И молотом и золотом (Шеллер-Михайлов) — ДО

ТОМЪ ОДИННАДЦАТЫЙ.

Приложеніе къ журналу «Нива» на 1905 г.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Изданіе А. Ф. МАРКСА.

1905.

I.

Дома, сады и улицы Чистополья были залиты полуденными лучами знойнаго, лѣтняго солнца. Почти на краю города, въ Старой Господской улицѣ, среди ряда заборовъ и полузаброшенныхъ строеній, особенно рѣзко выдѣлялся небольшой, заново отдѣланный въ русскомъ вкусѣ домикъ, изящный, какъ парижская игрушка. Это былъ домъ Данилы Павловича Муратова. На его заставленномъ цвѣтами, украшенномъ маркизами изъ небѣленаго полотна съ красными кумачными фестонами, рѣзномъ балконѣ покоилась хозяйка дома, Олимпіада Пахомовна Муратова. Ея лоснящіеся волосы были зачесаны просто и гладко, тяжелая коса два раза обвивала ея голову, какъ немного сдвинутый назадъ вѣнецъ. Полубатистовое платье цвѣта небѣленаго полотна гладко охватывало ея фигуру вплоть до шеи, заканчиваясь гладкимъ бѣлымъ воротничкомъ. Широкіе съ разрѣзомъ рукава оставляли открытыми круглыя, здоровыя, ослѣпительно бѣлыя руки почти до локтей. Здоровое, бѣлое, упругое тѣло, полныя, румяныя теки съ маленькими ямочками, невозмутимо спокойное выраженіе лица, напоминавшаго здоровыя лица русскихъ деревенскихъ красавицъ, все въ этой женщинѣ говорило, что она счастлива, — счастлива вполнѣ, то-есть здорова, богата, любима мужемъ. Она сидѣла въ покойномъ креслѣ передъ рабочимъ столикомъ у рѣзныхъ перилъ балкона, среди зелени и цвѣтовъ, защищенная отъ горячихъ лучей солнца полуспущенными маркизами, и неторопливо шила. Кончивъ шитье, она слегка улыбнулась и на минуту залюбовалась своею работою. Это былъ крошечный чепчикъ изъ тончайшаго полотна съ прошивками и кружевами. Повертывая его передъ собою на рукѣ и осматривая со всѣхъ сторонъ, она, казалось, заранѣе восхищалась крошечной, прелестной головкой того, для кого предназначался въ близкомъ будущемъ этотъ чепчикъ. Кончивъ осмотръ, она положила работу на столъ и встала, обративъ лицо по направленію къ дорогѣ за городъ. Солнце блеснуло ей прямо въ глаза, и она немного сощурила ихъ. Въ ту же минуту она услышала воркованіе и съ улыбкой взглянула черезъ перила внизъ. Подъ балкономъ на улицѣ расхаживали голуби, подбирая сѣмечки, выбрасываемыя имъ обыкновенно съ балкона послѣ чищенья клѣтки попугая.

— А, уже собрались! — проговорила она веселымъ и ласковымъ тономъ. — Погодите, погодите, сейчасъ накормлю васъ, голодные!

Она на минуту скрылась съ балкона и потомъ вернулась снова къ его периламъ съ бумажнымъ картузомъ, въ какіе насыпаются мука, крупа и тому подобные припасы.

— Ну, ѣшьте! — произнесла она, бросая на улицу горсть коноплянаго сѣмени.

Голуби на мгновеніе вспорхнули въ испугѣ, но даже не отлетѣли и на пять шаговъ и тотчасъ же зашумѣли еще сильнѣе подъ балкономъ, воюя другъ съ другомъ изъ-за корма. Видно было, что ихъ испугала только неожиданность и что они давно привыкли получать здѣсь подачки.

— Пошелъ, пошелъ ты, хохлунъ! Зачѣмъ обижаешь хромоножку? Кшъ!

Олимпіада Пахомовна махнула рукой на одного изъ самыхъ задорныхъ голубей, точно голуби вполнѣ понимали ея рѣчи.

— Ну, вотъ вамъ еще! На всѣхъ хватитъ. Чего деретесь? Ахъ, гадкіе, гадкіе, все хромоножку обижаютъ! Дурачокъ, уйди отъ нихъ вотъ сюда, сюда, смотри!..

Она бросила хромоногому голубю горсть сѣмянъ отдѣльно, но другіе голуби тотчасъ же обступили его и начался снова бой изъ-за корма. Олимпіада Пахомовна была, повидимому, готова сама сойти внизъ, чтобы только защитить хромоногаго голубя, и такъ увлеклась своимъ занятіемъ, что, кажется, забыла все на свѣтѣ. А солнце такъ и сверкало, такъ и играло и на муратовскомъ домѣ, и на сочной зелени балкона, и на самой Олимпіадѣ Пахомовнѣ, лаская и пригрѣвая ее, безмятежную, счастливую, сіяющую.

— Мамася, мамася, мы песку плинесли попкѣ! — раздался около нея дѣтскій лепетъ, и раскраснѣвшійся, пухленькій и курчавый, какъ амуръ, трехлѣтній мальчуганъ въ бѣлой рубашонкѣ бросился къ молодой женщинѣ. — А няня гдѣ? — спросила мать, нагибаясь къ нему. и цѣлуя его.

— Няня съ Шулой идетъ… Шула у нея на лукахъ… ходить совсѣмъ не умѣетъ, — болталъ мальчуганъ. — Я умѣю ходить, а онъ не умѣетъ. Совсѣмъ глупый! Мы песочекъ попкѣ собилали… далеко, далеко ходили къ зелѣзной дологѣ…

Мать опусінлась на колѣни и, любуясь сыномъ, оправляла на немъ рубашонку и приглаживала его растрепавшіеся кудри.

— Ты поди и вели Дарьѣ вымыть тебѣ руки и перемѣнить рубашечку. Ты весь въ пескѣ, — говорила она.

Въ эту минуту на балконъ вошла чисто одѣтая, красивая и. молодая женщина съ ребенкомъ на рукахъ. Второй мальчикъ былъ портретомъ перваго.

— Няня, скажи Дарьѣ, чтобы она вымыла руки Данѣ и переодѣла его, — сказала Олимпіада Пахомовна, не безъ труда поднимаясь съ пола.

Она наклонилась къ малюткѣ, сидѣвшему на рукахъ у няньки, и поцѣловала его.

— Усталъ? — спросила она сынишку.

— Уталъ, — прокартавилъ мальчуганъ и началъ что-то быстро и бойко разсказывать на своемъ дѣтскомъ, еще совсѣмъ неразборчивомъ языкѣ.

— Говорунъ у насъ такой Шуринька, что страсть! — улыбаясь, сказала нянька.

— Ты, няня, вели и на столъ накрывать. Ужъ пора обѣдать, — замѣтила Олимпіада Пахомовна.

— Баринъ съ рабочими возится въ конторѣ Пахома Семеновича, — отвѣтила нянька. — Сердиться изволятъ. Народъ такой несуразный. Опять на пищу пришли жаловаться Пахому Семеновичу, а гдѣ же наготовишься на этакую ораву. Поди, ихъ тамъ тысячи на чугункѣ у Пахома Семеновича работаютъ.

— Ахъ, скорѣй бы эти работы кончались! — со вздохомъ сказала Олимпіада Пахомовна. — Только возмущаютъ Даню… Такъ ты, няня, распорядись насчетъ обѣда.

Нянька вышла съ дѣтьми. Олимпіада Пахомовна встала опять у перилъ балкона и задумчиво устремила глаза вдаль, гдѣ тянулось полотно желѣзной дороги. Прошло минутъ съ пять. Жадные голуби уже съѣли весь кормъ и снова шумѣли внизу, словно выпрашивая еще подачки. Болѣе смѣлые изъ нихъ пробовали даже взлетѣть на перила балкона, нисколько не обращая вниманія на попугая, отрывисто кричавшаго имъ:

— Шили вонъ! Кшъ!

Но молодая женщина уже не обращала вниманія ни на нихъ, ни на крики попугая, погрузившись въ тревожныя думы о томъ, когда тамъ, на этой змѣившейся въ отдаленіи насыпи будутъ кончены всѣ работы. Она иногда просто начинала ненавидѣть эту страшную змѣю, называемую полотномъ желѣзной дороги, потому что только эта, кормившая ихъ и упрочившая ихъ благосостояніе, змѣя и отрывала отъ дома ея мужа, только она и вносила непріятности и тревоги въ ихъ безмятежную семейную жизнь.

Муратову вывели изъ раздумья грубые голоса громко разговаривавшихъ на улицѣ людей. Она взглянула внизъ: изъ воротъ дома выходили кучками и поодиночкѣ рабочіе, молодые и старики, съ большими бородами и съ давно небритыми подбородками, въ грязныхъ пестрыхъ рубахахъ, въ рваныхъ шерстяныхъ фуфайкахъ, въ ветхихъ кафтанахъ, въ дырявыхъ сюртукахъ и курткахъ отставныхъ солдатъ, въ грязныхъ сапогахъ, въ стоптанныхъ башмакахъ и въ неприглядныхъ опоркахъ. Нѣкоторые были чуть не нагіе, многіе были босы. Ихъ вышло изъ воротъ уже много, а между тѣмъ ихъ вереницѣ все еще не было конца, и изъ калитки появлялись все новыя и новыя фигуры, хмуро почесывавшія въ затылкахъ или озабоченно догонявшія товарищей. Всѣ эти люди шли по направленію къ полотну желѣзной дороги, какъ какое-то образцовое полчище самой разнохарактерной голи. Разнообразіе ихъ фигуръ, одѣяній, возрастовъ и типовъ было полное. Казалось, сюда сошлась горемычная бѣднота со всѣхъ концовъ пространной Россіи, чтобы добыть кусокъ хлѣба. Нѣкоторые изъ нихъ смотрѣли пришибленными, заморенными и понурыми; у другихъ физіономіи были угрюмы, грубы и свирѣпы; лица третьихъ напоминали о близкомъ знакомствѣ съ портерными лавками, съ трактирами, съ кабаками. Весь этотъ людъ тащилъ свои собственные незатѣйливые инструменты, заступы, топоры, долотья, можетъ-быть, изъ боязни оставить эту собственность въ своихъ конурахъ, лачугахъ, землянкахъ. Одинъ молодой парень съ лихой физіономіей несъ даже, вмѣсто всякаго орудія труда, гармонику и беззаботно насвистывалъ какой-то плясовой городской мотивъ. Всѣ эти группы рабочаго люда наперебой говорили между собою какими-то отрывочными, недосказанными, но тѣмъ не менѣе понятными для нихъ фразами, волнуясь, споря, перебраниваясь. Проходя мимо балкона муратовскаго дома, они не замѣчали Олимпіады Пахомовны, и только двое, трое изъ нихъ сняли передъ нею шапки.

— Семенъ, Семенъ, баринъ кончилъ расчеты? — окликнула она одного изъ нихъ.

Это былъ изможденный, исхудалый старикъ, почтительно, и подобострастно поклонившійся ей, какъ кланяются господамъ старые слуги. Онъ вышелъ изъ воротъ почти послѣднимъ.

— Сейчасъ кончитъ, — отвѣтилъ старикъ, приблизившись къ балкону, и совсѣмъ пониженнымъ голосомъ прибавилъ: — Съ Тимоѳеемъ Шестипаловымъ споръ опять вышелъ у Пахома Семеновича… все насчетъ ѣды… Извѣстно, такой ужъ баламутъ — человѣкъ…

— Удивляюсь я, какъ его держатъ, разсчитали бы и конецъ, — сказала Олимпіада Пахомовна.

— Чего, матушка разсчитывать-то!.. Все, почитай, забралъ по самый конецъ… Люди вторые задатки только получили, а онъ все забралъ…

Старикъ тревожно и боязливо обернулся назадъ и потомъ еще болѣе тихо прибавилъ:

— Кажись, только для того этотъ самый Тимоѳейка промежду народомъ и трется, чтобы баламутить… Того и гляди, на линіи опять бунтовать станутъ… и такъ три дня не работали… взбунтоваться не долго, а извѣстно, чѣмъ кончится… Тоже по головкѣ не погладятъ… И вотъ вѣдь нищъ человѣкъ, дома семья голодаетъ, тутъ бы тише воды, ниже травы быть, такъ нѣтъ, лѣзетъ самъ въ петлю… Свобода все, воля…

Старикъ вздохнулъ, махнувъ рукою, и, низко поклонившись Олимпіадѣ Пахомовнѣ, осторожной походкой комнатнаго лакея пошелъ дальше, качая головой и ворча что-то себѣ подъ носъ. Двое молодыхъ рабочихъ, проходя въ это время мимо Семена, сурово поглядѣли на него исподлобья, какъ смотрятъ на своего врага.

Въ это время къ дому подъѣхала старомодная барская коляска рыжаго цвѣта, запряженная тройкой сытыхъ, деревенскихъ лошадей. Въ коляскѣ, среди разныхъ корзинъ, узелковъ, завернутыхъ въ бумагу вещей, сидѣла довольно пожилая, но здоровая и плотная дама. На ней были пестрое шерстяное платье, полосатая бархатная мантилья, старомодная шляпка съ яркими клѣтчатыми лентами. Это была Матрена Кузьминична Баскакова, когда-то крѣпостная дѣвка, а теперь жена дяди Муратова, Александра Николаевича Баскакова. Коляска пріостановилась подъ самымъ балкономъ.

— Липа, Липа, ты тутъ? — крикнула Матрена Кузьминична громкимъ голосомъ.

— Здѣсь, тетушка, — отозвалась Олимпіада Пахомовна.

— Я ужъ не зайду къ вамъ. Тороплюсь въ Ольховатое. Мои цыплята и такъ, я думаю, что-нибудь набѣдокурили безъ меня. Скажи Данилѣ-то Павловичу, не забудь, чтобы завернулъ завтра ко мнѣ безпремѣнно. Смаялась я у васъ въ городѣ. Со всѣми купцами-мошенниками переругалась. Ни къ чему приступу нѣтъ. Денегъ страсть что обобрали.

— Да вы, тетушка, отдохнули бы съ часокъ. Мы сейчасъ обѣдать будемъ…

— Нѣтъ, нѣтъ! — махая рукой, отказалась Баскакова. — Я ужъ поѣла. Зашла къ Сидорову въ магазинъ, часъ битый пришлось торговаться, ну, тамъ и позакусила. Къ Крестоносцеву завернула тоже, къ отцу Петру тоже. Матушка попадья выдаетъ дочку замужъ. Такъ себѣ женихъ-то, не видный, попъ города захудалаго, прихода голодалаго, — позавидовать нечему. Конечно, лишній ротъ имъ какъ-никакъ, а сбыть съ рукъ надо… Ну, прощай, голубка, мужу-то не забудь напомнить обо мнѣ. Поѣдетъ въ Питеръ послѣзавтра, такъ и деньги отъ меня нашему безпутному-то, Александру-то Николаевичу, свезетъ, и наставленье мое передастъ. Пусть отпоетъ, пусть отпоетъ дяденькѣ-то своему отъ моего имени, что семью-то не слѣдъ бросать да въ разоръ разорять. Охъ, ужъ жаль, что мнѣ-то не рука самой туда ѣхать, а то я привела бы домой нашего бычка да на веревочкѣ… Ты-то безъ мужа соберись ко мнѣ, у насъ воздухъ вольнѣе… Ну, Христосъ съ тобой!.. Трогай, Иванъ, трогай!

Все это говорилось скоро, безъ передышки, тѣмъ тономъ, какимъ говорятъ простыя мѣщанки, торговки. При послѣднихъ словахъ Баскаковой, коляска снова загромыхала и покатилась по пыльной дорогѣ за городъ. Олимпіада Пахомовна смотрѣла ей вслѣдъ. Въ ея головѣ бродили мысли о томъ, что бы стала дѣлать она, если бы ее такъ же бросилъ ея Данила Павловичъ, какъ бросилъ жену и дѣтей Александръ Николаевичъ Баскаковъ. Она бы не пережила этого, она отыскала бы мужа на днѣ морскомъ, а вотъ Матрена Кузьминична не то, — она преспокойно живетъ съ дѣтьми въ своемъ имѣніи «Ольховатомъ», хозяйничаетъ, посылаетъ въ Петербургъ деньги мужу, уже три года занимающемуся тамъ какими-то домостроительными аферами. Или съ годами остываетъ всякая любовь, всякая страсть? Нѣтъ, у нея, у Олимпіады Пахомовны, никогда не остынетъ ея страстная любовь къ мужу!

Эти думы были прерваны звономъ ножей и вилокъ. Въ столовой уже накрывали на столъ. Олимпіада Пахомовна вошла туда и осмотрѣла, хорошо ли накрыто на столъ.

— Ты не знаешь, Дарья, всю ли землянику обобрали вчера? — спросила она, поправляя приборъ мужа.

— Не знаю-съ, Олимпіада Пахомовна, — отвѣтила краснощекая дѣвушка, накрывавшая на столъ. — Должно-быть, что всю обобрали… Кухарка говорила, что надо будетъ сегодня чистить. Завтра, говоритъ, съ утра варенье заваримъ…

— Я чистить немного помогу, — замѣтила Муратова. — Варить-то только мнѣ нельзя… а ужъ такъ я люблю варенье варить…

— Гдѣ ужъ вамъ, барыня, въ такомъ положеніи, — сказала Дарья, бросивъ взглядъ на довольно пополнѣвшую талью Олимпіады Пахомовны.

Въ сосѣдней комнатѣ послышались твердые и скорые шаги.

— Баринъ! — шопотомъ сказала Дарья, точно испугавшись.

— Ну, скорѣй обѣдать! — такъ же тихо отвѣтила Олимпіада Пахомовна.

Дверь отворилась, и въ комнату вошелъ Данила Павловичъ Муратовъ. Коренастый, приземистый, загорѣлый, онъ, казалось, былъ вылитъ изъ бронзы. Его движенія, сохранившія нѣкоторые слѣды выправки армейскаго пѣхотинца, были порывисты и угловаты, его парусинный костюмъ былъ небреженъ и смятъ, а вьющіеся черные волосы упадали въ безпорядкѣ на узкій лобъ. Что-то нервное, страстное, нетерпѣливое было въ каждомъ его взглядѣ, въ каждомъ жестѣ. По складкѣ его сжатаго рта съ стиснутыми зубами, по выраженію его проницательныхъ глазъ, по его сдвинутымъ бровямъ можно было сразу угадать, что это настойчивая, безпощадная и закаленная натура.

— Усталъ? — спросила его Олимпіада Пахомовна, и ея глаза точно покрылись масломъ: въ нихъ выражалась любовь, близкая къ обожанію.

— Ничего! Тамъ устану, здѣсь отдохну! — бодро отвѣтилъ Муратовъ и обнялъ прижавшуюся къ нему всѣмъ тѣломъ жену.

Послѣ пятилѣтняго супружества они еще нѣжничали, какъ въ медовый мѣсяцъ.

— Ну, а теперь обѣдать и потомъ на боковую! — проговорилъ мужъ, садясь за столъ.

Жена сѣла напротивъ него.

— Да, ты совсѣмъ мало спишь. Сегодня опять въ пять часовъ поднялся, — сказала она со вздохомъ.

— Время горячее у Пахома Семеновича, — отвѣтилъ онъ, выпивъ рюмку водки и принимаясь за супъ. — Приходится помогать ему. Не быть на работѣ — потерять нѣсколько рабочихъ часовъ. Народъ — подлецъ: не присмотришь за нимъ самъ — ничего не сдѣлаетъ, а за день все равно деньги возьметъ. Тутъ нуженъ глазъ да глазъ, если хочешь что-нибудь нажить. Лишній часъ проработаетъ вся ватага — глядишь, сотня рублей сбережена, а изъ этихъ-то сотенъ все и составляется. Не слѣдить бы за всѣмъ самимъ, ничего бы и не было.

— Да трудъ-то ничего самъ по себѣ, если бы непріятностей не было, а то… — со вздохомъ сказала Олимпіада Пахомовна и спросила: — У отца опять тамъ что-то вышло, тебѣ пришлось разбирать…

— Пустяки! — отвѣтилъ Данила Павловичъ. — Сволочь народъ!

Онъ говорилъ быстро, отрывисто и громко.

— Тебѣ съ кровью дать бифштексъ? — спросила она.

— Да, съ кровью, — отвѣтилъ мужъ. — Сперва, видишь, поднялся на линіи шумъ изъ-за прогульныхъ дней и изъ-за лишнихъ часовъ работы. Имъ деньги-то хоть даромъ давай, такъ они не разсердятся, ну, а Пахомъ Семеновичъ не разсердится, если они часикъ-другой лишній проработаютъ. Каждому изъ нихъ часъ-то ничего не значитъ,, а для насъ это составляетъ въ лѣто десятки тысячъ часовъ, цѣлое состояніе. Потомъ Тимоѳей Шестипалый заявилъ опять претензію на плохую пищу. Его такъ баламутомъ и зовутъ, подлеца. У него все неудовольствія, и то дурно, и другое плохо…

— Какое яйцо, въ-крутую или всмятку положить тебѣ къ бобамъ? — спросила жена.

— А ты и то, и другое положи, я сегодня проголодался, — отвѣтилъ Данила Павловичъ.

— Да ты завтракалъ гдѣ-нибудь?

— Да, немного перекусилъ съ Семеновымъ въ трактирѣ.

— Это съ новымъ инженеромъ?

— Да… Ну, я и заявилъ Тимоѳею Шестипалову отъ имени Пахома Семеновича, что если его милости не угодно будетъ угомониться, такъ чтобы онъ убирался по добру, по здорову. Насильно мы никого не держимъ, а удовлетворять требованія каждаго мы не можемъ: одинъ телятины захочетъ, а другой черкасской говядины потребуетъ, — ну, такъ вѣдь у насъ работа, а не званый обѣдъ на полотнѣ-то желѣзной дороги.

— А они опять, пожалуй, бунтовать станутъ, — замѣтила жена.

Данила Павловичъ шумно разсмѣлся.

— Да, да, сперва сѣкуція будетъ, а тамъ, пожалуй, опять ревизія медицинская изъ Петербурга нагрянетъ для освидѣтельствованія пищи, — проговорилъ онъ безпечно. — Помнишь, какъ докторъ Фризенъ сказалъ у Пахома Семеновича на обѣдѣ: «И кто это выдумалъ, что вы дурно кормите? Вы на убой кормите!» А молодецъ онъ пить, даромъ что нѣмецъ!

Онъ захохоталъ отъ души, вспоминая, какъ напился у его тестя на обѣдѣ докторъ Фризенъ.

— Ну, тоже не дешево обошлось это угощеніе, — замѣтила жена.

— Да какъ тебѣ сказать, не дешево и не дорого! — замѣтилъ мужъ. — Если бы угощать такими обѣдами ежедневно всѣхъ Тимоѳеевъ Шестипадовыхъ, то обошлось бы дороже. Тутъ первое правило, Липа, такое: съ міру по ниткѣ — голому рубашка, и если отъ этой рубашки приходится уступить какому-нибудь Фризену одинъ или два рукава, то особенно тужить нечего; пусть только оставятъ эти Фризены въ моихъ рукахъ міръ, тѣхъ, съ кого можно получать и въ будущемъ по ниткѣ, а ужъ сшить себѣ вторую рубашку — мое дѣло…

Данила Павловичъ кончилъ поолѣднее блюдо и, отодвинувъ отъ себя приборъ, сказалъ:

— Довольно!

Онъ допилъ широкими глотками изъ стакана остатки лафита и, поднявшись изъ-за стола, обнялъ жену.

— А теперь надѣюсь, что вы, моя королева, проводите своего короля въ опочивальню? — шутливо сказалъ онъ, цѣлуя ее и просовывая лѣвую руку подъ ея широкій рукавъ повыше локтя.

— Да, я тебя уложу и укрою, — проговорила она, томно склоняясь головой къ его плечу.

— Липа, когда же мы перестанемъ любить другъ друга? спросилъ онъ ее, глядя на нее заблестѣвшими глазами.

— Никогда, никогда, никогда! — проговорила она. — Да развѣ это можно! Если бы ты не работалъ, если бы ты могъ не работать, мы были бы такъ вмѣстѣ, какъ теперь, вѣчно, вѣчно!

— Ну, тебѣ-то это хорошо говорить, а я…

Онъ наклонился къ ней и сказалъ ей что-то на ухо. Она зажала ему роть и засмѣялась.

— Глупый! — пробормотала она, вспыхнувъ.

Они вошли въ спальню. Олимпіада Пахомовна спустила шторы, отвернула легкое одѣяло и простыню, спустила кисейный пологъ надъ постелью. Данила Павловичъ сбросилъ съ себя верхнюю одежду, снялъ сапоги, затянулся послѣдній разъ папиросой и легъ.

— Ну, спи теперь, — проговорила она, наклоняясь къ нему и цѣлуя его въ лицо и въ раскрытую волосатую грудь.

— Славная ты у меня бабенка! — сказалъ онъ, потрепавъ ее по пухленькой щекѣ рукою.

— Ну, спи, спи! Черезъ два часа я разбужу тебя, — проговорила она, поцѣловавъ на лету его руку въ ладонь и, вся сіяющая, вся розовая, неслышной поступью по мягкому ковру вышла изъ спальни.

«Да, славная она у меня бабенка, — уже мысленно повторилъ Муратовъ, лежа на спинѣ и закинувъ руки подъ голову. — Всѣхъ женщинъ мнѣ замѣнила, къ себѣ никого кромѣ меня не подпуститъ, да ужъ и любить умѣетъ!»

По его скуластому лицу скользнула самодовольная, сладострастная улыбка, и она еще не успѣла исчезнуть съ его лица, какъ въ комнатѣ послышалось сильное, здоровое и ровное дыханіе съ легкимъ всхрапываніемъ. Данила Павловичъ спалъ крѣпкимъ и сладкимъ сномъ здороваго, наработавшагося до усталости и плотно поѣвшаго человѣка.

Когда черезъ два часа Олимпіада Пахомовна, накормивъ дѣтей, возвратилась къ мужу, она нашла его спящимъ въ томъ же положеніи, въ какомъ онъ уснулъ. Ей было жаль будить его, и она простояла около него нѣсколько минутъ, любуясь его мускулистой, мужественной фигурой, его широкой грудью съ пучкомъ вьющихся черныхъ волосъ на серединѣ.

Наконецъ, она дотронулась до него и нагнулась, чтобы поцѣловать его.

— А, что? Ты еще здѣсь? — спросилъ онъ, очнувшись отъ сна.

— Пора вставать, Даня, — сказала она.

— Неужели? Вотъ-то сладко выспался!

Онъ потянулся, расправилъ затекшія руки, притянулъ къ себѣ жену, опять поцѣловалъ ее и проговорилъ:

— Ну, однако, валяться нечего! Пойдемъ пить чай!

Онъ быстро одѣлся, и они вышли на балконъ, гдѣ ихъ уже ожидалъ самоваръ. Мужъ усѣлся около перилъ, жена, стоя, разливала чай.

— А я тебѣ и забыла сказать, — начала Олимпіада Пахомовна. — Тетушка Матрена Кузьминична очень просила тебя не забыть заѣхать завтра къ ней. Она все-таки, кажется, рѣшилась послать деньги дядѣ Александру Николаевичу…

— Дура! Надо ее отговорить, — проговорилъ Муратовъ. — Ему сколько ни посылай, все просадитъ. Вотъ ужъ связалъ Богъ парочку: ей бы огородницей, либо скотницей быть, а ему… чортъ знаетъ, чѣмъ бы ему слѣдовало быть… развѣ сказки «не любо не слушай, а лгать не мѣшай» сочинять. До старости дожилъ, а ума не нажилъ. Тоже поѣхалъ въ Петербургъ на мѣсяцъ, а вотъ ужъ три года хороводится тамъ съ постройкой какихъ-то домовъ. Въ Парижъ ѣздилъ какія-то нововведенія изучать. У него всегда бывало такъ. Вдругъ вообразитъ, что онъ призванъ табакъ разводить, — трать, глядишь, у него уже цѣлыя плантаціи табаку. Пріѣдетъ въ это время къ нему кто-нибудь и скажетъ, что самое современное дѣло — это заведеніе театра въ Чухломѣ для распространенія цивилизаціи, — и дядюшка уже летитъ въ Чухлому театръ строить. Пока крестьяне были — безобразничать было легко. А вотъ теперь обуяла его горячка домостроительства, и строитъ онъ дома въ Питерѣ безъ толку, безъ знанія дѣла, а глядишь, еще черезъ годъ, черезъ два и семью по-міру пуститъ.

— Что ты, Даня! — воскликнула Олимпіада Пахомовна. — Ты говорилъ это Матренѣ Кузьминичнѣ?

— Говорилъ! Да что же она подѣлаетъ? Имѣнье его, деньги его. Конечно, она баба себѣ на умѣ, кое-что припрячетъ, а все же многаго не спасетъ.

— Ты бы при свиданіи съ нимъ въ Петербургѣ поговорилъ съ нимъ… урезонилъ бы его…

— Говорилъ я ему и еще буду говорить. Да развѣ онъ что понимаетъ, когда у него великія мысли въ головѣ.

Олимпіада Пахомовна грустно задумалась. Она была очень близка съ Матреной Кузьминичной. Обѣихъ женщинъ, несмотря на сильную разницу лѣтъ, связывали почти одинаковое происхожденіе, близкій уровень понятій, долголѣтнее знакомство и родственныя отношенія. Матрена Кузьминична происходила такъ же изъ крѣпостныхъ людей Баскаковыхъ, какъ и отецъ Олимпіады Пахомовны. Матрена Кузьминична и семья Пахома Семеновича Гущина постоянно «водили хлѣбъ соль» между собою, и добрыя отношенія между ними стали еще прочнѣе, когда Матрена Кузьминична изъ любовницъ Александра Николаевича Баскакова сдѣлалась его женою, то-есть теткою Олимпіады Пахомовны.

— Нѣтъ, надо не его урезонивать, а Матренѣ Кузьминичнѣ сказать, чтобы она денегъ-то ему не давала, а лучше припрятала бы ихъ. Тоже у нея дѣти, да къ тому же и незаконнорожденныя. Прогоритъ онъ, все съ молотка продадутъ, по-міру придется идти.

— Но у нихъ же имѣніе…

— Да, имѣніе! А ты думаешь, Ольховатое-то за долги не продадутъ? Все продадутъ! только то и останется, что она прикопитъ…

— Ты, Даня, объясни ей все это. Мы вѣдь, бабы, никакихъ дѣлъ не знаемъ…

— Ну, тебѣ-то и знать не надо…

— Да, вѣдь не у всѣхъ такіе мужья, какъ ты…

Она подошла къ нему, и снова раздались звуки поцѣлуевъ.

Въ это время изъ противоположнаго дома вынесли продолговатый узкій ящикъ, похожій на длинное корыто, и положили его на ручную телѣжку, затѣмъ вынесли другой, точно такой же ящикъ и положили въ первый, потомъ уложили такъ же третій, четвертый, пятый… Ихъ было десять. Затѣмъ всѣ эти плохо выстроганные, кое-какъ сколоченные, некрашенные ящики перевязали веревками, прикрѣпивъ ихъ въ телѣжкѣ. Это были простые, больничные гробы. Ихъ было пять съ пятью крышками.

— Опять гробы въ больницу повезли! — со вздохомъ сказала Олимпіада Пахомовна. — Только за это я и не люблю нашъ домъ, что противъ насъ живетъ гробовщикъ.

— «Гробовыхъ дѣлъ вѣчнаго цеха мастеръ Петръ Сизоперовъ», — съ особеннымъ удареніемъ поправилъ ее въ шутливомъ тонѣ Данила Павловичъ. — Я къ нему такъ привыкъ съ дѣтства, что мнѣ было бы странно, если бы вдругъ его не стало тутъ. И какъ же это вообще можно представить городъ, гдѣ отсутствовалъ бы гробовыхъ дѣлъ вѣчнаго цеха мастеръ? Это ужъ совсѣмъ невозможно…

— Непріятно, что это вѣчно напоминаетъ о смерти…

— Э, Липа, вѣдь смерть такое дѣло, что безъ нея не обойдешься… Пусть ихъ умираютъ, кому пришелъ чередъ, а мы будемъ думать о жизни, пока живы… Вонъ ты посмотри на Сизоперовыхъ, какъ они весело и бодро работаютъ эти ящики для людей.

Данила Павловичъ указалъ на дворъ противоположнаго дома. Въ отворенныя ворота было видно все, что дѣлалось на томъ дворѣ; тамъ шла мирная рабочая жизнь; самъ Сизоперовъ и его старшій сынъ, засучивъ до локтей рукава пестрыхъ ситцевыхъ рубахъ, съ ремешками на головахъ, подерживавшими ихъ волоса, усердно строгали доски; младшіе члены семьи безпечно рылись въ пескѣ, около самыхъ ногъ работавшихъ людей; жена Петра Сизоперова въ яркомъ ситцевомъ платьѣ сидѣла на крыльцѣ и шила мужскую кумачную рубашку. Среди бѣлыхъ досокъ и стружекъ ходили куры и бродила, съ хрюканьемъ обнюхивая и взрывая землю, откормленная свинья. Облитые лучами заходящаго солнца, члены семьи Сизоперова представляли прекрасную картину мирнаго, семейнаго счастія и извѣстнаго довольства, происходящаго вслѣдствіе достаточнаго количества работы.

— Спроси его, Петра Сизоперова: «ну, какъ идутъ ваши дѣла?» — продолжалъ Данила Павловичъ. — «Ничего, скажетъ, Бога нечего гнѣвить, работа нынче хорошая». А какая работа, — ему-то что за дѣло! Начни ему зыбки заказывать, и онъ будетъ радоваться, что ему приходится много зыбокъ дѣлать; начни ему эшафоты заказывать, и онъ будетъ тужить, что ихъ мало требуется… Живешь работой, такъ тутъ нечего разсуждать, что, да для чего дѣлать… онъ такъ и живетъ. Что же намъ-то, Липа, смущаться, что у него есть работа?..

— Да ужъ очень много, Даня, теперь гробовъ носить стали отъ него, — со вздохомъ сказала она.

— Еще бы, народу на работы прибыло много, сбродъ всякій набрался, тотъ винищемъ, да квасомъ обопьется, другой обожрется капустой, лукомъ, да огурцами, ну, и мрутъ, какъ мухи. Еще слава Богу, что у насъ теперь только тифъ, а холеры нѣтъ, а то просто смаялись бы: ищи новыхъ рабочихъ въ горячее время, когда къ осени, во что бы то ни стало, Пахому Семеновичу нужно покончить всю линію…

— А если не кончитъ? — спросила молодая женщина.

— Ну, ужъ нѣтъ! Хоть бы всѣмъ поколѣть пришлось на линіи, а кончена она осенью будетъ! — рѣшительнымъ тономъ отвѣтилъ Данила Павловичъ, сдвинувъ брови. — Это нужно по условію, этого требуютъ мои интересы, да, наконецъ, и довольно по грошамъ собирать капиталъ! Побился я надъ этимъ дѣломъ, пора и за другое взяться…

Онъ прошелся по балкону, о чемъ-то задумавшись, и потомъ поднялъ голову и весело проговорилъ:

— Да, какъ оглянешься назадъ, — видишь, что много прошелъ. Недаромъ и натеръ мозоли, какъ мужикъ, и загорѣлъ, какъ негръ. Никто не попрекнетъ, что, лежа на боку, сколотилъ копейку. Нѣтъ, все потомъ да кровью досталось. Тамъ нужно было поработать, тутъ мозгами пошевелить, въ третьемъ мѣстѣ извернуться, да выкрутиться, — всего было, всего! И молотомъ, и золотомъ своего добивался. Да, почти ни съ чего началъ! Изъ наслѣдственнаго вѣдь едва три тысчонки осталось, да съ твоего отца сорвалъ десять тысячъ за то, что тогда устроилъ ему покупку дядинаго лѣса, а ничего — выбился. И трудно же было. Отецъ твой тоже за эти десять тысячъ посамодурствовадъ надо мною. «Ты, говоритъ, Липу въ одной рубашкѣ хотѣлъ взять, баринъ, ну, и бери ее, какъ она есть». Ну, и взялъ тебя, королева, съ бою, безъ придачи. А потомъ говорить: «Я тебя, зятекъ, въ черномъ тѣлѣ продержу, ты норовистый у меня». И продержалъ…

Данила Павловичъ видимо наслаждался этими воспоминаніями. Онъ возвращался къ нимъ часто, какъ заслуженный воинъ возвращается къ воспоминаніямъ о выигранныхъ имъ сраженіяхъ. Онъ припоминалъ всѣ мелочныя непріятности и преграды прошлаго. При этихъ воспоминаніяхъ онъ росъ въ своихъ собственныхъ глазахъ. Онъ въ этихъ случаяхъ еще тверже вѣрилъ въ свой геній. По мѣрѣ того, какъ онъ говорилъ, передъ нимъ въ яркихъ краскахъ воскресало его недавнее прошлое. Онъ вспомнилъ, какъ онъ женился на дочери подрядчика Пахома Семеновича Гущина, какъ онъ нажился при помощи тестя. Пахомъ Семеновичъ Гущинъ былъ когда-то крѣпостнымъ человѣкомъ Платона Николаевича Баскакова, родного дяди братьевъ Муратовыхъ. Гущинъ былъ уже ворочавшимъ десяткамъ тысячъ подрядчикомъ, когда съ нимъ встрѣтился Данила Павловичъ Муратовъ, пріѣхавшій дѣлить оставшееся послѣ матери имущество. Сначала Данила Павловичъ уладилъ для Гущина продажу своего родного, «стараго гнѣзда», потомъ онъ сорвалъ съ Гущина десятокъ тысячъ за то, что далъ старику возможность купить за безцѣнокъ у Аркадія Павловича Муратова, старшаго брата самого Данилы Павловича, родовой баскаковскій лѣсъ, далѣе онъ посватался за дочь Гущина. Гущинъ какъ-то мелькомъ замѣтилъ Данилѣ Павловичу: «ну, братъ, меня мошенникомъ звали, а ты почище будешь», и былъ не прочь назвать зятемъ молодого человѣка, понимая, что этотъ человѣкъ, хотя онъ и баринъ, хоть онъ и отставной армейскій офицеръ, слывшій въ юности чуть ли не «забулдыгой», сумѣлъ нажить деньгу. Но Гущинъ былъ не изъ числа людей, охотно разстающихся съ нажитыми капиталами, и потому онъ, услыхавъ отъ Данилы Павловича, что тотъ готовъ взять его дочь хоть въ одной рубашкѣ, сказалъ жениху: «ну, такъ и бери ее, какъ она есть, или жди, когда у самого будутъ сотни тысячъ, а для тебя мнѣ не рука вынимать деньги изъ дѣла». Данила Павловичъ обрадовался: во-первыхъ, онъ зналъ, что гущинскіе капиталы все равно перейдутъ когда-нибудь по наслѣдству къ дочери Гущина, а во-вторыхъ, отъ былъ безъ ума влюбленъ въ дочь Гущина и откладывать женитьбу въ дальній ящикъ не могъ. «Мнѣ нужна баба, — говорилъ онъ: — безъ бабы мнѣ и недѣли не прожить», а тутъ подвертывалась такая «баба», что у него при видѣ еи въ глазахъ мутилось. Здоровая, крѣпкая, плотная, Липочка была чисто русской красавицей, не заморенной науками, не думавшей о какихъ-нибудь матеріяхъ важныхъ, выкормленной хорошо и словно умышленно приготовленной къ тему, чтобы быть настоящею женою, матерью и хозяйкой. Данилѣ Павловичу удалось раза два побыть съ Линочкой наединѣ, и послѣ этого онъ уже говорилъ мысленно, что если бы Гущинъ даже лишилъ свою дочь наслѣдства, то и тогда онъ, Данила Павловичъ, былъ бы не въ силахъ отказаться отъ нея, такою силою, здоровьемъ и сладострастіемъ вѣяло отъ этой дѣвушки, выкормленной къ замужеству на хорошихъ кормахъ и въ безмятежномъ покоѣ. Съ первыхъ же дней свадьбы онъ увидалъ, что Липа замѣнила ему всѣхъ женщинъ, заставила его забыть всѣ любовныя похожденія, хорошо знакомыя ему, отставному армейскому офицеру, не мало поколесившему по провинціальнымъ городишкамъ. Онъ не видалъ, чтобы его жена когда-нибудь хмурилась; онъ не помнилъ минуты, когда она не отвѣтила бы на его ласки; онъ не могъ представить себѣ, какой его прихоти не исполнила бы она. Она была крайне строга и сдержана съ посторонними мужчинами; она не допускала съ ихъ стороны ни малѣйшей легкой шутки; она старалась одѣваться скромно, выѣзжая въ гости или принимая гостей, и чуть не плакала, когда ей пришлось идти къ вѣнцу въ открытомъ лифѣ, съ голыми плечами и руками; но съ мужемъ, какъ бы онъ ни былъ циниченъ, какихъ бы скабрезныхъ исторій ни разсказывалъ онъ, какъ бы онъ ни бьцъ подкутивши, она была сладострастна, необуздана и бойка, какъ вакханка, и только опьяняла его своею страстностью. Малѣйшую свободу въ отношеніяхъ къ ней постороннихъ людей она считала стремленіемъ къ разврату; самая крайняя разнузданность въ супружескихъ отношеніяхъ казалась ей только самымъ сильнымъ выраженіемъ любви, и ей все казалось, что эта любовь выражается еще недостаточно сильно. Вотъ почему послѣ нѣсколькихъ недѣль супружеской жизни Данила Павловичъ только разсмѣялся, когда тесть сказалъ ему, что онъ будетъ держать его, Муратова, въ черномъ тѣлѣ: Данилѣ Павловичу было легко перенести всякіе труды, всякія непріятности, такъ какъ онъ постоянно зналъ, что дома его ждутъ всѣ радости и наслажденія, какими можетъ пользоваться и степенный мужъ, и завзятый развратникъ, и страстный любовникъ. Олимпіада Пахомовна, какъ часто повторялъ онъ, «замѣнила ему всѣхъ женщинъ». Въ то же время она была хорошей хозяйкой, хорошей матерью: она была вся поглощена въ отсутствіи мужа заботами о порядкѣ, о сытномъ обѣдѣ, о хорошихъ булкахъ, о чистотѣ и здоровьи дѣтей. Когда Данилы Павловича не было дома, Олимпіада Пахомовна неустанно работала: она двадцать разъ заглядывала въ кухню, чтобы услѣдить за стряпней и чѣмъ-нибудь распорядиться; она осматривала каждый уголокъ, чтобы въ немъ не было пыли; она перебирала бѣлье, шила дѣтскія рубашечки и панталончики; она сама мыла дѣтей. Иногда Данила Павловичъ любилъ приходить въ дѣтскую, когда его Лина мыла ребенка. Засучивъ до плечъ рукава, она стояла около ванны и пробовала приносимую нянькой воду. Когда вода казалась ей достаточно теплою, она раздѣвала ребенка и, полюбовавшись имъ, расцѣловавъ нѣсколько разъ все его голенькое тѣльце, показавъ отцу его пухленькіе члены, отвѣчая смѣхомъ на двусмысленныя и сальныя замѣчанія мужа, сажала мальчика въ воду, гдѣ уже плавалъ какой-нибудь корабликъ или купалась гуттаперчевая кукла, чтобы ребенокъ занялся игрушкою и не плакалъ. Потомъ она сама начинала обмывать ребенка, играя съ нимъ и не давая ему ни на минуту нахмурить личико. Въ эти минуты она совершенно забывалась и вся поглощалась своимъ дѣломъ. Она мыла ребенка, какъ моютъ бѣлье, усердно, со всѣхъ сторонъ, до-бѣла. Когда купанье ребенка кончалось, когда онъ уже былъ одѣтъ въ чистое бѣлье, она обтирала доверху свой бѣлыя и здоровыя руки чистымъ полотенцемъ, и Данила Павловичъ съ умиленіемъ цѣловалъ эти руки и съ глубокимъ чувствомъ говорилъ ей: «Ты всѣмъ намъ мама!» Только это сытое, животное счастье въ своей семьѣ дало силы ему не озлобиться, не сдѣлаться сварливымъ среди заботъ и работъ внѣ дома. Въ самыя тяжелыя минуты онъ былъ бодръ и веселъ и даже находилъ въ себѣ силы къ шуткамъ и балагурству. Тяжелыхъ же минутъ было не мало. Гущинъ сдержалъ слово и проморилъ зятя довольно долго въ черномъ тѣлѣ. Сначала Данила Павловичъ былъ чѣмъ-то въ родѣ приказчика Гущина на строящейся линіи желѣзной дороги, гдѣ Гущинъ былъ однимъ изъ крупныхъ подрядчиковъ. Рано приходилось вставать, поздно приходилось ложиться Данилѣ Павловичу. Не мало грубостей выслушалъ онъ отъ суроваго и безпощаднаго старика-тестя. Не разъ сталкивался онъ съ сотнями рабочихъ такъ рѣзко, что на него подавали жалобы за дурную пищу, при чемъ дѣло тушили только взятки. Какъ-то разъ его сговорились даже убить за его бѣшеныя выходки съ рабочими, при чемъ его спасла только его неустрашимая находчивость. Онъ богатѣлъ въ это время очень быстро, собирая съ міру по ниткѣ и добиваясь до своей цѣли, то-есть до богатства, и молотомъ, и золотомъ. Иногда онъ долженъ былъ работать до поту въ лицѣ, чтобы добыть лишній грошъ; порой онъ долженъ былъ давать взятки, чтобы скрыть въ дѣлѣ прорѣхи, выгодныя для Гущина и для него; подчасъ онъ сколачивалъ грошъ по грошу, покупая подешевле ѣду для рабочихъ, не додавая рабочимъ гривенниковъ и полтинниковъ, накидывая на нихъ лишніе часы на работы и составляя изъ этихъ часовъ цѣлые рабочіе дни въ свою пользу. Бывали времена, когда самъ Гущинъ шутливо замѣчалъ ему: «ужъ не очень ли ты натягиваешь вожжи, какъ бы не лопнули». Случалось, что самъ Гущинъ робѣлъ, когда Данилѣ Павловичу приходилось выходить изъ себя отъ гнѣва, и шепталъ: «ишь ты, бѣшеный, въ родню уродился». Уже послѣ двухлѣтней службы у Гущина Данила Павловичъ заслужилъ полное довѣріе и уваженіе тестя. Старикъ понялъ и оцѣнилъ зятя вполнѣ. «Я опытнѣе тебя, а ты хитрѣе меня, — говорилъ старикъ. — Шустрости ужъ у меня этой нѣтъ». Данила Павловичъ уже пересталъ быть приказчикомъ и сдѣлался въ сущности компаньономъ старика, хотя онъ и предпочиталъ продолжать скрываться за его спиной; старикъ не предпринималъ ничего безъ совѣта зятя, и все рабочее, торговое и чиновное населеніе Чистополья привыкло видѣть неразлучными эти двѣ фигуры: коренастаго старика съ сѣдыми волосами и бородой въ долгополомъ сюртукѣ, въ высокихъ сапогахъ, въ шляпѣ съ широкими полями, напоминавшей не то цилиндръ, не то поповскую шляпу, съ такою же коренастою фигурою молодого человѣка съ черными вьющимися волосами, съ загорѣлымъ лицомъ, въ смятой фуражкѣ, въ длинномъ и широкомъ пальто стариннаго фасона съ какими-то крыльями вмѣсто рукавовъ. Эти двѣ фигуры представляли строгій контрастъ на внѣшности: старикъ ходилъ плавно, ровно, степенно, опираясь на толстую палку; молодой человѣкъ двигался, размахивая руками, дѣлая угловатыя движенія, волнуясь, горячась и постоянно махая въ воздухѣ тонкою тросточкой; но неизвѣстно, что было крѣпче и страшнѣе, толстая ли деревянная дубинка старика, или тонкая тросточка молодого человѣка съ пропущеннымъ въ ея сердцевину желѣзнымъ прутомъ и съ тяжелой желѣзной головкой на концѣ. Старикъ сознавалъ, что онъ уже дошелъ до своей цѣли и работалъ изъ-за того, чтобы «не гноить даромъ капиталовъ»; молодой человѣкъ еще несся скачками и порывисто къ своей цѣли, чтобы нажить капиталы, и покуда не могъ еще сказать, гдѣ лежитъ предѣлъ его желаній и стремленій. Старикъ, несмотря на свое богатство оставшійся мужикомъ, стремился къ наживѣ ради наживы; молодой человѣкъ, выросшій среди барской роскоши и покутившій на своемъ вѣку, видѣлъ въ деньгахъ средство взять у жизни все, что можетъ дать жизнь. Что-то лихорадочное, что-то алчное, что-то опьяняющее было въ его планахъ, и они съ каждымъ днемъ становились все шире и шире и все полнѣе охватывали его страстную душу.