«Служащий» (Елпатьевский) — ДО

«Служащій».

С. Елпатьевскій. Разсказы. Том 2. С.-Петербург. 1904.

I.

— «Услужающій»… — вотъ наше настоящее имя! — Злобный огонекъ блеснулъ въ сѣрыхъ свѣтлыхъ глазахъ моего собесѣдника.

— Вы думаете, — онъ только труда отъ меня хочетъ, головы? Какъ же не такъ!.. Будь ты услужающій… И чувствую… «Жалованье плачу, понимать долженъ, чувствовать»… Все дѣлай и не перечь, съ праздниками поздравь, выборы въ думу пойдутъ, — шаръ за него клади!..

— Я вамъ разскажу, — сердито продолжалъ Ножичкинъ, — за что я отъ Митрогова вылетѣлъ… Дебоширъ онъ отчаянный и, какъ напьется, сейчасъ въ публичный домъ и непремѣнно драку устроитъ. Сколько ужъ били его — и стульями, и бутылками по головѣ, и съ лѣстницы спускали — все неймется. Ну такъ вотъ… Всегда поддужнаго бралъ съ собой, чтобы хозяина берегъ, за дебоши расплачивался, ну и компанію дѣлилъ, — тутъ ужъ и пей и все продѣлывай… Герасимъ Ѳедоровичъ въ этой должности состоялъ, — должно быть, знаете, главный довѣренный. Не молодой ужъ, дочери въ гимназіи кончаютъ, а ѣздилъ, потому — услужающій человѣкъ. Какъ-то захворалъ онъ и указалъ на меня, — крѣпкій, молъ, человѣкъ, всегда въ разумѣ. А мнѣ любопытно было, — ужъ очень много слышалъ я о похожденіяхъ Митрогова, — я и поѣхалъ. Словно звѣрь онъ, пьяный, — чѣмъ-то не угодилъ я ему, онъ и полѣзъ съ кулаками. Ну, я за горло и подмялъ подъ себя…

— Вы думаете, за это разсчиталъ? — прервалъ онъ себя. — Ни слова на другой день. А за то, что въ слѣдующій разъ не поѣхалъ…

— А Герасимъ-то Ѳедорычъ и по сейчасъ ѣздитъ! — фыркнулъ изъ угла совсѣмъ иной голосъ. — Честное слово… Третьяго дня ѣздили… Что тамъ было!.. — торопливо, словно боясь, что его не выслушаютъ, говорилъ безусый и безбородый юноша съ румянцемъ на щекахъ. Онъ весь сіялъ, — и тѣмъ, что только что изъ мальчиковъ сдѣлался приказчикомъ, и своимъ новымъ съ иголочки костюмчикомъ, и тѣмъ, что сидѣлъ со взрослыми и слушалъ умные разговоры. Всѣ звали его «Алеша», я познакомился съ нимъ за нѣсколько дней передъ тѣмъ, когда онъ довѣрилъ мнѣ свою тайну, — стихотвореніе, написанное въ подражаніе Кольцову, гдѣ говорилось про тучу и лѣсъ и тоску-печаль.

— Честное слово, Константинъ Николаевичъ!

— Знаю, Алеша. И будетъ ѣздить…

Ножичкинъ попалъ на свою любимую или, вѣрнѣе, больную тему объ отношеніяхъ хозяевъ и служащихъ.

— Онъ и нанимаетъ… и теперь еще, а раньше все такъ, — безъ опредѣленнаго жалованья. «По усердію глядя… Награжу»… Понимаете, не жалованье платитъ, а «награждаетъ». Вотъ я вамъ разскажу случай одинъ, — я не очень давно былъ. Служилъ у Воронина — тоже главнымъ довѣреннымъ — Митрофанъ Саввичъ и тоже, какъ Герасимъ Ѳедоровичъ, съ мальчишекъ. Милліонные обороты дѣлалъ, все дѣло велъ, а жалованья не получалъ. Нужно будетъ домишко ремонтировать, — къ хозяину. «Вотъ, — скажетъ, — крыша течетъ» — дастъ. Дочку просватаетъ, приданое срядить надо — наградитъ. Разъ — при мнѣ было, съ полгода я у нихъ въ конторѣ занимался, — приходитъ Митрофанъ Саввичъ — «десять рублей, говоритъ, позвольте»… «Зачѣмъ?» Показываетъ сапоги. «Вотъ, говоритъ, обносился, — новые надо». Посмотрѣлъ хозяинъ. «Ну, говоритъ, намъ съ тобой не танцы танцовать. По базару-то и въ этихъ ладно, вотъ тебѣ, трешня, подкинь подметки»… И разговаривать не сталъ.

— Такъ вотъ какой случай выпалъ! Какъ-то захворалъ Митрофанъ Саввичъ, — старикъ ужъ былъ — завязалъ въ платочекъ свой носовой клѣтчатый пятьдесятъ тысячъ изъ кассы, да и пошелъ домой… Думалъ, помирать будетъ, а не померъ. Ну, и при милліонахъ пятьдесятъ тысячъ все же — деньги. Узналъ хозяинъ, что въ кассѣ нехватайка, а сколько — Богъ вѣсть, можетъ не одна сотня тысячъ. Книгъ-то путныхъ не велось, больше на память, да на записочки. Призываетъ Митрофана Саввича, когда тотъ выздоровѣлъ.

— «Взялъ деньги?»

— «Отчислилъ, Прохоръ Лукичъ… За службу, дѣтямъ на прожитокъ»… Самъ въ ноги.

— «Сколько?»

— «Пятьдесятъ»…

— «Вѣрно?»…

— «Вѣрно»…

Схватилъ его хозяинъ за сѣдую бороду, таскалъ, таскалъ по полу, а потомъ поднимаетъ.

— «Ну, говоритъ, поцѣлуемся… Я бы тебя, дуракъ, и самъ наградилъ»…

И поцѣловались. Объ деньгахъ, конечно, ни слова.

И до самой смерти Митрофанъ Саввичъ главнымъ довѣреннымъ служилъ…

Мнѣ очень нравились разсказы Ножичкина, но еще больше интересовалъ самъ разсказчикъ. Я тогда только что присматривался къ нему и съ любопытствомъ прислушивался къ сердитому, язвительному голосу.

— Рабочему лучше… Онъ знаетъ свои уроки, — отработалъ, получилъ полтинникъ и знать никого не хочетъ. А съ насъ душу требуютъ, всего человѣка… А кто виноватъ? Мы же сами… Халуйства много, крѣпостное право не выѣлось — «вы наши отцы, мы ваши дѣти». Хамы… Вѣдь вотъ Герасима Ѳедоровича взять… Ну кабы воръ, — около Митрогова можно поживиться, — а то вѣдь честной человѣкъ, однимъ жалованьемъ и живетъ. А любитъ, видите-ли… Съ мальчишекъ. И дѣло любитъ, и хозяевъ любитъ, и дѣтей ихъ любитъ… собаку хозяйскую любитъ. Подъ уголовщину, было попалъ, когда Митроговъ обанкрутился и векселя какіе-то заставилъ подписать. Помните у Щедрина, — Ножичкинъ былъ большой поклонникъ Салтыкова и Глѣба Успенскаго и любилъ цитировать ихъ въ разговорѣ, — про статскаго совѣтника, который начальство слишкомъ возлюбилъ и очухался только когда его въ ступѣ истолкли, да толкомъ по башкѣ долбонули. А мы и теперь не очухались, хотя и по башкѣ долбятъ.

Вступили въ разговоръ другіе собесѣдники и много удивительныхъ разсказовъ наслушался я въ тотъ вечеръ о хозяевахъ и о служащихъ.

Мы зашли въ трактирчикъ послѣ засѣданія нашего Общества взаимопомощи вольнонаемныхъ служащихъ. Кромѣ меня и Алеши, было еще нѣсколько служащихъ изъ магазиновъ и конторъ. Я недавно попалъ въ «Общество» и съ большимъ интересомъ присматривался и прислушивался. Тонъ задавалъ Ножичкинъ, къ его словамъ внимательно прислушивались, обращались къ нему съ вопросами.

Въ особенности Алеша, видимо, восхищался имъ и подражалъ ему, — носилъ такой же галстукъ и такой же высокій, подпиравшій шею крахмальный воротничекъ. Онъ все время смотрѣлъ въ ротъ Ножичкину и, когда тотъ сердился и сдвигалъ брови. Алеша морщилъ лобъ, что выходило очень потѣшно на юномъ дѣвичьемъ лицѣ, остававшемся такимъ же сіяющимъ и по-дѣтски ласковымъ.

Молчалъ самый старый изъ насъ, высокій съ сумрачнымъ лицомъ и унылыми усами бухгалтеръ изъ частнаго банка, и только въ передней, одѣваясь, проговорилъ съ угрюмой насмѣшкой:

— Какъ мы съ тобой, Алеша, хозяевъ-то отдѣлали, теперь они тише воды, ниже травы будутъ… Эхъ, други, други… Мелемъ, мелемъ… Погоди, Константинъ, — упрыгаешься… — обратился онъ къ Ножичкину.

— По землѣ ползать не стану. Услужающимъ не буду…

Я невольно оглянулся на Ножичкина. Онъ стоялъ въ дверяхъ, освѣщенный лампой, высокій, сухой и словно ощетинившійся, со своими жесткими рыжими усами и остриженной ершомъ головой. Сѣрые глаза смотрѣли спокойно и насмѣшливо.

— Честное слово, Степанъ Николаевичъ.., Я хотѣлъ сказать… Вотъ ей-Богу… Честное слово… — Лицо Алеши было красное, большіе глаза блестѣли, но онъ такъ и не сказалъ того, что хотѣлъ подтвердить честнымъ словомъ. Мы вышли на улицу.

II.

Въ первый разъ я встрѣтилъ Ножичкина въ томъ же Обществѣ взаимопомощи вольнонаемныхъ служащихъ, куда я незадолго предъ тѣмъ поступилъ членомъ и докторомъ и гдѣ принимали участіе приказчики, конторщики, пароходные капитаны и машинисты и всякаго рода служащіе на частной службѣ люди.

Помню, Ножичкинъ мнѣ не понравился. Было годичное общее собраніе. Предсѣдательствовалъ тотъ самый Герасимъ Ѳедоровичъ, довѣренный купца Митрогова, — полный, благообразный господинъ съ большой сѣдѣющей бородой, въ длиннополомъ темно-синемъ сюртукѣ, остриженный по старинному въ кружокъ и съ стариннымъ же чернымъ галстукомъ на шеѣ. Въ то время онъ былъ въ нѣкоторомъ родѣ героемъ дня, за нѣсколько дней предъ тѣмъ былъ отпразднованъ юбилей его пятидесятилѣтней службы въ одной и той же фирмѣ — торжественный юбилей, въ которомъ участвовали хозяева и служащіе, — съ обѣдомъ, рѣчами, адресами и подношеніями. Годичное общее собраніе нашего общества хотѣло почтить его, какъ юбиляра и старѣйшаго члена, состоявшаго въ обществѣ съ его основанія.

На очереди стоялъ вопросъ о баллотировкѣ новыхъ членовъ и, между прочимъ, о принятіи кандидата, достигшаго предѣльнаго по уставу возраста — 40 лѣтъ.

— Оно, конечно, господа, — на Михаила Архангела ему сорокъ лѣтъ стукнуло, только вѣдь человѣка и пожалѣть нужно. Свой братъ, служащій… — съ мягкими манерами, пѣвучимъ, благожелательнымъ теноркомъ говорилъ предсѣдатель. — Въ силѣ еще мужикъ, только вотъ ноги простужены. А насчетъ ежели устава, — такъ вѣдь мы же его составляли…

Послышались вялыя возраженія, говорить, видимо, стѣснялись. Члены правленія и передніе ряды, гдѣ сидѣли болѣе солидные люди, молчали и только изъ заднихъ рядовъ изрѣдка слышались робкіе молодые голоса:

— Параграфъ устава говоритъ ясно и опредѣленно, — сорокалѣтнихъ принимать нельзя, — о чемъ тутъ разговаривать? — раздался рѣзкій, сухой голосъ изъ заднихъ рядовъ.

— Что же, — вѣдь мы здѣсь промежду себя… Наше дѣло, семейное… — настаивалъ предсѣдатель. — Говорю, пожалѣть надо, — нашъ братъ, служащій… Пятеро ребятъ…

— Такъ вотъ вы и кормите ихъ, если ужъ очень жалко… — отозвался тотъ же сухой, рѣжущій уши голосъ.

— Тутъ, милостивый государь, дѣло общественное, — обиженнымъ тономъ отвѣтилъ предсѣдатель. — И совсѣмъ это ни къ чему, — я тамъ, или что другое…

Предсѣдателя поддержали, раздались недовольные голоса.

— Можно бы и поскромнѣе, безъ озорства… — ни къ кому не обращаясь, замѣтилъ членъ правленія. — Тутъ постарше есть, поопытнѣе…

— Вотъ то-то и оно, господа, что дѣло общественное, а не семейное, какъ обмолвился Герасимъ Ѳедоровичъ… — Изъ заднихъ рядовъ поднялся и вышелъ впередъ высокій сухой человѣкъ съ остриженной ершомъ головой, жесткими рыжими усами и бородкой клинушкомъ, — одѣтый модно и корректно. Онъ видимо привыкъ говорить и рѣзко выдѣлялся изъ окружающихъ своей свободной манерой держаться.

— Наше общество называется обществомъ взаимопомощи… Такъ? Какая же мнѣ отъ него сорокалѣтняго помощь? Тутъ, господа, ариѳметика-то простая, — заговорилъ онъ увѣреннымъ голосомъ, полуоборотясь къ заднимъ рядамъ и оглядывая толпу свѣтлыми сѣрыми глазами.

— Я вотъ съ двадцати лѣтъ взносы плачу и умирать еще не собираюсь. Есть, которые и по двадцати пяти лѣтъ платятъ, — а онъ, простуженный-то, поступитъ въ 40 лѣтъ членомъ, пять лѣтъ будетъ взносы платить, а потомъ вотъ этихъ пятерыхъ-то дѣтей и оставитъ на мою шею, — выдавай имъ пенсію… Вѣдь мы, господа, собрались сюда не филантропіей заниматься. Кому охота — пусть, а я не желаю…

Поднялся шумъ. Осмѣлились и горячо заговорили тѣ робкіе молодые голоса, которые раздавались изъ заднихъ рядовъ. Предсѣдатель долго звонилъ въ колокольчикъ и снова заговорилъ ласковымъ пѣвучимъ теноркомъ:

— Дозвольте обратить ваше вниманіе, господа… Михаилъ Лукьянычъ — солидный человѣкъ, вѣсъ имѣетъ. Извѣстно вамъ, сколько у нихъ въ компаніи-то служащихъ, — за нимъ и другіе пойдутъ… Говорить-то все можно! Которые пришли на готовенькое… А мы вотъ общество устраивали, — знаемъ. За полы тащить приводилось… Бывало, только смѣялись надъ нами… А теперь вотъ хорошимъ людямъ отказываемъ.

— Это справедливо… — поддержалъ тотъ же членъ правленія. — Былъ въ конторѣ разговоръ, — поступитъ Михаилъ Лукьянычъ, и другіе за нимъ. Что же? Не въ примѣръ прочимъ…

Протестующій человѣкъ все стоялъ, прислонившись къ стѣнѣ, ощетинившійся и колючій, и все говорилъ своимъ сухимъ, вызывающимъ голосомъ:

— Именно, Герасимъ Ѳедоровичъ… Эти хорошіе-то люди и смѣялись надъ нашимъ обществомъ… А какъ почуяли, что у насъ въ кассѣ сто тысячъ капитала, что можно на грошъ пятаковъ купить, — такъ и полѣзли. И никого за полы тащить не нужно, — больше приходить будутъ, когда узнаютъ, что чѣмъ моложе, тѣмъ легче пройти въ члены… А молодые-то и нужны.

Онъ началъ подробно обсуждать уставъ и доказывать, что предѣльный возрастъ нужно еще повысить и старше 35 лѣтъ въ члены не принимать; очевидно онъ былъ хорошо знакомъ съ дѣлами «Общества», цитировалъ уставы другихъ аналогичныхъ «Обществъ», ссылался на практику страховыхъ обществъ.

— Опять, господа, повторяю… — продолжалъ онъ, — не филантропія должна быть у насъ, а взаимопомощь. Вѣдь мы, служащіе, въ большинствѣ случаевъ люди безъ диплома и безъ пенсіи… Всякую минуту хозяинъ можетъ выбросить меня, какъ выталкиваютъ изъ конуры охрипшую собаку, — и мнѣ нужно, чтобы я зналъ куда идти, и чтобы я шелъ сюда не за милостыней, не за снисхожденіемъ, а въ силу своего права, чтобы я могъ не просить, а требовать…

Ножичкина поддержалъ длинный сумрачный бухгалтеръ изъ банка. Онъ указалъ, что количество пенсій и единовременныхъ пособій растетъ и будетъ расти, доказывалъ, что не слѣдуетъ увлекаться настоящимъ цвѣтущимъ положеніемъ дѣлъ, что въ будущемъ возможенъ провалъ, и присоединился къ мнѣнію Ножичкина о необходимости установить предѣльный возрастъ въ 35 лѣтъ. Въ заключеніе онъ предложилъ избрать комиссію для пересмотра устава и выясненія дѣлъ общества.

Тѣмъ не менѣе на баллотировкѣ сорокалѣтній кандидатъ незначительнымъ большинствомъ голосовъ прошелъ въ члены. Было, впрочемъ, принято и предложеніе бухгалтера и въ комиссію попали и онъ, и Ножичкинъ.

Вторымъ вопросомъ было ходатайство незадолго предъ тѣмъ учредившагося въ нашемъ городѣ общества вспомоществованія учащимся въ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ. И опять неловкое молчаніе и рѣзко прозвучавшій въ тишинѣ голосъ:

— Отказать!..

— Неловко будто… — замѣтилъ было предсѣдатель, но его прервалъ Ножичкинъ.

— Не наше блюдо… У насъ многіе члены еще въ уѣздное училище за дѣтей платить не могутъ, въ гимназіи всего пять стипендій, сколько лѣтъ о вечернихъ классахъ толкуемъ — устроить не можемъ, — какой намъ университетъ! Да вѣдь въ университетъ-то не отъ груди поступаютъ. Въ нашихъ гимназіяхъ ихъ маринуютъ до того возраста, когда заграницей университетъ кончаютъ, — пробьется дѣльный-то человѣкъ!..

— Обидятся Валеріанъ-то Алексѣевичъ, предсѣдатель ихній… Въ лавку заходилъ, — поддержите, говоритъ. И къ намъ расположенъ, пожертвованія собиралъ… — снова заговорилъ было предсѣдатель, но сразу поднялся шумъ и огромнымъ большинствомъ ходатайство было отклонено.

Затѣмъ слушался солидно и разносторонне составленный докладъ библіотечной комиссіи, прочитанный Ножичкинымъ. Докладъ былъ принятъ почти единогласно и на выписку книгъ была назначена значительная сумма, зато вопросъ о читальнѣ, — о газетахъ и журналахъ, которые должны быть выписаны, возбудилъ большія пренія.

— Все равно вѣдь не посѣщаютъ… — лѣниво замѣтилъ членъ правленія. — Два года читальня открыта у насъ — рѣдко кто заглянетъ.

— Еще бы! — отозвался знакомый конторщикъ пароходной компаніи. — Вы назначили такіе часы, когда правленію удобно, а служащіе заняты… Не удивительно!

— Да и что читать-то? — вступился Ножичкинъ. — Какіе мы газеты и журналы выписывали? Либо мертвыхъ съ погоста таскаютъ, либо жулики всякіе обманомъ публики занимаются, науськиваютъ на кого-нибудь… Гдѣ намъ самимъ разбираться во всемъ, что на свѣтѣ дѣлается? Значитъ, намъ газету честную нужно, чтобы вранья не было, жульниченья, настоящую литературу, а не какое-нибудь мракобѣсіе…

Споровъ о газетахъ и журналахъ было много, но, повидимому, къ мнѣніямъ Ножичкина въ этой области прислушивались съ большимъ вниманіемъ и, за небольшими исключеніями, его списокъ былъ принятъ.

Я вышелъ съ смѣшаннымъ ощущеніемъ. Съ одной стороны, я не могъ не признать резонности многихъ разсужденій Ножичкина, — а его списокъ книгъ и злыя характеристики органовъ печати удивили меня; а съ другой — звенѣлъ въ ушахъ этотъ рѣзкій, раздражавшій меня голосъ и эти слишкомъ рѣшительныя, казавшіяся мнѣ такими нетерпимыми, реплики. Не могъ я уяснить себѣ и его положеніе въ «Обществѣ» — былъ ли онъ представителемъ болѣе или менѣе замѣтной группы, или говорилъ на свой страхъ и свою отвѣтственность.

III.

Скоро мнѣ снова пришлось столкнуться съ Ножичкинымъ и при томъ почти при такой же обстановкѣ, — на годичномъ собраніи торгово-промышленнаго клуба.

Когда-то въ нашемъ городѣ процвѣталъ «дворянскій клубъ», потомъ возникъ «купеческій клубъ», дворянскій закрылся и уцѣлѣвшіе пассажиры разбитаго корабля перебрались на палубу купеческаго клуба.

Въ послѣднее время открылся торгово-промышленный клубъ. Тамъ было огромное число членовъ, — въ немъ сосредоточилась вся средняя часть городского населенія, — мелкіе чиновники, учителя, второразрядные купцы, юристы, не выросшіе изъ «помощниковъ», доктора, не успѣвшіе обзавестись собственными лошадьми и сдѣлаться членами купеческаго клуба, а главную основу составляли все тѣ же служащіе, какъ и въ «обществѣ взаимопомощи» — конторщики, приказчики, страховые агенты и всякій служилый людъ.

Нѣсколько сотъ членовъ собралось въ огромномъ, низкомъ, закоптѣломъ залѣ клуба. Долго читался отчетъ старшинъ и докладъ ревизіонной комиссіи, въ залѣ было жарко и душно. Ряды цифръ ничего не говорили мнѣ и я долго бродилъ по пустымъ заламъ клуба, пока поднявшійся шумъ не привлекъ моего вниманія. Докладъ былъ конченъ. Изъ дальняго конца зала доносился рѣзкій, сухой голосъ, какъ-то слышный во всѣхъ углахъ. Изъ-за длинныхъ рядовъ стульевъ, биткомъ набившихъ огромный залъ, мнѣ не видно было говорившаго, но я сразу узналъ Ножичкина. Съ цифрами въ рукахъ, язвительно подчеркивая отдѣльныя мѣста, онъ нападалъ на дѣятельность клуба, на отчетъ старшинъ, скомканный и путанный, на докладъ ревизіонной комиссіи, не провѣрившей оправдательныхъ документовъ, не коснувшейся общей жизни клуба.

Его поддерживалъ высокій старикъ съ сѣдой бородой, Ѳедоръ Ѳедоровичъ, какъ всѣ называли его въ клубѣ, — секретарь губернской земской управы, одинъ изъ самыхъ старыхъ членовъ клуба, не разъ выбиравшійся въ старшины. Ѳедоръ Ѳедоровичъ указывалъ, что несмотря на неоднократно выраженныя общими собраніями пожеланія, клубъ по-прежнему живетъ азартной игрой въ карты и неприличнаго характера маскарадами и убѣждалъ собраніе, что нужно найти другіе источники дохода и измѣнить характеръ клуба.

За старшинъ вступился предсѣдатель собранія, видный въ городѣ чиновникъ, — полный, бѣлотѣлый, съ пушистыми бѣлокурыми баками и унизанными перстнями пальцами. По знакомствамъ и своему общественному положенію онъ примыкалъ къ бывшему дворянскому и теперь купеческому клубу, но ему нравилась та почетная роль, которую онъ игралъ въ нашемъ клубѣ, при томъ онъ очень любилъ тѣ маскарады, о которыхъ говорилъ Павелъ Павловичъ; а многимъ членамъ клуба льстило, что въ ихъ средѣ числится членомъ такой видный въ городѣ человѣкъ; они находили даже, что это поднимаетъ значеніе клуба, и часто выбирали его предсѣдателемъ общихъ собраній.

— Мы и послушались васъ, многоуважаемый Ѳедоръ Ѳедоровичъ, — благосклоннымъ баритономъ говорилъ онъ, — устроили семейные вечера, на которыхъ вы настаивали въ прошломъ году… И вышелъ одинъ убытокъ, — оркестръ игралъ въ пустомъ залѣ…

— Еще бы!.. — отозвался Ѳедоръ Ѳедоровичъ. — Господа старшины устроили семейные вечера съ легкими дѣвицами… Конечно, никто не поведетъ на нихъ свою семью!..

Въ залѣ послышался смѣхъ. Одинъ изъ сидѣвшихъ за столомъ старшинъ, — владѣлецъ лѣсныхъ складовъ, — толстый человѣкъ съ одышкой, съ цѣпочкой и въ брюкахъ на выпускъ, обидѣлся и съ краснымъ потнымъ лицомъ обратился къ собранію:

— Г. Ножичкинъ вотъ насчетъ отчета корилъ… Всякому видать, что мы сдѣлали, — гостиную новую справили, ремонтъ полный… Опять же насчетъ занавѣси, — смотрѣть стыдно. А у насъ представленія, съ концертами кто пріѣзжаетъ, — обѣгаютъ… Ежели этакъ будутъ оскорблять, ежели всякій — подчеркнулъ онъ — придетъ и будетъ насъ въ копейкахъ учитывать, — такъ это и служить нельзя, уйти только и больше ничего…

Онъ оглянулъ остальныхъ старшинъ и, отдуваясь, сѣлъ. Шумно раздвигая стулья и протискиваясь черезъ толпу, къ самому столу подошелъ Ножичкинъ и съ перекосившимся отъ злобы лицомъ заговорилъ:

— Какъ вы смѣете оскорбляться? Кто вы такой? Выбранный нами старшина, обязанный всякому изъ насъ, — слышите ли — всякому — давать отчетъ въ каждой копейкѣ, истраченной вами… Мы имѣемъ право оскорбляться! Клочки цифръ, которые вы представили, — это отвѣтъ? А потомъ, вы исполнили порученія прошлогодняго собранія? О семейныхъ вечерахъ мы уже слышали… А почему изъ двухъ тысячъ, ассигнованныхъ въ прошломъ году на пополненіе библіотеки, вы истратили на книги только четыреста рублей, а остальное пошло на самый этотъ занавѣсъ, да на новую гостиную? Кто уполномочилъ васъ? А что сдѣлалось съ внесеннымъ тоже годъ назадъ предложеніемъ многихъ членовъ устроить при клубѣ общеобразовательные курсы?

Я залюбовался Ножичкинымъ, — ярко освѣщенный, онъ стоялъ предъ столомъ, дрожащій отъ негодованія, съ вызывающимъ лицомъ и блестящими сѣрыми глазами.

Поднялся невообразимый шумъ. Земскій агрономъ, провизоръ изъ аптеки, помощникъ пароходнаго капитана, сотрудникъ мѣстной газеты, — которыхъ я немного зналъ — и еще нѣсколько человѣкъ яростно нападали на правленіе и разъясняли собранію, въ какомъ печальномъ состояніи находится библіотека и какъ быстро растетъ спросъ на книги. На шумъ собрались разбредшіеся было по билліарднымъ и карточнымъ комнатамъ другіе члены. Центромъ всѣхъ споровъ сдѣлалось измѣненіе характера клуба, часть стояла за старую систему, — за танцовальные вечера и маскарады, часть за курсы и лекціи. Среди шума правленіе заявило собранію, что оно частнымъ образомъ спрашивало мнѣніе многихъ давнихъ членовъ клуба, и всѣ они осудили затѣю группы новыхъ, при этомъ оно намекнуло, что имѣетъ тоже частныя свѣдѣнія, что курсы все равно не разрѣшатъ. Предсѣдатель снова попробовалъ вступиться за правленіе.

— Какіе курсы! — съ утомленной и презрительной улыбкой, словно отмахиваясь отъ надоѣвшаго всѣмъ вопроса, говорилъ онъ. — Вы сами знаете, господа члены нашего клуба — все народъ дѣловой, трудящійся… За день-то по канцеляріямъ, да по конторамъ, по лавкамъ, человѣкъ намается, — вечеромъ ему отдохнуть нужно, — какое-нибудь, такъ сказать, эстетическое удовольствіе, — музыка, спектакль, а не астрономію, да политическую экономію изучать… Не пойдетъ, господа, это дѣло.. — меланхолически закончилъ онъ. — Да и загадятъ все, — полы, колонны…

— Разный отдыхъ бываетъ… — уклончиво отвѣтилъ Ножичкинъ. — Только вы объ этомъ не безпокойтесь, Александръ Львовичъ, пойдутъ люди.. И не только пойдутъ, а окупятъ все, — и клубъ и лекторовъ, и полы и колонны…

Сторонниковъ общеобразовательныхъ курсовъ оказалось очень много, — между ними даже вышелъ споръ. Агрономъ разъяснялъ собранію, что курсы можно устроить съ малыми затратами, что между членами клуба есть учителя гимназіи и много людей съ высшимъ образованіемъ, и что нѣкоторые изъ нихъ согласились читать и даже предлагаютъ свой трудъ безплатно. Противъ этого и возсталъ Ножичкинъ.

— Я, господа, человѣкъ коммерческій… Даромъ-то только въ потолокъ плюютъ… Они вѣдь, учителя-то, берутъ за свои уроки, и мы будемъ платить… И такъ нужно платить, чтобы наши уроки были имъ интереснѣе частныхъ уроковъ… Тогда не то, что кто пожелаетъ, а кого мы пожелаемъ… На коммерческую ногу, — вонъ какъ въ театрѣ. И гастролеровъ приглашать будемъ, изъ столицъ. Поѣдутъ и профессора, поѣдутъ и литераторы, — не больно у насъ ихъ деньгами-то обсыпаютъ… А онъ одну лекцію въ пяти городахъ прочитать можетъ, смотришь, новый заработокъ будетъ…

Снова разгорѣлся споръ между партіей реформы клуба и сторонниками стараго порядка. Спорили, въ сущности, двѣ небольшія кучки, масса стояла инертная и молчаливая, но, очевидно, всѣ были очень заинтересованы, — къ моему удивленію, опустѣли буфетъ и билліардная и карточные столы. Давно уже стулья были отодвинуты и публика густой толпой окружила столъ, за которымъ сидѣли предсѣдатель собранія и старшины. Толпа мѣнялась, люди приходили и уходили, только модно одѣтый человѣкъ съ рыжими усами и щеткой остриженной большой головой все время стоялъ у стола и принималъ горячее участіе въ спорахъ.

И странное дѣло! Въ собраніи было много интеллигентныхъ людей, говорившихъ и литературнѣе, и умнѣе, но ничей голосъ не былъ такъ слышенъ въ душной, полной людьми комнатѣ, не звучалъ такъ рѣзко и опредѣленно, никто не будилъ такъ страсти и не расшевеливалъ инертныхъ людей…

Результатъ засѣданія вышелъ неопредѣленный. Старое правленіе было забаллотировано, но изъ оппозиціи только одинъ Павелъ Павловичъ попалъ въ старшины, остальные были избраны изъ старой партіи. Зато была организована особая комиссія съ широкими правами, на которую собраніе возложило завѣдываніе библіотекой и организацію общеобразовательныхъ курсовъ и въ которую попали и Ножичкинъ, и земскій агрономъ, и провизоръ, и помощникъ капитана, и нѣсколько интеллигентныхъ лицъ, которымъ принадлежала иниціатива дѣла.

Какъ-то не клеилось мое знакомство съ Ножичкинымъ, не смотря на то, что мы довольно часто встрѣчались и въ клубѣ, и въ обществѣ взаимопомощи. Всегда настороженный, съ той подчеркнутой корректностью костюма и манеръ, которая обратила на себя мое вниманіе въ первый разъ, — онъ охотно говорилъ о дѣлахъ общества и клуба, мы вступали въ споры по литературнымъ и общественнымъ вопросамъ, но дальше этого наше знакомство не шло и онъ попрежнему оставался для меня загадкой, застегнутымъ на всѣ пуговицы человѣкомъ.

Не встрѣчалъ я его въ семьяхъ городской интеллигенціи, не встрѣчалъ и у купцовъ, — повидимому, онъ держался особнякомъ.

IV.

Ближе пришлось мнѣ познакомиться съ Ножичкинымъ, когда заболѣлъ брюшнымъ тифомъ его сынъ, гимназистъ второго класса.

Помню, я вошелъ въ небольшую квартиру въ Зарѣченской слободкѣ, гдѣ ютилось бѣдное населеніе: столяры, торговцы съ лотковъ, мелкіе чиновники, отставные офицеры. Одна комната побольше служила спальней и дѣтской, другая — столовая, куда я распорядился перенести больного, третья — маленькая съ самодѣльными полками, занятыми книгами, съ портретами русскихъ писателей на стѣнахъ и поставленнымъ на козла большимъ письменнымъ столомъ, заваленнымъ счетами, конторскими книгами, какими-то журналами.

Квартира удивила меня не тѣмъ, что въ ней было, а тѣмъ, чего не было и что я постоянно встрѣчалъ въ подобныхъ квартирахъ «служащихъ». Не было «гостиной» съ диваномъ, круглымъ столомъ и коврикомъ, не было горки съ серебряными ложками и мельхіоровыми подстаканниками, гардеробовъ съ платьями и шубами, обитыхъ жестью сундуковъ, олеографій Нивы на стѣнахъ. Въ первое время лѣченія я не встрѣчался съ Ножичкинымъ и видалъ только жену его. Маленькая женщина съ глубоко посаженными глазками, словно черненькая мышка, безшумно скользила изъ комнаты въ комнату, отъ больного въ кухню — указать прислуживавшей у печки дѣвочкѣ-подростку, изъ кухни въ дѣтскую помочь сидѣвшей за ариѳметическими задачами маленькой дочкѣ, и снова къ больному — дать лѣкарство, измѣрять температуру, — молчаливая, всегда съ однимъ и тѣмъ же застывшимъ лицомъ, казалось, равнодушнымъ къ тому, что происходило кругомъ. Съ этимъ лицомъ она выслушивала мои наставленія и только изрѣдка, въ случаѣ рѣзкаго ухудшенія, обмѣнивалась короткими фразами.

— Хуже, докторъ?

— Хуже.

— Боитесь за нынѣшнюю ночь?

— Ну хоть не за нынѣшнюю…

— Не откажите, въ случаѣ нужды.

А тифъ у мальчика оказался особенно жестокій, затянувшійся на 4 мѣсяца, со всѣмъ тѣмъ разнообразіемъ осложненій, какое даетъ только брюшной тифъ, — съ кишечными кровотеченіями, съ мозговыми и легочными осложненіями, съ пролежнями, сведеніемъ конечностей и прочее, — одинъ изъ тѣхъ случаевъ, когда и мѣсяцъ, и два, уходя отъ больного, не знаешь, найдешь ли его живымъ на другое утро.

Однажды, когда положеніе больного было особенно опасно, я счелъ нужнымъ предупредить, что не могу ручаться за предстоящія сутки. Худенькая женщина пристальнѣе обыкновеннаго взглянула на меня, передвинула кожаный поясъ, стягивавшій ея кофточку, и тихо выговорила:

— Очень плохо, докторъ?

— Очень.

Она присѣла на кровать сына, медленно провела рукой по волосамъ, мелькомъ взглянула на обтянутое, съ ввалившимися полузакрытыми глазами, лицо мальчика и также спокойно, только еще тише выговорила:

— Что же дѣлать, докторъ?

Я предложилъ консиліумъ.

— Какъ знаете, докторъ…

Мы вѣримъ въ васъ. Прошли страшныя сутки, потянулись другія и третьи, такія же страшныя, а она оставалась все такая же молчаливая и замкнутая, повидимому, спокойная, съ упорнымъ, напряженнымъ взглядомъ черныхъ глазъ, всегда въ одномъ и томъ же настроеніи, словно въ домѣ не происходило ничего особеннаго; и все такъ же, какъ всегда, безшумно скользила мелкими частыми шажками изъ комнаты въ комнату, дѣлая свое хозяйское дѣло, — смотрѣла за кухней, слѣдила за уроками дѣвочки. Только лицо становилось блѣднѣе, да глубже западали черные глаза. Повидимому, она не спала по цѣлымъ ночамъ, — во всякомъ случаѣ не раздѣвалась: мнѣ нѣсколько разъ приходилось бывать ночью, когда мальчикъ собирался умирать, и всегда я находилъ ее въ той же кофточкѣ, перетянутой кожанымъ поясомъ, въ которой она ходила днемъ, и съ тѣми же зачесанными назадъ волосами, очевидно, не видавшими подушки.

Только разъ она измѣнила себѣ. Я хорошо помню эту сцену. Дѣло было въ началѣ четвертаго мѣсяца, когда грозные симптомы исчезли и благопріятный исходъ достаточно выяснился. Казалось, все время я волновался больше ея и съ чувствомъ огромнаго облегченія могъ, наконецъ, сказать ей:

— Ну теперь, Анна Григорьевна, можно успокоиться. Если не случится чего-нибудь совсѣмъ экстреннаго… Думаю, — мальчикъ внѣ опасности…

Въ этотъ день она была блѣднѣе обыкновеннаго. Ножичкина не было въ городѣ, послѣднія ночи она ни на минуту не оставляла сына. Мнѣ показалось, что она равнодушно выслушала извѣстіе, только лицо стало еще блѣднѣе и глаза сдѣлались шире. Машинально, моимъ тономъ она повторила:

— Внѣ опасности…

Я долго разсказывалъ, какъ беречь ребенка, чего нужно бояться, говорилъ о температурѣ, о питаніи и съ удивленіемъ смотрѣлъ на мою собесѣдницу. Она мѣрно покачивала головой въ тактъ моимъ словамъ и странно улыбалась. Лицо ея осунулось, глаза сдѣлались мутные, — очевидно, она не понимала того, что я говорилъ ей.

— Вамъ записать, быть можетъ?

Она качнула головой и, все также странно улыбаясь, медленно откинулась на подушку дивана. Я бросился было поддержать ее, но она съ усиліемъ подняла тяжелыя вѣки и хриплымъ голосомъ выговорила:

— Ничего, докторъ, ничего… Я все слышу. Жидкая пища… Внѣ опасности…

Она замолчала и осталась неподвижна, только закрытыя вѣки вздрагивали. Я громко позвалъ ее, выслушалъ сердце и хотѣлъ было приводить въ чувство, но губы ея слегка шевельнулись, чуть слышно выговорила она — «внѣ»… и начала глубоко и ровно дышать, — она заснула.

Въ первое время я рѣдко видѣлъ Ножичкина. Онъ былъ безъ мѣста и часто уѣзжалъ изъ города по какимъ-то дѣламъ, если же бывалъ дома, то сидѣлъ дни и ночи за сдѣльной работой, которую ему удавалось доставать и которая состояла главнымъ образомъ въ разборкѣ торговыхъ книгъ и составленіи годичныхъ бухгалтерскихъ отчетовъ, Ножичкинъ считался однимъ изъ лучшихъ бухгалтеровъ въ городѣ. Рецепты приходилось мнѣ писать въ его комнатѣ, я съ любопытствомъ присматривался къ его письменному столу и всегда находилъ тамъ что-нибудь новое и неожиданное. То попадались мнѣ уставы какихъ-то неизвѣстныхъ мнѣ обществъ, номеръ торгово-промышленной газеты, всеподданнѣйшій отчетъ министра финансовъ, газетныя вырѣзки о потребительныхъ и ссудосберегательныхъ обществахъ. Розыскивая чистую бумагу, я какъ-то вытащилъ изъ подъ вороха газетъ чью-то французскую книгу по бухгалтеріи и выписанныя твердымъ убористымъ почеркомъ французскія слова, — очевидно въ то же время Ножичкинъ учился французскому языку. Попадались и книжки журналовъ, но въ особенности часто я находилъ раскрытыя книги Успенскаго и Салтыкова съ загнутыми углами страницъ, съ подчеркнутыми строчками, съ замѣтками на поляхъ. Очевидно, и Салтыковъ, и Успенскій были любимыми писателями Ножичкина, — много литературныхъ лицъ висѣло у него на стѣнѣ, но только два кабинетныхъ портрета Салтыкова и Успенскаго стояли въ самодѣльныхъ дубовыхъ рамкахъ на письменномъ столѣ.

И долго Ножичкинъ былъ такой же застегнутый, настороженный, какимъ я видалъ его въ обществѣ взаимопомощи и въ клубѣ. Мы говорили о брюшномъ тифѣ, о питаніи мальчика, о существующихъ и возможныхъ осложненіяхъ и ни о чемъ постороннемъ.

И у обоихъ — и у мужа, и у жены — не смотря на ту щепетильную деликатность и безусловное довѣріе, которыя я привыкъ встрѣчать только въ очень интеллигентныхъ семьяхъ, чувствовалось что-то настороженное, замкнутое, словно желаніе отгородить себя, положить границу между собой и мной.

Совершенно неумышленно я самъ увеличивалъ разстояніе между нами. Я зналъ, что Ножичкинъ безъ мѣста, видѣлъ убогую обстановку, отсутствіе настоящей прислуги. Ѣздить мнѣ приходилось ежедневно, а иногда и два раза въ день. Какъ-то разъ, когда жена Ножичкина отдавала мнѣ деньги за сдѣланные визиты, я имѣлъ неосторожность сказать ей, что они могутъ мнѣ не платить, что я буду ѣздить даромъ, что они разсчитаются со мной, когда поправятся ихъ дѣла и проч., и проч.

— Намъ очень жаль, докторъ, что мы не можемъ платить вамъ больше рубля… Она холодно смотрѣла на меня своими черными глазами и говорила сухимъ дѣловымъ тономъ, — я понимаю, вамъ далеко ѣздить и мы иногда ночью посылаемъ за вами… Ну, что же! Мы…

Я поспѣшилъ увѣрить, что совсѣмъ не думалъ отказываться отъ больного, и подъ упорнымъ взглядомъ моей собесѣдницы путался все болѣе и болѣе и, чтобы выдти изъ неловкаго положенія, обратился къ Ножичкину, вошедшему на нашъ разговоръ изъ своей комнаты.

— Я хотѣлъ объяснить, Константинъ Николаичъ, вашей женѣ, что я могу получать за визиты изъ кассы нашего общества…

Вышло еще хуже. Лицо Ножичкина сдѣлалось злое и угрюмое и, видимо сдерживая себя, онъ отвѣтилъ:

— Я знаю не хуже васъ, господинъ докторъ, уставъ нашего общества… и если бы находилъ нужнымъ…

Мнѣ пришлось долго извиняться и искренно увѣрять мужа и жену, что я не хотѣлъ ихъ оскорблять… Они, повидимому, удовлетворились моими объясненіями, но на нѣкоторое время наши отношенія сдѣлались еще болѣе сдержанны. Анна Григорьевна начала сама заговаривать о консиліуме и время отъ времени предлагать вопросы:

— Быть можетъ, перемѣнить вино, докторъ, взять дороже? Я слышала, въ бутылочный бульонъ прибавляютъ рябчиковъ?..

И мнѣ постоянно приходилось слѣдить за собой, чтобы какъ-нибудь не задѣть этого настороженнаго самолюбія, не проявить въ чемъ-нибудь непрошеннаго участія. Для меня было ясно, что именно этого участія они и не желали, отъ него, этого чужого участія, такъ ревниво и берегли свою интимную жизнь.