В жилом музее (Немирович-Данченко) — ДО

ВЪ ЖИЛОМЪ МУЗЕѢ.

(Воспоминанія о поѣздкахъ въ Толедо). 1885—1886 гг.

La poesia es arbol Que Uena el mundo; Su flor inutil la deshoja el tiempo Y eternos sus poyechos frutos!… Blamada Gas-у-Ortie.

I. Villasequilla и ея богачи. — Придорожная фонда. — Странствующій Эдипъ. — Маріанели и пѣсня о разбойникѣ Кабрерѣ. — Культъ бандитовъ. — Прелести жандармскаго режима. — Нищіе. — Смерть въ горшкѣ съ оливковымъ масломъ.

Если бы нарочно задаться мыслью поставить по одному пути такіе города, которые ярче и рельефнѣе всего выразили бы характеръ двухъ народовъ, владѣвшихъ Испаніей, готовъ и мавровъ, то лучше Толедо Кордовы нельзя было бы и прибрать. Мрачный, романтическій характеръ одного, съ суровымъ величіемъ его памятниковъ, и свѣтлая, улыбающаяся идиллія другаго производятъ сильнѣйшее впечатлѣніе на путешественника. Какъ будто намѣренно они отдѣлены другъ отъ друга запустѣніемъ Ламанчи и Сіеррой-Мореной, обезлюдѣвшими городами, жалкими и нищими деревушками, не поражающими ничѣмъ путешественника, чтобы ему можно было лучше разобраться въ характерныхъ чертахъ и выпуклинахъ обоихъ. Я въ Толедо былъ четыре раза въ теченіе одного года; въ Кордовѣ мнѣ пришлось прожить двѣ недѣли и, обращаясь къ своимъ воспоминаніямъ объ этомъ времени, я вижу, что никакой другой кастильскій или андалузскій пунктъ не запечатлѣлся въ моей памяти узкими рѣзкими и опредѣленными контурами. Тишина и пустыня окружаютъ Толедо. Желѣзныя дороги и телеграфъ почти не измѣнили его. Они не внесли ничего новаго въ его старыя улицы и нахмурившіеся дворцы и соборы. Тѣнь Филиппа II, еще покрывающая до сихъ поръ Новую Кастилію, оканчивается здѣсь, захватывая въ свою мрачную область и «гордый городъ на горѣ», какъ называютъ Толедо лѣтописцы. Кажется, что его дома чернѣютъ еще отъ дыма инквизиціоннымъ костровъ; чудится, что по узкимъ улицамъ въ ихъ вѣчномъ сумракѣ движутся зловѣщія процессіи св. братства — и, увы, далекою, безконечно далекою представляется та веселая пора, когда здѣсь громко звучали «трубы фанфары» и благородные рыпари съѣзжались на пышные турниры со всѣхъ концовъ феодальной. Европы. Съ тѣхъ поръ коронованный палачъ, Филиппъ II, сынъ сумасшедшаго маніака Карла V, задумавшаго обмануть небо такъ же, какъ онъ обманулъ вселенную, съумѣлъ закоптить дымомъ аутодафе и геральдическихъ львовъ Толедо… Съ другой стороны, и Кордова мало поддалась вліянію нашего времени. Оно обошло ее стороною, оставивъ арабское гнѣздо умирать спокойно подъ вѣчною лаской андалузскаго солнца, среди пышной природы, точно розами покрывающей гробъ, гдѣ лежитъ эта, когда-то легендарная мавританская красавица. Послѣ Толедо и Кордовы ясно, кто долженъ былъ побѣдить — суровый готъ или изнѣженный мавръ, и, въ то же время, понятно, что и первый не долженъ былъ и не могъ создать ничего въ замѣнъ разрушеннаго имъ міра.

Самою интересной изъ моихъ поѣздокъ въ Толедо была вторая, весенняя. Даже сухая, какъ змѣиная кожа, Новая Кастилія на этотъ разъ измѣнила себѣ. Когда я выѣхалъ изъ Viliasequilla, хвастающейся тѣмъ, что между ея жителями нѣтъ «дармоѣдовъ» и что тутъ именно «трудивыйся ястъ», зеленыя поля, разстилавшіяся за нею, изумили меня. Я понялъ, въ чемъ заключается источникъ ея благосостоянія, и повѣрилъ разсказамъ мѣстнаго падре, по которымъ сто тысячъ песетъ считаются обыкновенными состояніемъ въ этомъ мѣстечкѣ, гдѣ и полумилліономъ не особенно удивишь любого хозяина. Это немного не похоже на кастильцевъ, но въ оправданіе вильясеквильцевъ разсказываютъ, что во времена оны всѣ они были очень храбрые люди и особенно охотно ходили воевать съ маврами. Жены и дочери конквистадоровъ должны были сторожить плѣнныхъ арабовъ и тѣхъ мирныхъ, которые оставались на мѣстѣ, послѣ того какъ потокъ завоеванія двинулся далѣе за Сіерру-Морену. Но женщины вообще сострадательны къ несчастнымъ и возвращавшіеся герои находили свои семьи пріумноженными новыми членами, какъ всякій хорошо помѣщенный капиталъ возросшимъ отъ процентовъ. Мавры были отличные хлѣбопашцы и садоводы. Арабская кровь мало-по-малу привязала мѣстное населеніе къ землѣ. Viliasequilla поэтому не дала переселенцевъ въ Америку, и примѣры Кортеса и Пизарро здѣсь не увлекли никого. «Наше зерно желто, какъ и заморское золото», — сложилась въ то время пословица, и когда вся остальная Кастилія съ Леономъ и Арагономъ бѣднѣли, пустѣли и безлюдѣло, Viliasequilla росла, богатѣла, являясь здѣсь однимъ изъ немногихъ оазисовъ. Въ данномъ случаѣ благоразумные санчо-папсы на практической почвѣ побѣдили романтическихъ донъ-кихотовъ. Арабы сверхъ этого оставили здѣсь замѣтные слѣды своего вліянія. Вильясеквильскія дѣвушки, по мѣстному обычаю, не показываются на площади въ часы рыночнаго торга.

На этотъ разъ я ѣхалъ не по желѣзной дорогѣ, а верхомъ. Путь уже я зналъ и въ проводникѣ не нуждался. Воздухъ былъ такъ чистъ и прозраченъ, дали раскидывались въ такую неоглядную ширь, солнце такъ щедро обливало золотыми лучами нѣжную, улыбающуюся зелень, что невольно становилось весело на душѣ. Лошадь я долженъ былъ оставить въ «Fonda de las iglesias», верстахъ въ десяти, гдѣ въ замѣнъ мнѣ предстояло получить новую уже до самаго Толедо, и когда эта «фонда» показалась, наконецъ, одинокая, выросшая какъ грибъ на дорогѣ, съ своею плоскою крышей, бѣлыми стѣнами и наружными бѣлыми же ступенями до самой кровли, мнѣ стало жаль такъ скоро прощаться съ этими полями.

Очевидно, въ семьѣ хозяина этой «фонды» арабская кровь была не при чемъ. Самъ «senor-caballero» дремалъ на приступкѣ своего дома, напоминая выкатившуюся изъ дверей громадную тыкву. Я съ уваженіемъ отношусь къ памяти животнаго, изъ шкуры котораго выкроенъ былъ поясъ, сдерживавшій это неописуемое чрево. Толстякъ, услышавъ, какъ копыта моего коня скребли плотно убитую землю, попробовалъ было открыть глаза, но еще слаще зажмурилъ ихъ и зачмокалъ губами. Снилось ли ему что-нибудь особенно вкусное, не знаю, но я едва совладалъ съ соблазномъ привязать поводъ лошади къ его шеѣ. Его жена своею толщиной вполнѣ заслуживала такого мужа. Узнавъ, что я собираюсь завтракать, она вооружилась противнемъ и стала производить театральный громъ на спинѣ своего супруга. Это оказалось единственнымъ средствомъ вернуть его изъ блаженной нирваны къ сознанію. Когда онъ открылъ глаза и всталъ, наконецъ, я вспомнилъ своего пріятеля хохла, воспитывавшаго свиней въ деревянныхъ клѣткахъ, гдѣ онѣ только жирѣли, но шевелиться не могли.

— Извините, сеньоръ, онъ немного толстъ, — оправдывалась хозяйка, очевидно, считая себя чѣмъ-то вродѣ стройной газели. — Онъ немного толстъ, но это не помѣшаетъ ему угостить васъ отличнымъ вальдепеньясомъ.

Чудовище, обрѣтшее, наконецъ, способность двигаться, провалилось въ какой-то люкъ и столь же внезапно, точно неимовѣрно распухшая въ аду статуя командора, вновь выдвинулось изъ-подъ пола съ бутылкою въ рукахъ. Сеньоръ Хименесъ (его звали этимъ поэтическимъ именемъ) лукаво подмигнулъ мнѣ и, замѣтивъ, что его жена поставила только одинъ стаканъ, покатился съ проворствомъ, меня изумившимъ, къ стѣнѣ, снялъ съ полки другой и чокнулся со мною.

— Brindo para usted! (Пью за вашу милость!)

— I уо tan bien! (И я тоже).

Я всегда былъ убѣжденъ, что вальдепеньясъ связываетъ языкъ узломъ, но этотъ дѣлалъ узелъ мертвымъ, по-матросски. Въ самомъ дѣлѣ, хотя испанскій «увѣнчанный» поэтъ Хосе Сорилья и называетъ въ одномъ изъ своихъ стиховъ вальдепеньясъ «алою кровью Ламанчи», я, все-таки, нахожу эту кровь ужасно кислой и терпкой. Она еще кислѣе лицъ здѣшнихъ благородныхъ гидальго. Это отличныя чернила. Тѣмъ не менѣе, сеньоръ Хименесъ пилъ эти чернила съ такимъ видомъ, точно невидимый Ганимедъ ему подливалъ въ стаканъ вмѣсто «ламанчской крови» настоящій нектаръ, — и пилъ, и причмокивалъ, и подмигивалъ, въ то самое время, какъ его жена окутывала насъ цѣлыми облаками удушливаго газа aceite (плохо очищеннаго оливковаго масла). Сама она окончательно исчезала въ этихъ облакахъ, что вовсе не дѣлало ее похожею на Юнону. Атмосфера придорожнаго Олимпа, очевидно, мнѣ, какъ простому смертному, была не по носу и я выбрался опять на воздухъ. Подымался вѣтерокъ, освѣжая застоявшійся жаръ. Издали подходила цѣлая семья крестьянъ, направляясь къ этой же фондѣ. Первымъ порывомъ вѣтра раздуло платье одной изъ дѣвушекъ.

— Duenas dias! — покраснѣвъ, привѣтствовала меня она, подходя къ придорожной хижинѣ.

Мѣстный обычай позволяетъ заговаривать въ дорогѣ съ незнакомыми.

— Cual es su gracia de usled, si usted gusta? (Какъ зовутъ васъ? Слово въ слово: какъ зовутъ вашу милость, если вашей милости угодно?)

— Маріанелла, — тихо отвѣтила она, краснѣя еще больше.

Я вернулся съ ними въ фонду и точно судьба хотѣла "довести мое благополучіе до предѣловъ возможнаго, — въ нее съ другой стороны вошли живописнѣйшіе нищіе, обращавшіе на себя вниманіе даже здѣсь, по сосѣдству Ламанчи — страны по преимуществу живописныхъ нищихъ. Старикъ-слѣпецъ опирался на плечо мальчика, лицо котораго, какъ мнѣ показалось, я гдѣ-то видѣлъ. Достаточно было одной минуты, чтобы убѣдиться, что онъ сбѣжалъ съ полотна одной изъ мурильевскихъ картинъ, гдѣ геніальный андалузецъ изобразилъ Христа и Іоанна Крестителя дѣтьми. Теперь передо мною была дѣйствительно кудрявая головка младенца Іоанна. Оба они драпировались въ лохмотья, гдѣ прорѣхъ да дыръ было, разумѣется, больше, чѣмъ озеръ въ Финляндіи. Но надо было видѣть, какъ лежали эти лохмотья, какими складками падали они внизъ, какъ, если хотите даже, благородна была фигура старика нищаго! Черезъ нѣсколько лѣтъ въ Миланѣ, увидавъ такихъ на аквареляхъ Перего, я спросилъ у художника, гдѣ онъ писалъ ихъ.

— Разумѣется, въ Кастиліи и Ламанчѣ. Гдѣ же найдешь въ другомъ мѣстѣ подобную благодарную натуру!

Это былъ скитающійся Эдипъ, изгнанный дочерями Лиръ, но уже никакъ не Пачеко Маграсъ (свинина) — имя, какимъ его встрѣтилъ хозяинъ фонды. Что «свинина» не была его псевдонимомъ, скрывавшимъ какое-нибудь павшее величіе, доказалъ мнѣ самъ Пачеко, подтвердившій, что:

— И отецъ мой, и дѣдъ, и прадѣдъ, — всѣ были Маграсы! Эта фамилія извѣстна во всей Ламанчѣ, и мои предки имѣли гербъ, и были «конквистадорами». Меня знаютъ даже на паперти толедскаго собора. Спросите тамъ у любаго нищаго, — и при этомъ онъ принялъ видъ скромнаго, но знающаго себѣ цѣну достоинства.

Я почтительно поздравилъ его съ этимъ, радуясь, что не ошибся, и передо мною дѣйствительно былъ одинъ изъ «королей въ изгнаніи». Впрочемъ, «Маграсъ» — чѣмъ не имя тамъ, гдѣ существуютъ герцоги de la Serda (la serda — свинья)? Все зависитъ отъ геральдики — значитъ, она и завтра, это вкусное, но несправедливо пренебрегаемое и оклеветанное баснописцами, и Моисеемъ, и Магометомъ, животное, займетъ мѣсто гордаго единорога и щита соединенныхъ королевствъ Англіи и Шотландіи! Появленіе старика внесло оживленіе въ придорожную фонду. Хименесъ (откуда у него еще разъ прыть взялась!) притащилъ гитару и всунулъ ее въ руки слѣпцу, одновременно съ тѣмъ, какъ я вставилъ ему въ губы «puros» (сигару).

— Пускай онъ намъ поиграетъ, пока она жарить рыбку! — мигнулъ хозяинъ на неудавшуюся Юнону въ облакахъ. И надо было слышать, съ какимъ сладострастіемъ и вмѣстѣ мечтательностью было сказано это: «рыбку жаритъ». Гоголевскій Петръ Петровичъ Пѣтухъ не произнесъ бы этого выразительнѣе…

Я никогда не могъ и не могу равнодушно слышать ритурнели испанскихъ пѣсенъ. Въ ней есть что-то, подготовляющее къ чему-то и таиственному, и сладкому… Она прямо въ сердце стучится… Отъ ея звуковъ со дна души подымается что-то мягкое и грустное, что-то неотразимо зовущее далеко, далеко… Куда? — вы не знаете сами, только передъ вами раздвигаются стѣны, падаютъ ограды и во всѣ стороны ложатся неоглядные горизонты. Чувствуешь, что эту пѣсню мавръ принесъ съ собою изъ сожженной солнцемъ Африки, гдѣ передъ нимъ въ необозримомъ просторѣ скользили и сіяли волшебные призраки и миражи, по которымъ послѣ долго плакалась смятенная душа… Эти пѣсни и рыдаютъ, и смѣются, въ одно и то же время; онѣ и грозятъ, и обманываютъ яркою сказкой, и ласкаютъ, и мучатъ… Въ нихъ есть все, что понадобится человѣку въ томъ состояніи духа, въ какомъ онъ ее слушаетъ. Я былъ знакомъ съ лучшими пѣвцами Испаніи и съ ея талантливѣйшими пѣвицами. Я слушалъ ихъ въ народныхъ кабачкахъ вродѣ «Сильверіо», «Фео Малагеньо» и другихъ, и въ горахъ, гдѣ надъ бездною голубаго пара плавали серебряныя вершины, и въ гостиныхъ исполняемыми прелестными андалузскими «тоrenas», и всегда онѣ дѣйствовали на меня одинаково неотразимо. Разумѣется, она покажется смѣшной, когда какая-нибудь звѣриная харя, сладко скосивъ глаза и изо рта изобразивъ челюсть адову, начнетъ козломъ выдѣлывать различныя модуляціи; но, вѣдь, изъ прекраснаго такъ легко сдѣлать комическое. Пачеко Маграсъ, свинина тожь, надо отдать ему справедливость, не пѣлъ, онъ только бренчалъ на струнахъ гитары, которыя подъ его узловатыми и корявыми пальцами вдругъ заплакали и зажаловались, словно одушевленныя.

— Жаль, нѣтъ пѣсни! — только что хотѣлъ было сказать я, и не успѣлъ.

Въ темномъ углу фонды точно родился гармоничный стонъ… Еще и еще. Словно Богъ вѣсть изъ какой дали послышалась тихая, тихая пѣсня… Она и вздрагивала, точно сердце у пѣвицы истекало кровью, вздрагивала отъ невыносимой боли, и вдругъ, когда вы вовсе не ждали этого, раскидывала мощныя крылья и уносилась въ какой-то слѣпящій блескъ… Вслушайтесь въ нее, въ эту пѣсню далекаго юга, кто бы вы ни были, а вамъ покажется, что это именно о васъ поетъ она, что изъ вашего сердца несется невольный свѣтъ, ея то радостныя, какъ майскія птички, то грустныя, какъ безотчетная сумеречная печаль, звуки…

— Кто это поетъ? — спросилъ я у хозяина.

Но онъ уже блаженно опустилъ вѣки и вздрагивалъ отъ восторга. За его женою и другими совсѣмъ не видать было пѣвицы, какъ вдругъ какой-то дюжій парень, именно такой, про котораго арагонцы говорятъ: «его ковалъ кузнецъ Хось при помощи чорта», завопилъ въ экстазѣ:

— Mia alma (моя душа), Marianella… Цвѣтокъ моего сердца!

Я пробрался туда и наткнулся прямо на Маріанеллу. Она сидѣла въ углу, но теперь въ этомъ вдохновенномъ лицѣ, въ этихъ широко-раскрывшихся глазахъ, полныхъ свѣта и жизни, никто бы не угадалъ недавняго смятенія и застѣнчивости. Дѣвушка совсѣмъ преобразилась подъ вліяніемъ своей собственной пѣсни. Ея грудь волновалась, казалось, еще мгновеніе, и сама пѣвица унесется вслѣдъ за своимъ чудеснымъ голосомъ далеко, далеко.

— Muy bien… Adelante… Que nina! — слышалось кругомъ.

Всѣ стали въ тактъ ея пѣсни хлопать въ ладоши, а мальчикъ съ головою Іоанна Крестителя вдругъ вытащилъ (откуда? — его лохмотья не давали возможности предполагать у нихъ существованія кармана) кастаньеты, и въ придорожномъ кабачкѣ началась такая чудесная tertulia, какихъ до тѣхъ поръ я въ Мадридѣ не видалъ. Еще нѣсколько минутъ, и къ Маріанеллѣ присоединился парень, скованный кузнецомъ въ сотрудничествѣ чорта. Надо отдать справедливость нечистому: если это онъ сообщилъ своему созданію такой чудесный баритонъ, то остается пожалѣть, что наши оперные пѣвцы рядились всѣ правильно и въ ихъ генеалогіи не участвовали силы адовы. Парень, впрочемъ, не сантиментальничалъ.. Очевидно, въ немъ жили героическіе инстинкты и въ недалекомъ будущемъ онъ обѣщалъ изъ себя великолѣпнаго bandido. Все, что онъ ни пѣлъ, прославляло рыцарей, и будь это въ Россіи, я бы сказалъ — «большой дороги», въ Испаніи же надо сказать — «рыцарей горъ». И всюду эти рыцари благополучно избивали королевскихъ карабинеровъ, показывая имъ небо съ овчинку. Одну изъ нихъ я прошу позволить привести здѣсь въ моей посильной передачѣ. Она относится къ той эпохѣ, когда христиносы, бандиты и революціонеры поперемѣнно боролись съ господствующимъ строемъ жизни и, въ концѣ-концовъ, такъ перемѣшались между собою, что разобраться въ нихъ не удавалось ни одному судьѣ, будь онъ хоть Соломономъ.

Я — разбойникъ, говорятъ,

Но внимаю я безъ гнѣва,

Какъ попы сулятъ мнѣ адъ

И гарроту *) — королева!…

Самъ я царствую! Въ горахъ

Все моей покорно власти:

Кручи, скалы въ небесахъ,

Безднъ зіяющія пасти.

«Внѣ закона» признанъ я,

И съ утеса, будто съ трона,

У себя я васъ, друзья,

Объявляю «внѣ закона».

Въ мѣстѣ съ тучей грозовой

Прихожу я къ вамъ въ долины —

И бѣгутъ передо мной

Слуги вѣрные Христины.

Не угодно-ль вамъ ко мнѣ

На мои стремнины въ гости:

Въ черной пропасти на днѣ

Кто отыщетъ ваши кости?

Говорятъ, я въ городахъ

Какъ гроза могучъ и страшенъ,

Но не строю я въ горахъ

Ни темницъ, ни сѣрыхъ башенъ.

Всякій воленъ, кто со мной

Связанъ дружбой иль любовью,

И престолъ не залитъ мой

Ни слезой, ни чистой кровью **).

Здѣсь свободнѣй дышетъ грудь,

Жарче пламя поцѣлуя.

Говорятъ, когда-нибудь,

На гарроту попаду я!

Эко, чѣмъ нашли смутить

Горныхъ высей властелина!

Развѣ вѣчно будетъ жить

«Божьей милостью» Христина?

Въ самой смерти равенъ я

Королевѣ и герою.

Ружья на плечи!… Друзья,

Всѣ ли въ сборѣ вы?… За мною!

Передъ битвой — страха нѣтъ,

А веселью — гдѣ же мѣра?

И звучитъ мнѣ пѣсня вслѣдъ,

Въ честь разбойника Кабрера!

) Garrota — способъ казни. На осужденнаго надѣваютъ желѣзный ошейникъ, палачъ позади поворачиваетъ винтъ и преступникъ задушенъ.

) Престолъ королевы Христины и ея отца Фернанда VII назывался кровавымъ.

Когда парень окончилъ и на его лицѣ улеглось возбужденіе, а кровь отлила у него отъ глазъ, я спросилъ его:

— Вы не можете ли, сеньоръ, объяснить мнѣ, кто былъ Кабреръ?

— А вы не знаете, caballero?

— Иначе бы я васъ не опрашивалъ.

— Значитъ, вы пріѣхали очень издалека, — переходилъ онъ отъ изумленія къ изумленію. — Ваши милости, — оглянулъ онъ присутствующихъ, — этотъ сеньоръ на знаетъ ничего про нашего Кабрера. Но Кабреръ былъ изъ этихъ самыхъ мѣстъ. Онъ прославилъ насъ. Съ тѣхъ поръ, какъ стоить молитвами Мадонны Испанія, не было такого героя!

— Гдѣ онъ разбойничалъ?

— То-есть онъ воевалъ съ королевой Христиной и богатыми людьми. Мы всѣ недурно владѣемъ навахами (ножами), но онъ за сорокъ шаговъ ногъ попасть имъ въ глазъ ребенку… Э, ему не разъ приходилось убѣждаться, что у нашихъ «господъ» кровь вовсе не голубая, а такая же алая, какъ и у всѣхъ. Вы слышали, какъ онъ разъ принималъ у себя самоё королеву?

— Нѣтъ, не слыхалъ.

— Христинѣ натолковали столько про Кабрера, что ей захотѣлось посмотрѣть на него самого. Вотъ она и послала ему сказать, что пріѣдетъ къ нему въ гости въ Сіерра-Морену, гдѣ онъ «работалъ» тогда. Онъ, разумѣется, обѣщался ее принять такъ же, какъ онъ принялъ бы самоё Мадонну, если бы Пресвятая сошла для него съ небесъ. Только онъ просилъ Христину не брать никого съ собою — оказать ему довѣріе: ни свиты, ни стражи. Иначе онъ сочтетъ это за обиду. Ну, а у Христины, знаете, душа была кастильская. Ей бы не понадобилось занимать храбрости у тупоголовыхъ басковъ… Она сейчасъ же собралась, доѣхала со свитою до горы и видитъ — на утесахъ стоятъ великолѣпно одѣтые бандиты, всѣ въ бархатѣ и золотѣ. Она оставила свиту и пошла къ нимъ. Только одинъ между ними былъ въ черномъ атласѣ, и все вооруженіе на немъ было черное. Онъ отдѣлился отъ своихъ, подошелъ къ королевѣ и преклонилъ передъ нею колѣно.

— Вы сеньоръ Кабреръ? — спросила она.

— Я.

Она милостиво протянула ему руку и онъ поцѣловалъ ее. Потомъ онъ повелъ ее къ себѣ въ горы. У него были уже приготовлены для нея золотыя носилки съ бархатными, шитыми жемчугомъ, занавѣсями. Королева сѣла. Бандиты кричали ей «vive!» и стрѣляли изъ ружей. На каждыхъ двухстахъ шагахъ ждала ее такая же партія, такъ что она, наконецъ, удостоила удивиться и спросила:

— Сеньоръ кавальеро, сколько же у васъ «войска»?

— Сколько я захочу, ваше величество.

— То-есть какъ это?

— Такъ. Если мнѣ понадобится, всѣ, у кого душа не въ карманѣ, станутъ подъ мое знамя.

— А развѣ у васъ, сеньоръ, есть и знамя?

— Оно надъ вашимъ величествомъ теперь.

Королева подняла голову: дѣйствительно, надъ ея носилками молодой горецъ изъ Альгамасильи несъ хоругвь, на которой былъ изображенъ серебряный Георгій Побѣдоносецъ на золотомъ полѣ.

— Между нашими войсками одно различіе, ваше величество, — продолжалъ Кабреръ: — ваши войска вамъ стоятъ очень дорого, а мои мнѣ ничего.

— Я пошлю къ вамъ своихъ министровъ поучиться, — засмѣялась королева.

— Они не вернутся къ вамъ.

— Почему?

— Потому что я ихъ повѣшу.

— Развѣ они заслуживаютъ этого?

— Да.

И тутъ, знаете, королева въ первый разъ услышала правду обо всѣй, кто ее окружалъ. Кабреръ разсказывалъ ей въ продолженіе всей дороги о дѣлахъ ея министровъ, генераловъ, свитскихъ, и Христина приходила въ ужасъ и, наконецъ, воскликнула:

— Но вы ничего дурнаго не можете сказать о герцогѣ Салданья?

— Это именно величайшій злодѣй, тотъ, котораго я берегъ къ концу.

И Кабреръ повелительнымъ голосомъ приказалъ своимъ отойти. Кода онъ съ королевой остался одинъ, то, опять преклонивъ колѣно, спросилъ ее:

— Знаете ли, ваше величество, мое настоящее имя?

— Кабреръ. Вы изъ Арагона?

— Неправда. Я — гидальго изъ Ламанчи (вѣроятно, послѣ Донъ-Кхота всѣ гидальго изъ Ламанчи!). Мое имя Пересъ де-Фуэнте и-Арада.

— Какъ, сынъ генерала, служившаго вѣрою и правдою моему отцу?

И разсказываютъ, что королева отъ удивленія даже приподнялась на носилкахъ.

— Да, ваше величество, сынъ преданнѣйшаго изъ слугъ Фердинанда VII. Но у моего отца, кромѣ меня, была еще дочь, подобная ангелу, и даже лучше его. Она воспитывалась въ монастырѣ Санта Клара. Я помню ее прелестною дѣвушкой.

— Гдѣ она теперь?

— Спросите у герцога Салданья.

— Что онъ сдѣлалъ съ нею?

— Онъ похитилъ ее, силою обезчестилъ и потомъ выбросилъ какъ послѣднюю распутную женщину на улицу, а когда я явился къ нему со шпагой въ рукахъ требовать отчета, какъ дворянинъ у дворянина, онъ приказалъ лакеямъ выгнать меня палками отъ него… и меня выгнали…

— Я отомщу за васъ.

— Ради Пречистой, королева, позвольте мнѣ самому отомстить за себя… Мой часъ придетъ!… Прошу у васъ королевскаго слова, что никто и даже герцогъ не узнаетъ моего настоящаго имени.

— Хорошо. Но что сталось съ вашею сестрой?

— Въ нашемъ роду не переживаютъ позора. Она должна была умереть!… Нашъ домъ построенъ въ Альгамасильѣ на скалѣ… Когда я вернулся и разсказалъ ей, какъ меня принялъ герцогъ, она сама потребовала, чтобы я убилъ ее… Я отказался и она поступила, какъ и должна была поступить. Она бросилась со скалы внизъ…

Королева заплакала.

Кабреръ приказалъ свитѣ опять собраться вокругъ и они проводили королеву до громадной пещеры, гдѣ не видно было камня подъ тончайшими шелками и богатѣйшимъ бархатомъ. Тысячи факеловъ горѣли въ ней. Тончайшія блюда подавали ея величеству; винъ такихъ она, пожалуй, и у себя не всегда пивала, потому что Кабреръ отнялъ ихъ у кордуанскаго архіепископа монсеньора Луиса, а святые отцы, вы знаете, понимаютъ толкъ въ этомъ… Вечеромъ, когда королева спускалась внизъ, только стемнѣло, какъ всѣ горы кругомъ загорѣлись, на утесахъ и вершинахъ запылали костры, за скалами появились десятки людей съ факелами. Казалось, все было залито заревомъ до самой долины, гдѣ Христину ждала ея свита. Кабреръ провожалъ ее до ея кареты, и когда королева садилась въ нее, то, давъ ему опять поцѣловать свою руку, сказала:

— Когда вы кончите то, что хотѣли сдѣлать, и пожелаете успокоиться, вамъ стоитъ только написать мнѣ въ Мадридъ. Можете явиться и сами…

Такъ вотъ онъ каковъ былъ, нашъ Кабреръ!

— Что же, онъ вернулся?

— Нѣтъ.

— Чѣмъ же онъ кончилъ?

— Сначала онъ, какъ настоящій кастилецъ, отомстилъ врагу…

— Герцогу Салданьи?

— Да. У него была дочь и она ѣхала въ имѣніе подъ Кордовой за надежнымъ карауломъ. Но что значили королевскіе карабинеры въ сравненіи съ молодцами Кабрера! Разумѣется, отъ нихъ не осталось и хвоста… Кабреръ взялъ дѣвушку и заперъ ее въ свою пещеру. Въ отчаяніи отецъ послалъ къ нему вести переговоры, предлагая богатый выкупъ. Но Кабреръ отвѣтилъ, что онъ не привыкъ вести дѣло съ лакеями и слугами. Тогда старый герцогъ взялъ у него охранный листъ и пріѣхалъ къ нему самъ.

— Узнаешь ли ты меня, герцогъ? — спросилъ у него Кабреръ.

Салданья затрепеталъ (и парень даже показалъ, какъ тотъ затрепеталъ).

— Какъ, ты де-Фуэнте-и-Арада?

— Да… я!

— Ну, значитъ, дочь моя теперь погибла!… Ты ее обезчестилъ такъ же, какъ я твою сестру?

Парень выпучилъ глаза, наслаждаясь общимъ впечатлѣніемъ, и, выдержавъ паузу, вдругъ вскрикнулъ:

— Но разбойникъ оказался честнѣе герцога. Кабреіъ, знаете, вскочилъ какъ «ужаленный левъ» и, открывъ занавѣсъ въ другое отдѣленіе пещеры, показалъ герцогу его дочь.

— Спроси у нея самъ, тронулъ ли я хоть волосокъ съ ея головы? Развѣ дочери виноваты въ преступленіяхъ ихъ отцовъ?

— И чего же ты хочешь? — спросилъ его Салданья.

И тогда (парень сталъ въ величественную позу) Кабреръ сказалъ ему:

— Когда-то, герцогъ, ты не хотѣлъ драться съ простымъ дворяниномъ Арада, теперь ты дашь удовлетвореніе разбойнику Кабреру… Выбирай секундантовъ изъ моихъ людей…

Фараоново чудовище пыхтѣло, Маріонелла вся такъ и впилась въ повѣствователя, очевидно, воплощавшаго въ своей особѣ для нея и Кабрера, я всѣхъ прочихъ героевъ испанскихъ народныхъ легендъ; даже слѣпой Эдипъ въ лохмотьяхъ волновался и грозно стучалъ посохомъ въ землю, а младенецъ съ головой Іоанна Крестителя сверкалъ глазами, какъ молодой орленокъ, попавшійся въ тенета.

— Герцогъ дрался съ бандитомъ и Кабреръ убилъ его…

И, окончивъ такъ эпически-просто свой разсказъ, парень выпилъ стаканъ ламанчскихъ чернилъ и опять забренчалъ пѣсню на гитарѣ. Но меня не такъ-то легко стало удовлетворить. Если я не люблю доискиваться до сути, до начала всѣхъ вещей, то конецъ ихъ меня весьма интересуетъ.

— И Кабреръ послѣ того, навѣрное, поѣхалъ въ Мадридъ, королева его помиловала и онъ сдѣлался мирнымъ гражданиномъ, не такъ ли?

— Нѣтъ, сеньоръ, не такъ… Можетъ быть, онъ и сдѣлалъ бы это, потому что всякій въ старости становится глупъ, но… ты не стучи посохомъ, Пачеко, я вовсе не тебя имѣлъ въ виду, но… его зарѣзали…

— Свои?

— Больше, чѣмъ свои!… Маріанелла лучше, чѣмъ кто-нибудь, знаетъ это… Ея бабка. Онъ жилъ съ нею въ горахъ, какъ съ женою, и даже лучше, чѣмъ съ женою (очевидно, послѣднее было прибавлено для успокоенія застѣнчивой дѣвушки), но на него нашла блажь. Наслышалась о немъ дочка Villasequilla’скаго алкада и бѣжала къ нему… Ну, тутъ Кабрера смутилъ нечистый духъ… Розина, — ее такъ звали, не дочку, а бабку… Она, знаете, красавица, вѣдь, была (и парень изъ своей рожи постарался, скосивъ глаза, изобразить, какая именно она была красавица) и приревновала. Кабреръ крутой былъ и хотѣлъ съ нею разстаться, тутъ она и показала ему свою подвязку.

— Что?

— Свою подвязку. Наши женщины въ тѣ времена за подвязками этакія тонкія навахи носили, на такіе случаи, когда надо доказать было, что въ ихъ груди бьется не заячье сердце. Ну, Розина прикончила его, а потомъ и себя въ это мѣсто (ткнулъ онъ перстомъ въ грудь). Такъ что они оба умерли, какъ надо умереть всѣмъ хорошимъ людямъ.

— Почему же надо?

— А то какъ? Не радоваться же ей тому, что ея мѣсто занято другою?

Очевидно, вмѣстѣ съ культомъ «бандитизма» въ окрестностяхъ Толедо одинаково царитъ и культъ ревности.

— Спросите у Маріанеллы, какъ она думаетъ объ этомъ.

Но Маріанеллу нечего было и спрашивать, достаточно было посмотрѣть въ эту минуту ей въ глаза, чтобы не усомниться: она бы не отступила отъ доблестнаго примѣра своей героической бабки Розины, да, вѣроятно, и у нея, какъ и у той, за подвязкой «на всякій случай» спрятана тонкая наваха.

Культъ бандитизма живетъ въ населеніи преимущественно центральныхъ провинцій Испаніи, несмотря на то, что правительство всѣхъ оттѣнковъ поступаетъ здѣсь съ разбойниками, вовсе не справляясь съ народными симпатіями и легендами. Карабинеры (по нашему жандармы), пользуясь тайною инструкціей изъ Мадрида, не доводятъ дѣло до суда. Поймавъ бандита, они пристрѣливаютъ его по пути и потомъ доносятъ о печальной необходимости, заставившей ихъ совершить это «въ предупрежденіе побѣга». Создалась даже великолѣпная фраза: «преступникъ намѣревался бѣжать». Это уничтожило или пока пріостановило развитіе большедорожнаго рыцарства, но за то дало здѣшнимъ карабинерамъ такое страшное полномочіе, какимъ они не преминули, разумѣется, злоупотреблять. «Намѣреніе бѣжать» оказывалось и у совершенно невинныхъ людей, состоявшихъ въ личныхъ враждебныхъ отношеніяхъ съ карабинерами.

Ужасы разбойничества смѣнились здѣсь ужасами карабинерныхъ командъ, нелегальныя злодѣйства — административными. Вотъ и все. Произволъ солдафонства начинаетъ и въ населеніи уже вызывать весьма, съ точки зрѣнія общественнаго порядка, нежелательныя явленія. Кое-гдѣ находятъ жандармовъ убитыми, въ Альбарасинѣ, близъ Теруэля, цѣлая команда этихъ безцеремонныхъ заплечныхъ мастеровъ была перебита, причемъ общество даже и не шелохнулось. Его симпатіи были значительно поколеблены. Все это, разумѣется, разрѣшится крупнымъ народнымъ волненіемъ. Я не могу забыть, съ какимъ ужасомъ въ Толедо каноникъ Пабло де-Асада разсказывалъ мнѣ: "Ѣду я, знаете, изъ Сепульведа въ Ріаса и вижу, что двое карабинеровъ ведутъ молодаго красавца, съ котораго хоть картину рисуй. Остановились, подошли они ко мнѣ подъ благословеніе, далъ я его и говорю арестованному: «Смотри, сынъ мой (mi fijo), не надѣлай глупостей, самъ, вѣдь, понимаешь, времена пыльче строгія…» Онъ весело улыбается. Я невольно зубамъ его позавидовалъ, — бѣлые, крѣпкіе, кажется, дуросъ (монету въ пять франковъ) перегрызть ими легко можетъ. «Зачѣмъ мнѣ дѣлать глупости, отче? — отвѣчаетъ. — Меня взяли по какому-то недоразумѣнію. Меня въ Сепульведѣ всякая собака знаетъ. И до суда дѣло не дойдетъ!» И дѣйствительно не дошло!… Въ Ріаса я не нашелъ кого мнѣ надо было и, не отдыхая, вернулся въ Сепульведу. Не сдѣлавъ еще десяти километровъ, задумался о чемъ-то, какъ вдругъ конь мой какъ шарахнется въ сторону. Едва я усидѣлъ въ сѣдлѣ. Смотрю, поперекъ дороги въ травѣ лежитъ, раскинувъ руки и глядя недвижными глазами прямо въ небо, мой красавецъ… Я остановился, сошелъ съ лошади… До сихъ поръ не могу вспомнить спокойно… Зубы, которымъ я позавидовалъ!… Эта подлая сволочь сдѣлала ему одинъ выстрѣлъ въ ротъ, а другой въ високъ. Ротъ полонъ крови… Потомъ въ Сепульведѣ я собралъ справки, и оказалось, что парень-то, вѣдь, вовсе не виноватъ былъ… Его бы освободили, но «онъ намѣревался бѣжать».

Испанцы очень обижаются, когда европейцы называютъ ихъ дикарями.

— Какіе же мы дикари! — возразилъ разъ профессоръ Авила. — Наша цивилизація древнѣе вашей.

Споръ шелъ съ французомъ.

— Гдѣ же, кромѣ дикарей, возможны такіе ужасы?

— Вы говорите о жандармскомъ произволѣ?

— Да.

Авила, несмотря на свой страстный патріотизмъ, поневолѣ долженъ былъ замолчать.

Я выше сказалъ, что культъ бандитизма живетъ въ центральныхъ испанскихъ провинціяхъ. Въ Каталоніи его нѣтъ вовсе, — тамъ слишкомъ далеко подвинулось народное образованіе и очень разумно устроились отношенія между капитализмомъ и рабочею силой. Каталонецъ свободенъ, Грамотенъ и уменъ. Онъ если недоволенъ своимъ положеніемъ, то и нужды не знаетъ. Сверхъ того, его мысль занята высшими интересами. Его не манитъ на вольный промыселъ въ горы, и кастильской жандармеріи здѣсь нечего дѣлать. Здѣсь разбойничество власти не разъѣдаетъ населенія и не возбуждаетъ въ немъ дурныхъ инстинктовъ… На югѣ, въ Андалузіи, разбойничьи легенды даже мало-по-малу гаснутъ. Тамъ ихъ заслонилъ героизмъ контрабандистовъ, ведущихъ правильную войну съ таможней. Контрабандисты — люди по-своему честные и случалось, что банкиры Гибралтара и Малаги, не довѣрявшіе правительственной почтѣ крупныхъ суммъ, -охотно ввѣряли передачу ихъ контрабандистамъ. Еще не было случая, чтобы эти молодцы обманули такое довѣріе. Контрабандистъ, все-таки, выше любаго разбойника въ Сіеррѣ, какимъ бы ореоломъ ни окружало послѣдняго невѣжественное крестьянство. Съ контрабандистомъ можно жить, ѣздить, не боясь ни за свой кошелекъ, ни за свою жизнь. Здѣсь есть даже цѣлые города, существующіе этою «борьбой съ правительственною таможней». Такова, напримѣръ, красивая Ронда, да хотя бы и тотъ же Алхедирей, гдѣ даже консулы не прочь отъ выгоднаго «рукомесла».

Старый Эдипъ, или, если хотите, Лиръ, былъ не единственнымъ обращикомъ въ своемъ родѣ. Чѣмъ ближе подвигался я къ Толедо, тѣмъ чаще и ободраннѣе попадались мнѣ нищіе. И какіе нищіе! Вотъ бы сюда жанристамъ! Воображеніе безсильно создать что-либо подобное. Цѣлые дни сидятъ они по дорогѣ подъ солнцемъ, здѣшнимъ солнцемъ, выжидая дилижанса или всадника… И надо слышать, какими надорванными голосами одни, съ такимъ отчаяніемъ другіе, съ такимъ бѣшенствомъ третьи вымогаютъ себѣ жалкую «limosnita»… Я помню, какъ впослѣдствіи въ Темблекѣ я не могъ пробраться сквозь толпу этихъ «caballeros», протягивавшихъ ко мнѣ исковерканныя, искалѣченныя руки. Только нищіе Бургоса могутъ сравниться съ ламанческими и толедскими. Нѣкоторые изъ послѣдняхъ являются въ видѣ какихъ-то пауковъ. Они и прыгаютъ по землѣ какъ тарантулы, отлично владѣя своими изломанными и искривленными руками и ногами; другіе передвигаются на колесахъ, третьи ползаютъ.

Между этими нищими есть потомки дѣйствительно знатныхъ родовъ. Я видѣлъ лохмотья, пестрые, какъ карта Австріи по національностямъ, но съ вышитымъ на нихъ крестомъ Калатравы, право на который передается отъ отца къ старшему сыну. Не могу не привести здѣсь отрывка изъ стихотворенія молодаго толедскаго поэта Эстебанеса Касадо, отлично рисующаго именно такого нищаго:

Нашъ родъ былъ знатенъ и великъ,

Но онъ угасъ среди страданій,

И даже бѣдный мой языкъ

Не перечтетъ именъ и званій,

Какія вправѣ я носить!..

Мой предокъ спорилъ съ королями;

Самъ Карлъ *) не могъ его затмить

Полями, вѣнками, дворцами!…

Въ «дѣянія страны родной»

Вписавъ страницы золотыя,

Нашъ родъ небесною грозой

Прошелъ столѣтія былыя!…