Лазурный край (Немирович-Данченко) — ДО

ЛАЗУРНЫЙ КРАЙ. Очерки, впечатлѣнія, миражи и воспоминанія.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Изданіе Я. Ѳ. Мертца.

1890.

I. Тріестъ.

— Слопаютъ они насъ? — слышу голосъ соотечественника и никакъ не могу понять, сплю ли я и мнѣ снится, или — такъ и есть въ дѣйствительности.

— Ну, вотъ! Подавятся… такъ мы имъ и дались въ руки!

— Именно, и даже очень легко… Потому, если бы они разомъ навалились, ну, точно-что, подавиться можно, а, вѣдь, они какъ: помаленечку, да полегонечку. Какъ не слопать, помилуйте! У нихъ ужъ все загодя расписано. Гдѣ колбасу ѣсть, гдѣ сигару курить, гдѣ пиво пить!

Я просыпаюсь. Въ купэ вмѣстѣ со мною оказываются двое, очевидно — наши. Крутыя лица, носы вверхъ смазаны, добродушные глаза попрятались въ щелки.. Скулы мясистыя, щеки отвислыя. Русскіе и, непремѣнно, изъ-за Москвы. Разговоръ шелъ все о томъ же предметѣ, о неизбѣжности яко-бы войны съ германцами. Все равно — спать не дадутъ, я вмѣшался…

— Изъ-за чего же намъ воевать съ ними?

— Да ужъ такъ…

— То-есть, какъ же такъ?

— Не уйдешь. У нихъ готово… Помилуйте, имъ тоже ждать нельзя. Эйнъ, цвей, дрей, въ лучшемъ видѣ. Они все знаютъ. Сказывали, ужъ и теперь записано съ кого сколько взять. Гдѣ какой живорыбный купецъ живетъ, насколько его распотрошить можно.

Было это нѣсколько лѣтъ назадъ. Въ Австріи жилъ еще кронъ-принцъ Рудольфъ, а въ нашихъ богоспасаемыхъ палестинахъ не оказыкалось еще человѣка, не вѣрившаго въ неминуемую близость войны съ сосѣдями.

Спутники встрѣтились преоригинальные. Кромѣ русскаго, ни одного языка не знаютъ, ѣдутъ изъ Нижняго въ Вари, поклониться мощамъ св. Николая Мирликійскаго. Это съ Волги, прямо въ южную Италію!

— По обѣту? — спрашиваю.

— Нѣтъ, такъ… Дома-то мы очумѣли совсѣмъ. Въ мозгахъ моль завелась, — такъ провѣтриться не мѣшаетъ.

— Какъ же вы объясняетесь? Есть съ вами хоть словарь какой-нибудь?

— Это зачѣмъ, такъ смѣшнѣе....

— Да васъ не поймутъ.

— Ну, вотъ! Ему, нѣмцу, гульденъ покажи, онъ тебя завсегда уважитъ.

— Его только гульденомъ помануть, а онъ ужъ тутъ — во! Сейчасъ и предъявится, какъ свѣчка загорится передъ тобой! — оживился его товарищъ.

Какъ ни велика сила гульдена, тѣмъ не менѣе соотечественники два раза уже попали въ не надлежащіе поѣзда и, вмѣсто Вѣны, чуть не проѣхали разъ въ Краковъ, а другой — въ Прагу. Теперь, къ счастью, они наткнулись на кондуктора иллирійца, который съ грѣхомъ пополамъ понималъ ихъ, и потому они ѣхали пока благополучно.

Поѣздъ шелъ тише и тише. Начались подъемы на Земморингъ. Поднялась луна. Фантастическая картина дикихъ горныхъ вершинъ, черныхъ агатовыхъ скалъ среди бѣлыхъ снѣговыхъ полянъ, панорама мрачныхъ, иззубренныхъ кряжей, обрывавшихся въ мирно спавшія далеко внизу долины, заинтересовала даже и нижегородскихъ пилигримовъ.

— Ужъ и выбрали себѣ мѣсто, нечего сказать! — сожалѣли они. — Къ плѣшкамъ прицѣпились и висятъ.

— Чѣмъ дурно?

— Тѣмъ и дурно, что безобразно. Нешто это жительство. Это, ежели птицамъ, за первый сортъ, потому что птицѣ воздухъ нуженъ, а человѣку невозможно. Лѣса точно… лѣса, ахъ, хороши! И сколько ихъ: видимое дѣло, народъ глупый. Къ гульдену привержены, а лѣса стоятъ. Снять ихъ — хорошія деньги заработаешь. А они, дураки, и лѣсовъ не сымаютъ…

Лунный свѣтъ выхватывалъ изъ мрака глубочайшія долины. Оттуда то серебрились кровли тѣсно сплотившагося вокругъ стараго готическаго храма города, то крутой изгибъ рѣки, сжатой стремнинами. Одинокія деревушки часто лѣпились къ самому полотну желѣзной дороги, забрасывавшей ихъ черепичныя кровли снопами искръ.

— Ахъ, тѣснота!… — сокрушался соотечественникъ. — Изъ-за чего только люди бьются?

— Ну, имъ получше живется, чѣмъ нашему крестьянину. Вотъ изъ-за чего наши бьются?

— Нашъ Бога помнитъ… А то что за безобразіе, помилуйте! Въ Вѣнѣ останавливались мы, какъ это гостиница-то?

— Вандель, — отозвался другой.

— Во… Оно самое. Тутъ сейчасъ церква святого Петра, а черезъ улицу-то, и улица узкая — шаговъ пять, — Эльдорадо. Притонъ такой, съ дѣвицами.

— У нихъ неблагородно. Гдѣ храмъ, сейчасъ и кабакъ.

— Ну, а вы Эльдорадо почемъ знаете?

— Намъ нельзя не знать… Мы люди дорожные. Теперь дьяволу по пути надъ нами власть дана, чтобы искушать насъ. Это его счастіе. Не нашъ грѣхъ! Мы теперь ему, какъ бы, на пропитаніе.

Нужно признаться, что благополучные соотечественники заграницей въ малыхъ количествахъ еще ничего, но въ большихъ — нестерпимы. Сначала я смѣялся, потомъ заскучалъ, тѣмъ болѣе, что разговоръ все вертѣлся около «несомнѣнной, по ихнему, глупости иностранцевъ». Я постарался заснуть и проспалъ до Лайбаха, когда меня разбудилъ новый пассажиръ, занявшій мѣсто рядомъ. Оказался славянинъ изъ Истріи. Болѣе оригинальнаго австрійца я до тѣхъ поръ еще не встрѣчалъ. Потомъ пришлось привыкнуть къ подобному типу. Представьте себѣ лингвиста, говорящаго чуть не на всѣхъ языкахъ: на французскомъ, англійскомъ, итальянскомъ, испанскомъ, русскомъ, даже турецкомъ (онъ былъ морякъ). Съ однимъ только незнакомъ былъ этотъ подданный габсбургскаго дома — съ нѣмецкимъ.

Я удивился этому.

— У насъ многіе такъ. Намъ, у себя, въ Тріестѣ, нѣмецкій языкъ вовсе не нуженъ. А мнѣ, тѣмъ болѣе, — я изъ Полы.

— А для офиціальныхъ сношеній?

— Мы пишемъ по итальянски и по славянски. Тѣмъ, которые имѣютъ близкія сношенія съ мадьярами, тѣмъ, скверно. Мадьяры всюду вводятъ свой языкъ, учрежденія. Боятся своей малочисленности, и потому терроризуютъ населеніе. А съ австрійцами жити можно. Австрійцы не особенно стѣсняютъ. Мы не любимъ ихъ, но миримся съ нашимъ положеніемъ, тѣмъ болѣе, что они очень мало вмѣшиваютя въ нашу жизнь. Мы даже ихъ и не знаемъ вовсе.

Нельзя, вообще, судить по порядкамъ мадьярскимъ о нынѣшнемъ австрійскомъ режимѣ. Зашла рѣчь о сближеніи съ Россіей и съ другими славянскими народностями. Я привожу здѣсь мнѣніе моего спутника только потому, что, послѣ, въ Тріестѣ, Капо-д’Истріи, Дивачѣ, Фіуме и Полѣ мнѣ пришлось слышать варіаціи все на ту же тему. Мы почему то у себя дома воображаемъ, что славяне но вѣсть какъ любятъ насъ и только о томъ и мечтаютъ, что-бы подъ главенствомъ Россіи сплотиться въ одно великое славянское государство съ исправниками, становыми и урядниками. Все это очень лестно для насъ, но, по справкамъ съ дѣйствительностью, оказывается далеко-не вѣрно. Далматинцы, напримѣръ, думаютъ совершенно иначе: Россію и русскихъ они любятъ вдалекѣ, какъ отвлеченное понятіе, общаго жe съ нами они ничего имѣть не хотятъ. Узнавая въ васъ русскаго, они сейчасъ жe подчеркиваютъ духовное сродство, говорятъ о нашей литературѣ, щеголяютъ знаніемъ нашихъ поэтовъ, но что касается до политическаго объединенія, то оно возбуждаетъ въ нихъ только насмѣшливую улыбку. Россія — вдалекѣ, какъ сильное славянское государство, разумѣется, нужна имъ. Въ случаѣ чего все-таки поддержка, но только вдалекѣ. Вблизи, избави Боже! Когда надо произвести давленіе на Австрію, добиться тѣхъ или другихъ правъ, — математическое понятіе идеальной Россіи выступаетъ на первый планъ. Они имъ пугаютъ кого слѣдуетъ, и затѣмъ опять, до слѣдующаго раза, складываютъ этого размалеваннаго дракона въ кунсткацеру.

Австрійцы, оказывается, именно, и поддерживаютъ здѣсь собственное обаяніе, предоставляя полнѣйшій просторъ національной борьбѣ всевозможныхъ племенъ, забросившихъ свои обрывки въ Истрію и Далмацію. Правительство само стоитъ въ сторонѣ и только исправно сбираетъ подати и еще исправнѣй пополняетъ флотъ превосходными моряками изъ берегового населенія. Когда ему нужно осадить зазнавшихся итальянцевъ, оно обращается къ славянамъ; когда эти, ему кажутся опасными, оно заигрываетъ съ итальянцами. Въ то же самое время, предоставляя, относительную свободу мѣстной печати, оно, какъ умный кочегаръ, спасаетъ самый механизмъ, во время открывая клапаны и такимъ образомъ давая выходъ излишку накопившихся паровъ. Въ высшей степени подозрительное, полицейско-придирчивое въ Босніи и Герцоговинѣ, затопившее этотъ присоединенный край цѣлымъ моремъ фратровъ, шпіоновъ, тайныхъ и явныхъ, здѣсь оно вполнѣ спокойно за свою власть. Острова Адріатики почти вовсе не знаютъ австрійскаго чиновника. Итальянцы съ такою ревностью слѣдятъ за славянами и обратно, что ни малѣйшее движеніе не можетъ укрыться отъ центральнаго управленія. Въ нашемъ поѣздѣ къ утру оказался итальянецъ изъ Венеціи, котораго мой спутникъ-далматинецъ назвалъ эмиссаромъ «Italia-irridenta». Этотъ «бунтарь» свободно разъѣзжаетъ по всей Далмаціи, живетъ въ Тріестѣ, произноситъ соотвѣтствующія рѣчи и «ничесо-же сумняшеся» спокойно отправляется домой… Разумѣется, случись что-нибудь серьезное, начнись движеніе, опасное по своему характеру, австрійцы не постѣснятся дѣйствовать надлежащимъ порядкомъ.

Подъ утро — поднявшееся солнце разогнало предразсвѣтный туманъ и направо отъ насъ, внизу, подъ высокими горами, на красивыхъ берегахъ. Мюра раскинулась столица Штиріи — Гратцъ. Величавый Шлосбергъ вырѣзался всѣми своими башнями на голубыхъ небесахъ. Казалось, онъ висѣлъ надъ рѣкой… Еще минута — и поѣздъ уносилъ насъ далѣе и далѣе, по сторонамъ мелькали чудныя картины, долина за долиной, съ цвѣтущими горами и селами, синія ущелья, все болѣе и болѣе скалистыя обрывы… Не успѣли мы всмотрѣтся въ ихъ заваленныя утесами массы, какъ направо примерещилось и опять спрягалось голубое марево… Вновь показалось… Раскинулось шире… Взглядъ старается проникнуть сквозь легкую пелену тумана въ заманчивую даль Адріатики… Какимъ тепломъ вѣетъ оттуда! Югъ, точно просыпающійся, протягиваетъ намъ ласковыя объятія; свѣжая зелень чаруетъ взглядъ… И небо темнѣе и воздухъ полонъ нѣги… А тутъ еще, какъ нарочно, сидящій рядомъ далматинецъ съ видимымъ интересомъ справляется:

— Правда-ли, что въ Россіи восемь мѣсяцевъ зима, а четыре — дурная погода?..

— Да вѣдь вы-же были въ Россіи?

— Я былъ не въ Россіи, а въ Одессѣ… — совершенно резонно отвѣчаетъ онъ, вполнѣ убѣжденный, что Одесса имѣетъ мало общаго съ нашимъ отечествомъ. — Тамъ евреи, греки и итальянцы — а русскихъ нѣтъ! — поясняетъ онъ свою мысль.

Сквозь легкую, голубую пелену тумана, лежавшаго на лазурномъ морѣ, изрѣдка мелькалъ то пароходъ, торопившійся куда-то, то парусное судно, едва замѣтное посреди спокойнаго простора… Глазъ съ трудомъ различалъ тихія волны, медленно катившіяся къ полусоннымъ берегамъ. Становилось теплѣе. Чѣмъ выше подымалось горячее солнце поэтическаго юга, тѣмъ яснѣе дѣлалось кругомъ. Вонъ, впереди, весь затопленный чащею вѣчной зелени, гористый мысъ, все ниже опускается онъ къ бѣлой каймѣ, которую пѣнистыя волны прибили къ самому берегу… Мысъ заканчивается длиннымъ выступомъ. Онъ тоже весь завернулся въ зеленое облако задумчиваго сада — и только у самой лазурной глубины на немъ, вдругъ, какъ чудный, стройный сонъ, поднялся мраморный замокъ, обратившій къ югу яркія блистающія очи… Я не знаю ничего красивѣе, заманчивѣе этого Мирамаре, гдѣ растрѣлянный потомъ Максимиліанъ провелъ когда-то лучшую пору такъ трагически прерванной, жизни. Странна была судьба этого принца — идола славянъ Далмаціи и Истріи, до сихъ поръ оплакивающихъ въ немъ пламеннаго защитника своихъ вольностей. Любимый народомъ и ненавидимый Вѣной, онъ не зналъ, куда ему спрятаться отъ страстныхъ запросовъ однихъ и слишкомъ явнаго недовѣрія другихъ. Это былъ человѣкъ вовсе не созданный для трона, на которой его привели интриги Наполеона, коварство Вѣны и честолюбіе жены. Только, когда изъ лона прозрачныхъ водъ Адріатики поднялся этотъ Мирамаре, прислонившійся, съ одной стороны, къ роскошно раскинувшемуся саду, а съ другой — заглядѣвшійся въ безконечную даль, на самомъ краю которой невидимая, только мерещится влюбленному взгляду, — задумчивая Венеція, — Максимиліанъ нашелъ, куда ему прятаться для «сладкой лѣни и мирныхъ грезъ». И какъ идетъ имя, данное этому замку — Мирамаре, — «любуйся моремъ». Оно такъ же звучно, какъ красивъ онъ самъ.. Потомъ я нѣсколько разъ посѣщалъ эту бѣломраморную виллу. Какіе дивные уголки, какая невиданная роскошь растительности. Садовники здѣсь — истинные художники; сочетаніе деревьевъ всѣхъ пяти частей свѣта — гармонично какъ строфы вдохновенной поэмы. Цвѣтники будятъ въ сердцѣ поэтическую грезу. И всюду вы видите не только то, что передъ вами — но и изумительныя по красотѣ дали. Отсюда не хочется уходить, тѣмъ болѣе что замокъ съ своими сказочными изъ тысячи и одной ночи садами открытъ съ девяти утра до девяти вечера каасдому. Мирамаре въ десяти минутахъ отъ станціи Гриньяно, которое кажется со всѣхъ сторонъ заваленнымъ каменьями. Смотришь на этотъ чудовищный хаосъ кругомъ и, невольно, въ головѣ является картина каменнаго дождя, поразившаго этотъ край. Иначе не знаешь, чѣмъ и объяснить густой слой осколковъ скалъ и утесовъ, засыпавшихъ мирное Карсо, какъ называется этотъ край. Какихъ нужно было усилій и знанія, чтобы на клочкѣ безплодной земли создать цвѣтущій уголокъ, развести рощи, отъ которыхъ на васъ вѣетъ, вмѣстѣ съ благоуханіями Востока и воспоминаніями о красотѣ итальянскаго возрожденія! И вся дорога отсюда до Тріеста — непрерывный рядъ постоянно смѣняющихся картинъ. Направо все то-же море, все та-же, вѣчна манящая къ себѣ, голубая даль; налѣво — скалы и утесы Истріи, гдѣ, словно чудомъ, изъ разсѣянны выглянутъ — то красивая вилла, то таинственный садъ, то зазмѣится гремучая реченка, торопливо сбрасывающаяся со скалы на скалу, съ уступа на уступъ, чтобы скорѣй съ послѣдней высоты упасть въ спокойныя, вѣчно разрытыя, материнскія объятія теплой Адріатики… А вдали — этотъ полувоздушный миражъ Тріеста, который недаромъ называется Австрійской Венеціей.

II. Тріестъ на первыхъ порахъ.

Изъ Набрезины, передъ самымъ Тріестомъ, къ намъ сѣло нѣсколько итальянцевъ.

Тотчасъ-же поднялись рѣчи о знаменитомъ политическомъ процессѣ, при чемъ между бывшими здѣсь далматинцами и новыми пассалсирами завязался отчаянный споръ.

— Тріестъ — это клочекъ Италіи, еще томящійся въ когтяхъ габсбургскаго орла! — ораторствовалъ смуглый венеціанецъ. — Тріестъ и Южный Тироль — вѣчный упрекъ нашимъ объединителямъ.

— Позвольте, — вступились далматинцы. — Тріестъ — чисто славянскій городъ, населеніе кругомъ славянское. Венеціанскій Левъ св. Марка здѣсь пришелецъ… Хозяева въ этой странѣ — мы.

Шумъ подымался невообразимый. Спокойнѣе всѣхъ держался старикъ, съ которымъ мы сошлись очень быстро. Узнавъ, что я русскій, онъ сейчасъ же познакомился со мною и заговорилъ о союзѣ славянскихъ расъ, т.-е., главнымъ образомъ, Россіи съ расою латинскою. Зашелъ разговоръ о нашемъ отечествѣ, и синьоръ Виченцо ди-Кастро, нѣкогда знаменитый падуанскій профессоръ, а теперь извѣстный писатель, самъ, и отецъ неменѣе извѣстнаго писателя, поразилъ меня, точными свѣдѣніями о Москвѣ, о Волгѣ, о нашихъ общественныхъ слояхъ, о народѣ, — свѣдѣніями, которыми насъ, вообще, далеко не избаловали иностранцы. Этой случайной встрѣчѣ съ маститымъ представителемъ итальянской науки я былъ обязанъ потомъ пріятнѣйшими минутами, проведенныя мною въ интеллигентныхъ кружкахъ Венеціи, Падуи, Вероны, Милана и Болоньи. Одинъ изъ краснорѣчивѣйшихъ представителей лиги мира, ди-Кастро съ отвращеніемъ встрѣчалъ патріотическіе и хищные споры различныхъ народцевъ, сбитыхъ на небольшомъ полуостровѣ Адріатическаго моря. Странно было подъ вѣчно голубымъ небомъ, у ласковаго лазурнаго простора спокойно колышущихся волнъ, прислушиваться въ девизамъ борьбы и власти, къ крикамъ взаимной вражды и ненависти. Спорили на всевозможныхъ языкахъ: на итальянскомъ, сербо-иллирійскомъ, французскомъ, нѣмецкомъ, даже на греческомъ. Цѣлый калейдоскопъ, вавилонское столпотвореніе нарѣчій, одуряющій вихрь звонкихъ фразъ, прикрывающихъ себялюбивыя и эгоистическія мысли, отъ котораго что-то жестокое и холодное, какъ проклятіе, проникало въ душу… Лучше всего, что самымъ ярымъ защитникомъ славянства являлся здѣсь родовитый славянскій графъ, незнающій, тѣмъ не менѣе, славянскаго языка вовсе и принужденный говорить на итальянскомъ, а за центральную власть стоялъ нѣмецъ, родившійся въ Полѣ, и потому не вѣдающій вовсе отечественнаго языка и отвѣчавшій по далматински! Оба съ трудомъ понимали другъ друга, пока въ споръ не впутался яро и свирѣпо, точно сорвавшійся съ цѣпи итальянецъ, но по… нѣмецки… Въ концѣ концовъ, всѣ эти Демосѳены вылупили глаза одинъ на другого, очевидно, не понимая, въ чемъ дѣло.

— Вы знаете, какъ это ни странно, но славянская аристократія у насъ почти не знаетъ своего языка, — объяснили мнѣ.

— Почему это?

— Еще очень недавно родное слово считалось здѣсь языкомъ мужиковъ. Его презирали. Случалось даже, что изучали другіе славянскіе языки, но, тѣмъ менѣе, знакомились съ своимъ. У насъ есть люди образованные, вліятельные, которые въ 50 лѣтъ отъ роду сѣли за нашу азбуку. Графъ, на котораго вы смотрѣли съ такимъ удивленіемъ, вовсе не исключеніе въ этомъ родѣ. Скорѣе общее правило. Были и такіе, которые перевернули фамилію на итальянскій ладъ и стараются прослыть настоящими итальянцами. Я могу вамъ назвать нѣсколько древнихъ родовъ Истріи, которые уничтожили свои родословныя и приписываютъ собственное происхожденіе венеціанскимъ выходцамъ въ Рагузу, Каттаро, Цару, Полу.

Подъ шумъ этой ожесточенной взаимной травли — нашъ поѣздъ подошелъ къ Тріесту.

Не успѣлъ я выйти изъ вагона, какъ на платформѣ разыгралась уморительная сцена.

— Батюшки?.. Что-же это… Куда-же это насъ завезли?..

Смотрю — все тѣ-же соотечественники, собиравшіеся въ Бари на поклоненіе къ св. Николаю.

— Что съ вами?

— Запутались опять!

— Какъ такъ?

— На кондуктора понадѣялись… Гульденомъ его помянули… Онъ ничего, взялъ какъ слѣдуетъ… Въ Набрезинѣ смѣнять вагонъ слѣдовало, а мы въ Тріестъ попали!

— Отчего же не вы смѣняли?

— Да мы въ другой перешли… Анъ и тотъ приволокъ насъ сюда.

— Ну, теперь ждите вечера…

— Видно, угодникъ по всѣмъ мытарствамъ водитъ насъ… Что-жь дѣлать!.. Его святая воля.

— Поѣзжайте въ отель.

— Только скажите вы намъ, въ какой мы теперь, примѣрно, державѣ?

— Въ Австріи.

— И вчера въ Австріи?

— И вчера.

— Ишь она какая… Значительная. Такъ въ гостиницу, значитъ. А не ограбятъ въ гостиницѣ?

И соотечественники, сгибаясь подъ тяжестью сакъ-вояжей, побрели къ выходу, заплативъ предварительно штрафъ и плату отъ Набрезины къ Тріесту.

— Дураковъ учить надо! — утѣшалъ себя одинъ.

— Такъ смѣшнѣй! — филосовски замѣтилъ другой.

На томъ они оба и успокоились, хотя, очевидно, вѣра во всемогущество гульдена у нихъ поколебалась.

Русскіе такъ мало посѣщали и посѣщаютъ этотъ прелестный уголокъ Адріатическаго моря, что я считаю возможнымъ остановиться на немъ нѣсколько долѣе. Широкія, отлично обстроенныя улицы нижняго Тріеста, по которымъ я ѣхалъ теперь, не имѣютъ ничего общаго съ старинными, узкими «vicolo» и «пьяццами» съ ладонь величиной въ старомъ городѣ, занявшемъ собою гору, съ самой вершины которой, словно нахмурившись, смотритъ въ безконечную даль средневѣковый замокъ. Не знаю какъ кому, но мнѣ историческій Тріестъ нравится больше, чѣмъ современная часть его, обставленная громадными домами въ восемь и десять этажей, не пошловатой вѣнской архитектуры, отъ которой такъ и пахнетъ разбогатѣвшимъ лавочникомъ, а болѣе благородной и простой, на которой, очевидно, отразились традиціи лучшихъ временъ итальянскаго искусства. Нѣтъ аляповатыхъ лѣпныхъ работъ, невѣжественнаго смѣшенія всевозможныхъ стилей; вездѣ линіи строги, просты; все цѣльно, и, даже если хотите, величаво. Разумѣется, я говорю не про торговую часть города. Биржевика въ семи водахъ мой, какъ зайца, ничего изъ него не сдѣлаешь, и изъ ожирѣлаго буржуа никакъ не выйдетъ Аполлонъ Бельведерскій. Но и пузатое кулачество все-таки не претъ здѣсь съ своими затѣями на выносъ, а старается подойти подъ общій колоритъ новаго города. Оно обстроило домами улицы: св. Антонія, Спиридіона, Понте-Росса, св. Николая, но скромно и красиво. Зато какъ хороши новыя площади, какъ хороша Акведота, — улица, о которой мнѣ еще придется говорить впослѣдствіи! Наскоро мнѣ пришлось знакомиться съ этимъ, пока омнибусъ изъ отеля «Aquila Nera» (Чернаго Орла), влекомый парою печальныхъ россинантовъ, съ подобіемъ Донъ-Кихота на козлахъ, тащилъ насъ по улицамъ и площадямъ…

— Что это, хорошій отель? — спрашиваю я у итальянца, котораго я принялъ за артельщика изъ гостиницы.

— Еще-бы!.. — съ гордостью поднялъ онъ плечи. — Еще-бы не хорошій! Онъ — мой.

— Какъ, вы хозяинъ?

— Si, Signor…

— Что-жъ вамъ за охота ѣздить самимъ?

— Расходъ на одного человѣка остается въ карманѣ. Знаете, есть отели красивѣе и новѣе моего, но у меня останавливаются патріоты! Итальянцы, пріѣзжая въ Тріестъ, считаютъ обязанностью побывать въ Черномъ Орлѣ. Потомъ — мой отель дешевле другихъ. Ессо, signor, путешественники странный народъ. Они готовы спорить изъ-за всякаго франка, мы имъ уступаемъ гульдены, не ставимъ имъ въ счетъ тысячи мелкихъ услугъ, а они всякую блоху, съ особеннымъ трудомъ пойманную у себя на кровати, тычутъ въ носъ, точно мы не видали блохъ!

— Такъ у васъ есть блохи?

— Гдѣ ихъ нѣтъ, и почему-бы имъ не быть? Гдѣ есть люди, тамъ есть и блохи! — съ глубокимъ убѣжденіемъ рѣшилъ хозяинъ Аквила-неро.

— Ну, это не утѣшительно!

— Блоха, вѣдь, не скорпіонъ, — утѣшилъ онъ меня! И даже не фаланга!

Номеръ, отведенный мнѣ, вполнѣ оправдалъ сдѣланную хозяиномъ рекомендацію. Блохъ было много, удобствъ мало. Въ то время, какъ на улицахъ была жара — въ номерѣ я дрожалъ отъ холода. Пришлось приказать затопить каминъ — новая бѣда, дымъ оттуда повалилъ не въ трубу, а прямо на меня. Очевидно, это случалось часто, потому что стѣны и потолокъ были замѣтно закопчены.

— Бываетъ ли у васъ здѣсь солнце когда-нибудь? — спрашиваю у «директора». Старшій лакей носитъ здѣсь такое величественное званіе.

— Солнце всегда, когда угодно синьору.

— Я хочу сейчасъ.

— Сейчасъ солнца не полагается.

— Окна обращены на сѣверъ?

— Нѣтъ, на югъ.

— Вѣдь, вотъ гдѣ онъ.

— Это по вашему. Мы считаемъ югъ тамъ! И онъ наивно показалъ на сѣверъ. Впрочемъ, если хотите, вамъ отведутъ комнату на «югъ» по вашему. Я сейчасъ скажу объ этомъ «министру».

Званіе министра носилъ управляющій отелемъ.

Мое желаніе было удовлетворено. Мнѣ отвели комнату, дѣйствительно, на югъ но… въ ней не было оконъ, она оказалась темной, и потому я опять вернулся назадъ…

III. Сербская церковь. — Море и портъ: — Тергестео и невѣроятные буржуа. — Леопольдъ I и Карлъ VI.

Тріестомъ гордятся его граждане. Какъ всѣ старинные города, онъ имѣетъ исторію, восходящую непремѣнно къ Ною. Не потому-ли жители его славятся пьянствомъ? По преданію, Тріестъ существовалъ уже за 2,000 до Р. Х., будучи основанъ однимъ изъ ближайшихъ потомковъ Ноя. Потомокъ этотъ до того плѣнился красотой положенія и моремъ, что не захотѣлъ никуда итти далѣе. Времена были подходящія. Что приглянулось, то и бери. Потомъ эту мѣстность окрестили въ Monte Milliano, и уже въ качествѣ таковой она была завоевана Кайемъ Семпроніемъ. Римляне назвали ее Tergest и возвели городъ въ высокій санъ римской колоніи. Повышеніе это жителямъ неособенно понравилось. Они нѣсколько разъ возставали, прогоняли чужеземцевъ; тогда являлись легіоны, избивали кого слѣдуетъ, оставляя женщинъ и младенцевъ. Когда младенцы подростали, они опять начинали бунтовать, благодаря чему тріестцы до сихъ поръ гордятся своею исторіею и называютъ себя свободолюбивыми. Въ настоящее время для Австріи Тріестъ играетъ ту-же роль, какую Гамбургъ для Сѣверной Германіи. Тутъ бьется сердце морской торговли, отсюда разгоняется кровь по безчисленнымъ маленькимъ коммерческимъ городкамъ-пульсамъ. Тріестъ — былъ при мнѣ порто-франко, и хотя я сюда попалъ не въ коммерческій сезонъ, но весь его огромный портъ загромождали безчисленные корабли. Суда всевозможныхъ флаговъ приходили и уходили. Громадные пароходы, точно сказочныя чудовища, спали на недвижной поверхности Адріатики, защищенной отъ волнъ и вѣтра молами далеко вдвинувшимися въ море. Впереди, вся на свѣту, точно серебряная, сверкала подъ солнцемъ массивная башня маяка. Шумъ, говоръ, пѣсни неслись съ несчетныхъ палубъ, съ одной на другую перекликались загорѣлые, обожженные южнымъ солнцемъ и обвѣянные всемірными вѣтрами матросы. И какихъ типовъ не было только между ними! Вотъ, напримѣръ, на набережной, передъ палаццо Карчіоти — посмотрите: неаполитанцы въ красныхъ колпакахъ, лакированныя шляпы матросовъ съ военныхъ кораблей, темныя фески левантинцевъ, черныя негра, пришедшіе на египетскихъ судахъ, красивыя черты тунисцевъ и триполійцевъ, въ которыхъ еще хранится благородный мавританскій типъ, сильные и ловкіе далматинцы, каттарцы, съ ихъ рѣзко опредѣленными лицами и живописными костюмами, босняки въ пестрыхъ курткахъ, рыжіе бритты и, словно высохшіе на безжалостномъ солнцѣ Прованса, марсельцы, лѣнивые испанцы и страшно суетливые, остроглазые хищные генуэзцы, тутъ-же медлительные и спокойные бѣлокурые шведы и неуклюжіе, какъ боровы, какъ боровы неповоротливые и, какъ боровы-же, тупые нѣмцы, — все это мѣшается въ толпу, пеструю, живописную, крикливую, охватывающую васъ сразу мятелью всевозможныхъ звуковъ — такъ что, въ концѣ-концевъ, вы теряетесь, голова кружится и невольно уходишь успокоиться въ ближайшій храмъ, всегда гостепріимно отпертый и отдѣланный съ такою роскошью и вкусомъ, къ какой насъ не пріучилъ византійскій складъ нашихъ церквей, хотя и эта въ томъ-же стилѣ. Оказывается, что это св. Спиридіона сербско-иллирскій православный соборъ, выстроенный на гроши, собранные съ прибрежныхъ жителей. Тутъ уже царятъ тишина и прохлада. Много молящихся — все знакомые славянскіе типы, костюмы, какіе видѣли на Черной Горѣ, въ Рагузѣ и въ Каттаро…

Здѣсь въ св. Спиридіонѣ опять пришлось встрѣтиться съ нѣсколькими знакомыми изъ Далмаціи. Одинъ толкавшійся вмѣстѣ со мною по Черногоріи и Босніи, другой, еще при мнѣ изгнанный изъ Бѣлграда за то, что, положившись на права, даруемыя сербскою конституціей, вздумалъ адресовать г. Христичу нѣсколько правдивыхъ словъ въ мѣстной газетѣ. Зашла рѣчь объ Австріи и ея отношеніи къ славянскимъ народностямъ.

И мнѣ вновь пришлось услышать, что Австріей въ послѣднее время они очень довольны. Было это въ 1885 году.

— Будетъ принцъ Рудольфъ императоромъ — станетъ еще лучше. Говорили здѣсь.

— Почему?

— Мы всѣ знаемъ, что онъ любитъ славянъ. Онъ соединитъ подъ своею рукой и сербовъ, и болгаръ, и черногорцевъ. Славянскія автономіи, на равныхъ правахъ и съ сохраненіемъ внутренней независимости — войдутъ въ общій союзъ.

— А нѣмцы?

— Нѣмцевъ въ Австріи и теперь мало, и они почти уже не играютъ никакой роли.

— Ну, а мадьяры?

— Мадьяры утонутъ въ славянскомъ морѣ.

— Что же это славянская имперія будетъ?

— Да, мы хорошо знаемъ принца Рудольфа и вѣримъ ему!

И эта вѣра слышна была повсюду.

Тѣ-же симпатіи, которыми пользовался Максимиліанъ, только въ еще большей степени, привязывали славянскія населенія къ наслѣднику австрійскаго престола. Онъ также является и любимцемъ мѣстной интеллигенціи. Она признала въ немъ замѣчательнаго ученаго, глубоко любившаго науку и много послужившаго ей. Извѣстны нѣкоторыя открытія, сдѣланныя имъ дѣйствительно въ медицинѣ. Разсказываютъ, какъ послѣ одной затруднительной операціи, гдѣ онъ явился достойнымъ соперникомъ Бильрота, этотъ профессоръ, присутствовавшій тутъ, подошелъ къ нему.

— «Благодарю васъ, коллега!» — и онъ пожалъ руку наслѣднику австрійскаго престола.

Политическія партіи и люди всѣхъ оттѣнковъ соціальнаго движенія высоко цѣнила въ молодомъ принцѣ глубокое уваженіе, не разъ высказываемое имъ, къ свободному развитію страны. Принципъ невмѣшательства подчеркивался имъ съ особенной энергіей. Не мудрено послѣ этого, что какъ галичанинъ, такъ и хорватъ, и далматинецъ съ равными надеждами смотрѣли на принца Рудольфа.

Подумаешь давно ли это было! а что осталось ото всѣхъ подобныхъ упованій. Ни одинъ цвѣтокъ осенью, не облетаетъ такъ быстро какъ надежды человѣка. Смерть принца Рудольфа была дѣйствительно тяжелымъ ударомъ для австрійскихъ славянъ. Изъ церкви св. Спиридіона я отправился, вмѣстѣ съ моими спутниками, въ Торгестео.

Торгестео — громадный, оконченный въ 1842 году дворецъ, принадлежащій городу. Онъ занимаетъ цѣлый островъ. Внутри двѣ громадныя галлереи, пересѣкающіяся крестообразно и освѣщаемыя сверху сквозь стеклянную крышу. Величина и роскошь этой постройки — подавляютъ. Отъ двѣнадцати часовъ до двухъ пополудни — здѣсь и въ залахъ нижняго этажа собирается биржа. Сверхъ того, тутъ-же находятся кофейни, кабинеты для чтенія съ газетами на всѣхъ языкахъ, при чемъ входъ безплатный для всѣхъ, а не для однихъ путешественниковъ, какъ увѣряютъ гиды.

Въ Торгестео — опять таже разноязычная толпа.

Буржуа — самые невѣроятные — совершаютъ здѣсь всѣ свои сдѣлки. Пестрый и живописный востокъ, знойный югъ, холодный сѣверъ присылаютъ сюда, въ громадныя залы, своихъ представителей. Чалмы всѣхъ цвѣтовъ, модныя шляпы, фески.. Проглотившій аршинъ и не подавившись имъ, англичанинъ сталкивается здѣсь съ неподвижнымъ египтяниномъ, юркій и бойкій французъ — агентъ торговыхъ домовъ — за одинъ разъ ведетъ переговоры и съ горбоносымъ грекомъ, и съ туповатымъ румыномъ, и съ соннымъ туркомъ… Невѣроятно толстые евреи съ часовыми цѣпочками, на которыхъ можно было-бы привязывать самыхъ злобныхъ псовъ, вѣнскіе, едва оперяющіеся, жидки изъ коммерческихъ конторъ, все это бѣгало взапуски, суетилось, потѣло, пожимало другъ другу руки, записывало что-то въ памятныя книжки и вновь бѣгало, суетилось, потѣло. Постороннимъ входъ воспрещается на это время. Но воспрещается только на бумагѣ. Когда я наблюдалъ весь этотъ шабашъ, ко мнѣ подошелъ какой-то господинъ со значкомъ Торгестоо.

— Вы туристъ?

— Да!… — Ну, думаю, сейчасъ выгонютъ.

— Не угодно-ли вамъ посмотрѣть устройство Торгестео?

И самымъ обязательнымъ образомъ онъ меня провелъ по всѣмъ галлереямъ, заламъ, кабинетамъ.

— Говорятъ, что запрещено посѣщать биржу?

— Это одно изъ правилъ, никогда и никѣмъ не исполняющихся. Мы давно отказались въ этомъ отношеніи отъ всякихъ тайнъ.

Кромѣ Торгестео, есть еще старая биржа на piazza della Borsa. Роскошное зданіе ея давно оставлено коммерческимъ міромъ: оно оказалось тѣсно и служитъ для другихъ цѣлой. Я невольно засмѣялся, попавъ сюда. Передъ нимъ на площади, на старинной колоннѣ, стоитъ Леопольдъ I-й. Болѣе растопыреннаго гуся я еще не встрѣчалъ ни на одномъ памятникѣ. Несмотря на то, что императоръ является здѣсь закованнымъ въ сталь — поза, данная ему, отнюдь — невеличава. Католическіе монахи прежде такимъ образомъ изображали святыхъ на верхушкахъ каменныхъ столбовъ. Гораздо лучше на другой площади Тріеста монументъ Максимиліану. Винкельману воздвигнутъ здѣсь красивый памятникъ на кладбищѣ, гдѣ похороненъ былъ знаменитый ученый. Какъ извѣстно, геніальный изслѣдователь древности, по дорогѣ изъ Рима въ Вѣну, остановился въ одной изъ большихъ гостиницъ Тріеста. Тутъ онъ познакомился съ Пистойцемъ Арканджели, который, вообразивъ, что имѣетъ дѣло, съ богачомъ, убилъ Винкельмана и ограбилъ его. Памятникъ поставленъ въ 1820 году, причемъ въ подпискѣ на него принимала участіе вся Европа, Онъ въ маленькомъ атріумѣ. Въ центрѣ — бюстъ Винкельмана, вокругъ — аллегорическіе барельефы. Все это талантливо исполнено скульпторомъ делль-Босса. Я миную разныхъ, точно высохшихъ на солнцѣ Карловъ, фонтаны Маріи-Терезіи съ женскими фигурами, словно влѣзающими въ Силоамскую купель для избавленія отъ поразившей ихъ проказы, пряничныхъ всадниковъ, сидящихъ на невозможныхъ лошадкахъ съ хвостами, въ видѣ дыма, подымающагося въ хорошую погоду изъ трубы, и скажу только о двухъ улицахъ, которыми гордится Тріестъ, о Корсо и Акведота.

IV. Акведота. — Сальвини въ Паоло. — Какъ веселится народъ. — Карнавалъ. — Тріестъ ветхаго завѣта. — Гдѣ нѣмецкій языкъ.

Акведота — длинная, широкая улица съ бульварами и садами, которые теперь уже зеленѣли — обставлена чудесными большими домами. Каменныя стѣны однихъ украшены прекрасно исполненными статуями. Между другими здѣсь замѣчательна Политеама Россетти съ Ридотто, танцовальными залами и другими помѣщеніями. Тріестъ, вообще, очень богатъ ими. Кромѣ Ридотто тутъ есть публичныя залы для баловъ Ара, Монтеверде, Казино-Шиллеръ. Разумѣется, и у насъ такихъ много, но эти отличаются тѣмъ, что въ нихъ веселятся, исключительно, крестьяне и городскіе ремесленники, прислуга… И какъ веселятся! я имѣлъ возможность ознакомиться съ этимъ въ тотъ-же вечеръ.

Въ Ридотто Россетти давали «Франческу ди-Римини». Роль Паоло исполнялъ геніальный Сальвини и… исполнялъ такъ, что вполнѣ заслужилъ свистки, которыми разразилась публика по окончаніи пьесы. Вообразите старика Сальвини въ роли Паоло! Пріемъ ему былъ съ самаго начала весьма холодный. Вообще, я нахожу, что театральные завсегдатаи на югѣ далеко не такъ радушны, какъ наши. Я не новичекъ въ Италіи напримѣръ, но почти не знаю примѣровъ, чтобы здѣсь такъ-же бѣсновались въ театрахъ, какъ у насъ. Я помню, кого только на нашихъ сценахъ не привѣтствовали аплодисментами и вызовами. Боже, какой пріемъ встрѣтили-бы здѣсь у этихъ пламенныхъ итальянцевъ идолы россійскаго производства! Тутъ, дѣйствительно, выдающіяся дарованія, крупная сила, — какъ, напримѣръ, Сальвини, — должны еще «заслужить». И если заслужатъ — будутъ вызваны два, три раза, и то уже это называется фуроромъ. Какъ-бы ни была велика слава артиста и привязанность къ нему публики, сдѣлай онъ промахъ, произнеси ту или другую фразу скверно, сфальшивь въ пѣніи, только что рукоплескавшіе зрители немедленно засвищутъ, что, однако, не мѣшаетъ имъ потомъ аплодировать. Какъ-бы ни былъ малъ и незначителенъ театръ, тутъ артистъ слѣдитъ за собою, а у насъ ему чуть не «плевать на слушателей». Поэтому, именно, итальянская школа такъ полезна русскому, всегда привыкшему нѣсколько халатно относиться ко всему на свѣтѣ, кромѣ срока полученія жалованья. Тотчасъ-же, по окончаніи спектакля, залы Ридотто открыты для «народа», въ полномъ смыслѣ этого слова. Разные чумазые поселяне и смуглыя поселянки и, какъ аристократія между ними, сапожники, въ красныхъ галстухахъ — все это разомъ нахлынуло въ залъ и затмило Ридотто. Недосягаемыми по изяществу принцами крови, между ними бродили, не поступаясь величіемъ, лакеи и кельнера изъ отелей. Начались безконечные вальсы. «Дамы» были въ туфляхъ безъ задковъ и съ деревянными каблуками, приспособленными, собственно, къ обработкѣ мужскихъ физіономій. Стукъ этихъ туфлей во время вальса заглушалъ музыку. Не желая унижаться до поселянокъ и кухарокъ, лакеи и сапожники танцевали другъ съ другомъ, все время сохраняя удивительную солидность. Но это только вначалѣ — потомъ пошелъ такой кавардакъ, веселье такъ полилось черезъ край, что въ залѣ стало душно, несмотря на, его громадность.

Мы вышли. Лазурная ночь уже окутывала веселившійся городъ. Печальныя звѣзды свѣтили нѣжно и кротко. Полярная была далеко на сѣверѣ и невольно чудились неисходные снѣга подъ нею, вой зимнихъ метелей, со всѣхъ сторонъ заносящихъ сугробами гнилыя хатки родныхъ селъ. А тутъ море тихо, тихо ласкалось къ озареннымъ луннымъ свѣтомъ берегамъ, и нервный напѣвъ итальянской серенады замиралъ и воскресалъ вновь подъ звучный голосъ струнъ. Было такъ тепло, что мы сбросили пальто и пришли домой въ сюртукахъ… Карнавалъ въ Тріестѣ на этотъ разъ былъ очень шумный. Всю ночь по городу ходили замаскированные. Подъ открытымъ небомъ, на площадяхъ, устраивались танцы, а въ узкихъ переулкахъ тихо звучалъ порой нескромный поцѣлуй, и сдержанный смѣхъ гасъ въ новыхъ порывахъ смычка, въ громкомъ говорѣ трубъ и въ нѣжныхъ напѣвахъ флейтъ… Являлись и политическія карикатуры. Между прочимъ, одна, вовсе нелестная для насъ: Россію, одѣтую въ импровизированный казацкій костюмъ, съ неизмѣнною нагайкою въ рукахъ, вели на цѣпи, съ одной стороны прусскій, съ другой австрійскій солдаты. Россія брыкалась, но на ея спину тотчасъ-же сыпались палочные удары, и она успокоивалась… Далматинцы свистали шествію, иллирійцы тоже. Зато нѣмцы хохотали во всю, а экипажи германскихъ коммерческихъ судовъ даже устраивали вокругъ каннибальскія пляски. Я, съ своей стороны, удивлялся только героическому самопожертвованію неизвѣстнаго артиста, принявшаго на себя и, главное, на собственную спину неблагодарную роль Россіи. Нужно признаться, что маски, изображавшія прусскаго и австрійскаго солдатъ, въ патріотическомъ усердіи своемъ не жалѣли ни рукъ, ни палокъ.