больнымъ, потому что роль всякаго врача, призываемаго къ больному, должна служить ему полной гарантіей; во-вторыхъ, не позорилъ бы полка, въ которомъ бы служилъ, приказаніемъ его солдатамъ играть роль безсмысленныхъ палачей надъ безоружнымъ человѣкомъ.

А именно это сдѣлалъ генералъ Ковалевъ. И, сдѣлавъ это, онъ оскорбилъ не г-на Забусова, которому причинилъ лишь физическую боль, и не „корпорацію“ русскихъ врачей, которая стоитъ выше мундирныхъ представленій о чести. Онъ оскорбилъ все русское общество, которое не можетъ безъ тревоги видѣть, какъ легко состоящіе на службѣ солдаты исполняютъ приказы даже „невмѣняемыхъ“ начальниковъ по отношенію къ безоружнымъ обывателямъ…

Въ тѣхъ же Закаспійскихъ странахъ пріобрѣлъ въ послѣдніе дни знаменитость и г. Е. Б. Голицынскій. Г-нъ Е. В. Голицынскій не совсѣмъ военный, а только „почти военный человѣкъ“ (гражданскій чиновникъ военнаго вѣдомства). Онъ не Сташевскій и не генералъ Ковалевъ, а нѣчто въ родѣ маленькой каррикатуры на обоихъ. Его оружіе — не револьверъ, а перо, и не насиліе, а только прославленіе насилія и угроза… И намъ кажется, что зрѣлище, представляемое г-мъ Голицынскимъ, довольно поучительно и, пожалуй, можетъ имѣть до извѣстной степени „отрезвляющее вліяніе“…

Господинъ Голицынскій поэтъ, повидимому, довольно плохой. Онъ прислалъ свои стихотворенія въ редакцію газеты „Самаркандъ“, которая признала ихъ для печати негодными. Спустя короткое время послѣ этого приговора, въ редакцію поступило анониімное произведеніе, написанное тѣмъ же почеркомъ и тѣми же чернилами, въ которомъ содержался рядъ оскорбительныхъ выраженій, заканчивавшихся недвусмысленной угрозой: „Мы русскіе, — писалъ анонимный авторъ, — умѣемъ вызывать тѣни Сморгунеровъ, но умѣемъ и пронять ихъ сначала нагайками, а потомъ и чѣмъ-нибудь посильнѣе“. Въ дальнѣйшемъ этотъ храбрый „русскій человѣкъ“, считающій аттрибутами патріотизма „нагайку и что-нибудь еще посильнѣе“, — сѣтуетъ на подборъ перепечатокъ, „которыя разстраиваютъ ему нервы, какъ русскому человѣку и воину“, такъ какъ „подбираются въ угоду армяно-жидовскимъ симпатіямъ продажными русскими людьми“.

Редакція газеты представила это поэтическое упражненіе въ судъ, который, по сличеніи почерковъ письма и стихотвореній за подписью Е. В. Голицынскаго, пришелъ къ заключенію объ ихъ тождественности… При этомъ г. Голицынскій подалъ заявленіе, въ которомь доказывалъ свою неподсудность мировому судьѣ, въ качествѣ „гражданскаго чина военнаго вѣдомства“. Явившись въ камеру во время самого разбирательства и узнавъ, что судъя призналъ отводъ неосновательнымъ, г. Голицынскій тотчасъ удалился со словами: „Пусть ихъ разбираетъ. Мнѣ все равно“. , Послѣ рѣчей обвинителей (издателя Болотина и завѣдывающаго редакціей Морозова), выяснявшихъ тяжелое положеніе провинціальной печати, мировой судья призналъ Голицынскаго виновнымъ въ оскорбленіи и угрозѣ и приговорилъ къ 10 днямъ ареста. Въ угрозѣ убійствомъ воинственный поэтъ признанъ оправданнымъ.

Рѣшеніе намъ кажется совершенно правильнымъ. Угрозы человѣка, который посылаетъ ихъ, прикрывшись анонимомъ, конечно, только комичны. Но есть въ этомъ маленькомъ эпизодѣ и очень серьезныя стороны…

Это, во-первыхъ, самое содержаніе анонимнаго письма, съ его якобы патріотическими фіоритурами, которыя, въ другой формѣ, не разъ тяжело отзывались на провинціальной печати. Во-вторыхъ, это великолѣпное пренебреженіе „гражданскаго чина военнаго вѣдомства“ къ суду, не облаченному въ военные мундиры. И въ-третьихъ, это тѣнь Сморгунера, которую съ такимъ кощунственнымъ легкомысліемъ вызываетъ этотъ „русскій человѣкъ и воинъ“. Очевидно, поступокъ полковника Сташевскаго имѣетъ въ извѣстной средѣ своихъ идеологовъ… Но намъ, людямъ въ черныхъ сюртукахъ, которыхъ оружіе только мысль, слово, перо, — нѣтъ надобности напоминать о скорбной тѣни Сморгунера… Она укоризненно стоитъ и передъ нами, и передъ русскимъ обществомъ, и будетъ стоять до тѣхъ поръ, пока будутъ гг. Сташевскіе, генералы Ковалевы, Е. В. Голицынскіе… Къ сожалѣнію, этотъ перечень можно бы продолжить еще многими именами, пріобрѣвшими печальную извѣстность на той же мало почетной аренѣ.

1904 г.

III.

Продолженіе дѣла ген. Ковалева и д-ра Забусова.

Тѣ изъ нашихъ читателей, которые обратили вниманіе на замѣтку объ этомъ дѣлѣ въ предыдущей книжкѣ „Русск. Богатства“, помнятъ, вѣроятно, и великолѣпный совѣтъ ген. Уссаковскаго, начальника Закаспійской области: знакомиться съ „положеніемъ края“ по газетамъ, издающимся въ этой благословенной области. Совѣтъ превосходный! Если бы слѣдовать ему съ надлежащею строгостью, то русская печать и русское общество даже не подозрѣвали бы о „случаѣ“ съ ген. Ковалевымъ и докторомъ Забусовымъ: обѣ газеты, издаваемыя въ подвѣдомственной ген. Уссаковскому области (надо думать, случайно и безъ всякихъ воздѣйствій?), даже не заикнулись о дикомъ поступкѣ ген. Ковалева и о происходившемъ въ Тифлисѣ судѣ надъ этимъ генераломъ!

Очень можетъ быть, что и самъ генералъ Ковалевъ, приступая къ своей знаменитой отнынѣ кампаніи противъ безоружнаго доктора, находился подъ вліяніемъ той же аберраціи: ему могло казаться, что и вся Россія есть безгласная пустыня, въ которой его команда, а за ней свистъ розогъ и вопли беззащитной жертвы прозвучатъ безъ всякаго оттолоска. Если это такъ, — то, но крайней мѣрѣ, на сей разъ разсчетъ оказался ошибоченъ: имя генерала Ковалева пріобрѣло широкую извѣстность не только за предѣлами благодатной „подвѣдомственной ген. Уссаковскому области“, но и за предѣлами Россіи. Отнынѣ это имя навѣки внесено въ бытовую исторію нашего отечества.

А пока можно сказать безъ преувеличеній, что все русское образованное общество слѣдитъ за ковалевскимъ дѣломъ съ неостывающимъ интересомъ. Въ газ. „Русь“ появилась, между прочимъ, горячая статья С. Елпатьевскаго („Мы требуемъ суда“), резюмирующая общее настроеніе не однихъ врачей, но всѣхъ, кому дороги интересы человѣческаго достоинства и правосудія… Въ послѣдніе дни стало извѣстно, что судъ все-таки будетъ. По жалобѣ потерпѣвшаго и его повѣреннаго д-ру Забусову возстановленъ срокъ для подачи жалобы, и дѣло будетъ вновь разсмотрѣно въ главномъ военномъ судѣ. Когда это произойдетъ, мы, разумѣется, вернемся еще къ этому дѣлу, съ его прямо загадочной дикостью. А пока — всѣхъ интересуетъ вопросъ: какъ могло случиться, что потерпѣвшій не былъ вызванъ въ тифлисскій судъ ни какъ истецъ, ни свидѣтель?

На это отчасти отвѣчаетъ главный прокуроръ военнаго суда ген.-лейт. Н. Н. Масловъ. Въ разговорѣ съ сотрудникомъ газ. „Русь“ онъ объяснилъ обстоятельство, вызвавшее такое волненіе во всемъ русскомъ обществѣ, — простой ошибкой мелкаго чиновника главнаго военнаго суда („и, какъ на грѣхъ, чиновника. самаго аккуратнаго и добросовѣстнаго“), который, получивъ исковое прошеніе повѣреннаго д-ра Забусова, — завелъ объ немъ отдѣльное дѣлопроизводство (!!), вмѣсто того, чтобы ввести его въ производившееся уже дѣло. По поводу этой роковой „ошибки“ газеты вспомнили традиціоннаго стрѣлочника, единственнаго виновника всякихъ „крушеній“ (въ данномъ случаѣ настоящаго „крушенія правосудія“). Во всякомъ случаѣ, это объясненіе оставляетъ мѣсто для нѣкоторыхъ вопросовъ: какъ же могли не замѣтить судьи и военный прокуроръ, во время самаго производства, этого отсутствія потерпѣвшаго, который вѣдь является и важнѣйшимъ изъ свидѣтелей? Какъ они не замѣтили того обстоятельства, что въ дѣлѣ осталисъ только г. Ковалевъ и его подчиненные, сами въ значительной степени виновные въ происшедшемъ?

Этотъ вопросъ сотрудникъ „Руси“ предложилъ тоже генералу Маслову.

— Видите ли, — отвѣтилъ послѣдній, — г. Забусовъ, разсказавъ подробно объ обстоятельствахъ дѣла, ничего не могъ выяснить о причинахъ и мотивахъ преступленія. Генералъ же Ковалевъ не только не отрицалъ факта своего преступленія, но и въ изложеніи подробностей его совершенно совпадалъ съ показаніемъ потерпѣвшаго. Слѣдовательно, вызовъ послѣдняго на судъ явился бы, какъ я понимаю мотивы мѣстной военно-судебной администраціи, только лишнимъ мученіемъ для него, заставляя его еще разъ переносить публично испытанныя терзанія, не принося никакой пользы процессу…

Ген. Масловъ оговорился въ началѣ своей бесѣды съ сотрудникомъ „Руси“, что онъ еще недостаточно освѣдомленъ относительно всѣхъ подробностей тифлисскаго суда, и намъ кажется, что въ его объясненіи „мотивовъ военно-судебной администраціи“ есть дѣйствительно мѣсто для значительныхъ недоумѣній. Во-первыхъ, далеко нельзя сказать, чтобы „признанія“ ген. Ковалева вполнѣ или хоть во всѣхъ существенныхъ чертахъ совпали съ показаніями потерпѣвшаго: послѣдній, напримѣръ, рѣшительно настаивалъ на жестокомъ истязаніи, что генералъ Ковалевъ и его подчиненные столь же рѣшительно отвергали. Судъ согласился съ показаніями виновныхъ. Но вѣдь еще вопросъ, — получился ли бы тотъ же результатъ, если бы на судѣ показывали не одни обвиняемые въ истязаніи, но и жертва истязанія, и сторонніе свидѣтели…

Напрасны также были опасенія суда — причинить вызовомъ д-ра Забусова излишнія мученія потерпѣвшему. Какъ извѣстно, явка въ качествѣ свидѣтеля изъ другого судебнаго округа необязательна, и докторъ Забусовъ могъ самъ уклониться отъ „излишняго мученія“, если бы нашелъ это нужнымъ. Теперь же является несомнѣннымъ, что докторъ Забусовъ въ своихъ столкновеніяхъ съ военной средой — пострадалъ сугубо: одинъ разъ отъ безпримѣрной расправы генерала Ковалева, въ другой отъ столь же безпримѣрной „деликатности“ военнаго суда…

Нужно ли прибавлять, что истинному, а не кастовому правосудію не нужно ни того, ни другого, а нужно „нелицепріятіе“, и что все русское общество съ понятнымъ нетерпѣніемъ ждетъ разрѣшенія вопроса: возможно ли „возстановленіе силы закона“ въ сословно-военномъ судѣ хотя бы въ такихъ воистину вопіющихъ случаяхъ?

Янв. 1905 г.

IV.

Новая „Ковалевщина“ въ Костромѣ.

Понятное возбужденіе, вызванное въ русскомъ обществѣ. ,дѣломъ» закаспійскаго генерала, далеко еще не улеглось, какъ уже несутся новыя извѣстія о подвигѣ того же характера, пожалуй, еще болѣе яркомъ. На этотъ разъ мѣстомъ дѣйствія являются уже не «чудные уголки» подвѣдомственной генералу Уссаковскому окраинной области, а центръ Россіи, гор. Кострома. Вотъ что пишутъ по этому поводу въ мѣстной подцензурной газетѣ «Костромской Листокъ»:

«Жизнь нашего города въ послѣдніе дни преподноситъ неожиданные сюрпризы, которые и безъ того уже запуганнаго и загнаннаго обывателя въ конецъ ошеломляютъ и вызываютъ вполнѣ справедливыя нареканія и сѣтованія. „Сюрпризы“, прежде не выходившіе изъ стѣнъ ресторановъ и гостиницъ, завоевываютъ себѣ мѣсто въ общественныхъ собраніяхъ и мѣстныхъ учрежденіяхъ, какъ, напр., театръ, почта и т. п. Мы сообщали уже о происшествіи въ „Московской гостиницѣ“. Вслѣдъ за этимъ мы получили письмо о подобномъ же случаѣ въ мѣстномъ почтовомъ отдѣленіи и, наконецъ, къ крайнему нашему сожалѣнію, должны отмѣтить возмутительный фактъ, имѣвшій мѣсто 5 декабря въ городскомъ театрѣ, глубоко взволновавшій все общество. Суть дѣла въ слѣдующемъ. Въ одномъ изъ антрактовъ въ городскомъ театрѣ по адресу прогуливавшейся съ юношей молодой дѣвушки однимъ изъ присутствовавшихъ была допущена какая-то пошлость. Вспыхнувшій отъ нанесеннаго дѣвушкѣ оскорбленія, юноша потребовалъ отъ оскорбителя извиненій, но, встрѣтивъ вмѣсто этого издѣвательство, глумленіе и попытку быть выдраннымъ за уши, далъ нахалу пощечину. Послѣ этого разыгралась безобразная сцена, когда чрезъ фойе и на лѣстницѣ театра бѣжалъ за юношей съ обнаженнымъ оружіемъ получившій пощечину; послѣднему, однако, не удалось догнать юношу, скрывшагося домой. Фактъ этотъ вызвалъ глубокое волненіе среди присутствующихъ въ театрѣ, при чемъ нѣкоторые рѣшительно заявляли, что безъ оружія въ карманѣ теперь нельзя никуда показаться».

Такимъ образомъ, здѣсь рѣчь идетъ уже не о единичномъ насиліи: тутъ уже терроризированъ цѣлый городъ. Продолженіе этой изумительной исторіи, однако, еще поразительнѣе. Въ той же газетѣ напечатано извѣстіе о томъ, что, послѣ происшествія въ театрѣ, къ одному изъ представителей мѣстнаго общества, подъ предлогомъ дѣловыхъ объясненій, явились въ квартиру четыре офицера и нанесли ему грубое оскорбленіе. «Случай этотъ, — прибавляетъ газета, — стоящій въ связи съ цѣлымъ рядомъ прямыхъ безчинствъ, имѣвшихъ мѣсто за послѣднее время, какъ въ отношеніи беззащитныхъ стариковъ, такъ и дѣвушекъ изъ почтенныхъ семействъ, глубоко взволновалъ и возмутилъ мѣстное общество». Другія газеты даютъ болѣе точныя указанія и комментаріи. Оказывается, что «четыре героя», такъ храбро расправляющіеся со стариками, явились къ отцу того самаго юноши, который заступился за дѣвушку въ театрѣ, съ чудовищнымъ требованіемъ: «прислать сына въ офицерское собраніе для порки (!!) или — драться на дуэли».

Итакъ, здѣсь мы имѣемъ дѣло не съ однимъ закаспійскимъ генераломъ, а съ цѣлой группой военныхъ, съ цѣлымъ «офицерскимъ собраніемъ» (неужели это правда?). Если вскрыть взгляды, которые сказались въ этомъ почти невѣроятномъ инцидентѣ, то получится слѣдующій своеобразный кодексъ поведенія:

1) Всякій офицеръ имѣетъ невозбранное право отпускать по адресу любой дѣвушки разныя «пошлости» и оскорбительныя замѣчанія, при чемъ никто изъ близкихъ не въ правѣ заступиться за оскорбленную.

2) Если же кто-нибудь за нее заступится, то г. костромской офицеръ имѣетъ право надрать ему уши, а заступникъ не въ правѣ прибѣгнуть къ самооборонѣ физическими средствами.

3) Если онъ все-таки прибѣгнетъ къ самооборонѣ, и отпускающій пошлости офицеръ потерпитъ при этомъ уронъ, то послѣдній долженъ обнажить оружіе и убить противника.

4) Если и это не удалось, то уже офицерское собраніе (!) беретъ дѣло въ свои руки, и его посланцы избиваютъ беззащитныхъ стариковъ родственниковъ…

Этотъ силлогизмъ кажется намъ до того поразительнымъ, что мы ждали опроверженія; мы ждали, что въ газетахъ появится разъясненіе въ томъ смыслѣ, что хоть офицерское собраніе тутъ ни при чемъ. Вѣдь единственно разумный и единственно достойный выходъ для людей, понимающихъ, что значитъ слово честь, — состоялъ лишь въ немедленномъ очищеніи своей среды отъ проявленій хулиганства. Все послѣдующее въ этомъ безобразномъ происшествіи явилось естественнымъ послѣдствіемъ непристойнаго поведенія офицера, оскорбившаго дѣвушку. Въ этомъ и только въ этомъ, на взглядъ всякаго не ослѣпленнаго человѣка, могло состоять истинное оскорбленіе «корпораціи». Честь корпораціи не въ кулакѣ и не въ полосѣ желѣза. Эта честь въ томъ, чтобы никто не могъ обвинить члена корпораціи въ безчестномъ поведеніи, роняющемъ достоинство всякаго порядочнаго человѣка. Разъ это можно сказать о данномъ членѣ корпораціи, — она уже оскорблена именно своимъ товарищемъ. И неужели общество офицеровъ въ Костромѣ держится иного взгляда? Неужели оно полагаетъ, что позоръ непристойнаго поведенія искупается успѣшной дракой, а возстановленіе чести корпораціи достигается тѣмъ, что вся она выражаетъ солидарность съ виновникомъ пошлаго скандала и требуетъ у отца выдачи сына на позоръ и истязаніе въ своемъ «собраніи».

Недавно въ «Руси» было напечатано письмо генерала Кирѣева по поводу Ковалевскаго дѣла. «Онъ — не нашъ, — пишетъ ген. Кирѣевъ въ этомъ лисьмѣ, — разъ навсегда — не нашъ!». Хотѣлось бы думать, что этотъ голосъ не останется одинокимъ, что и въ военной средѣ есть умы, не ослѣпленные столь чудовищно извращенными понятіями о сословной чести, и есть сердца, способныя биться негодованіемъ на подвиги Ковалевыхъ закаспійскихъ и Ковалевыхъ костромскихъ…

У насъ теперь много говорятъ, много пишутъ, много надѣются и много благодарятъ за обѣщаніе возстановленія «полной силы закона», для всѣхъ доступнаго и для всѣхъ равнаго… Мы ждемъ съ величайшимъ интересомъ, въ какой формѣ и скоро ли почувствуютъ на себѣ эту «силу закона» тѣ господа, которые полагаютъ, что оружіе дано имъ для того, чтобы безнаказанно оскорблять русскихъ дѣвушекъ и избивать въ «отечествѣ» беззащитныхъ стариковъ. Вѣдь иначе — это уже полное разложеніе элементарныхъ гражданскихъ понятій, своего рода — «военная анархія».

Янв. 1905 г.

V.

Еще о дѣлѣ генерала Ковалева.

Въ ноябрьской книжкѣ «Р. Б.» мы говорили уже о дѣлѣ генерала Ковалева, заманившаго врача (подъ предлогомъ болѣзни) къ себѣ на квартиру и здѣсь подвергшаго его сѣченію при помощи семи казаковъ. Мы уноминали также о томъ, что начальство генерала Ковалева (генералъ Куропаткинъ и генералъ Уссаковскій) дали ему наилучшія рекомендаціи, а послѣдній присоединилъ къ этому ходатайство о смягченіи участи подсудимаго. «Новое Время», въ замѣткахъ г-на Ст — на, а также и другіе органы печати увидѣли въ этомъ «противозаконное давленіе на судъ». Г. А. Ст — нъ, кромѣ того, далъ легкую характеристику края, въ которомъ произошло событіе. Воспоминанія г-на А. Ст — на объ этомъ краѣ имѣютъ, по его словамъ, чисто кошмарный характеръ.

Теперь генералъ Уссаковскій прислалъ въ «Новое Время» длинное письмо, въ которомъ возражаетъ по пунктамъ на замѣтки г-на А. Ст — на. Вторая часть этого письма касается «кошмарности» впечатлѣній. Какъ начальникъ края, генералъ Уссаковскій считаетъ себя обязаннымъ заступиться за «природу и жизнь» ввѣренной ему области и рекомендуетъ г-ну А. Ст — ну познакомиться съ содержаніемъ издающихся въ Асхабадѣ газетъ («Закаспійское Обозрѣніе» и «Асхабадъ»).

Можно бы много возразить генералу Уссаковскому по поводу рекомендуемаго имъ метода ознакомленія съ «жизнью края», такъ какъ извѣстно, что, по разнымъ причинамъ, съ нѣкоторыми сторонами мѣстной жизни гораздо удобнѣе иногда знакомиться по газетамъ, болѣе свободнымъ отъ «мѣстныхъ воздѣйствій»… Г. Ст — нъ могъ бы, въ благодарность за совѣтъ, — отплатить такимъ же совѣтомъ генералу Уссаковскому: почерпать свѣдѣнія о нѣкоторыхъ сторонахъ мѣстной жизни изъ газетъ, издающихся внѣ подвѣдомственной ему области. Во всякомъ случаѣ, однако, споръ рѣшается уже наличностью и условіями «дѣла генерала Ковалева». Какъ для кого, а для людей, не имѣющихъ чести носить военный мундиръ, — достаточно и одного этого факта: одинъ изъ «высокопоставленныхъ» военныхъ, имѣющій, по свидѣльству своего начальства, наилучшую репутацію, по неизвѣстнымъ побужденіямъ заманиваетъ врача въ свою квартиру и употребляетъ казаковъ своего полка въ качествѣ палачей надъ беззащитнымъ человѣкомъ…

Невольно при этомъ приходитъ въ голову: если такъ могутъ поступать наилучшіе, то чего же можно ожидать въ этомъ удивительмомъ краѣ отъ среднихъ и худшихъ? Мы можемъ, конечно, согласиться съ генераломъ Уссаковскимъ, что въ природѣ Закаспійской области «есть и чудные уголки»… Но, по вопросу о томъ, что въ этихъ чудныхъ уголкахъ происходитъ, — мы склонны скорѣе принять мнѣніе г-на А. Ст — на, которому вспоминаются разные «кошмары».

Генералъ Уссаковскій касается затѣмъ вопроса о «противозаконномъ давленіи на судъ», котораго онъ въ своемъ поступкѣ рѣшительно не усматриваетъ. Мы недостаточно знакомы съ процедурой и обычаями суда военнаго, несомнѣнно отличающагося многими особенностями отъ обычнаго представленія о судѣ и гарантіяхъ «обѣихъ сторонъ» въ процессѣ; Но мы съ трудомъ представляемъ себѣ судъ «гражданскій», на которомъ предсѣдатель огласилъ бы, напримѣръ, «ходатайство» какого-нибудь высокопоставленнаго лица о смягченіи участи подсудимаго чиновника…

«По какому праву, — спрашиваетъ далѣе генералъ Уссаковскій, — авторъ „замѣтокъ“ въ своей защитѣ независимости суда идетъ далѣе самого суда». На этотъ вопросъ отвѣтить очень не трудно: по праву писателя и гражданина, по праву члена общества… А судъ, всякій судъ, есть явленіе общественное, и его зависимостью или независимостью въ правѣ интересоваться нстолько данный составъ самого суда, но и всѣ граждане тосударства. Въ самые даже тяжелые для печати періоды русской жизни за ней признавалось право обсуждать эти вопросы… Вѣдь если бы аргументація генерала Уссаковскаго была правильна, то, даже относительно дореформеннаго суда, даже русскому писателю Гоголю можно было предложить тотъ же вопросъ: съ какой стати онъ заботится о достоинствѣ суда больше, чѣмъ, напр., повѣтовый судья гор. Миргорода?.. Итакъ, и по этому вопросу не мы одни, но, полагаю, и всѣ русскіе писатели, даже тѣ, кто, подобно г-ну А. Ст — ну, «очень чтятъ военныхъ», — не могутъ стать на точку зрѣнія ген. Уссаковскаго.