Совесть (Шеллер-Михайлов) — ДО

ТОМЪ ОДИННАДЦАТЫЙ.

Приложеніе къ журналу «Нива» на 1905 г.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ. Изданіе А. Ф. МАРКСА. 1905.

I.

Стояла поздняя, но теплая осень. День былъ сѣренькій, тѣмъ не менѣе въ воздухѣ сильно парило. «Гроза будетъ», говорили измаявшіеся люди. Полевыя и городскія лѣтнія работы были почти окончены, и рабочій людъ, ходившій на заработки, уже начиналъ возвращаться по своимъ деревнямъ, — кто «по чугункѣ», кто пѣшкомъ по тропинкамъ около желѣзнодорожныхъ насыпей. Чистопольская желѣзная дорога работала въ эту пору хорошо, то и дѣло прибавляя въ поѣздахъ число вагоновъ. Болѣе всего наполнялись вагоны третьяго класса. Въ поѣздѣ, долженствовавшемъ прибыть въ Чистополье въ седьмомъ часу вечера, особенно сильно былъ переполненъ одинъ вагонъ. Онъ казался еще полнѣе отъ множества заваливавшихъ полъ и скамьи мѣшковъ, узловъ, чемодановъ, разныхъ инструментовъ и всякой рухляди. На каждой станціи или выходили, или входили пассажиры. Движеніе и говоръ, а иногда споры и брань изъ-за мѣстъ, изъ-за закуренной трубки съ махоркою, изъ-за отвореннаго не по правиламъ окна не смолкали ни на минуту, ѣхалъ все больше простой людъ, непривычный къ путешествіямъ по желѣзной дорогѣ, — крестьяне-рабочіе и бабы-странницы и богомолки, возвращавшіяся съ поклоненія «святымъ мѣстамъ». Одни вылѣзали со всѣмъ своимъ багажомъ гораздо раньше, чѣмъ слѣдовало, и возвращались снова обратно со своею поклажею, неосторожно задѣвая по головамъ пассажировъ своими мѣшками; другіе пропускали ту станцію, гдѣ имъ нужно было выйти, и ругались, что ихъ не разбудили во-время, поднимая переполохъ; третьи, просто отъ скуки и бездѣлья, сѣтовали и на неудобство, и на тѣсноту, и на духоту, и на медленный ходъ поѣзда: «пѣшкомъ бы лучше дойти». Поѣздъ дѣйствительно тащился черепашьимъ шагомъ, точно выбиваясь изъ силъ отъ необходимости тащить такое множество людей.

Только одна женщина въ этомъ вагонѣ какъ помѣстилась при отъѣздѣ поѣзда, такъ и не двигалась со своего мѣста въ углу вагона. Худенькая, маленькая, блѣднолицая, она казалась не то подавленною тяжелымъ горемъ, не то изнуренною продолжительной болѣзнью. Ея еще молодое, маленькое, какъ кулачокъ, лицо было измято, изрѣзано преждевременными морщинами; бѣлокурые волосы были сухи и, должно-быть, сѣклись, такъ какъ то тутъ, то тамъ выбивались и висѣли ихъ концы изъ-подъ шляпки; она, видимо, мало заботилась и о нихъ, и о своемъ нарядѣ; вообще едва ли она заботилась о чемъ-нибудь, что окружало ее, о всей этой суетѣ мірской, о всей этой сутолокѣ жизни, заставляющей людей хлопотать, двигаться, ссориться, бороться: «и изъ-за чего все это? все равно конецъ одинъ для всѣхъ — смерть!» Ея взглядъ, немного тупой, немного напоминавшій взгляды безумныхъ, былъ устремленъ неопредѣленно въ пространство и, можетъ-быть, — не видя ничего происходившаго вокругъ, — старался всмотрѣться въ нѣчто такое, чего не видѣли, о чемъ даже не думали окружавшіе ее, хлопотавшіе до поту на лицѣ, люди: «Богу-то что отвѣтишь? Передъ Нимъ-то какъ предстанешь?» Зря и походя объ этомъ говорятъ тысячи людей; она же только этимъ и жила; другихъ мыслей у нея, съ нѣкотораго времени, почти не было.

Противъ нея сидѣла другая женщина, очевидно сопровождавшая ее въ дорогѣ, бѣгавшая на станціяхъ заваривать для нея чай, приносившая ей булокъ, пироговъ и кренделей, подсовывавшая ей предупредительно подъ бокъ подушку: «такъ-то ловчѣе будетъ». Это была молодая, здоровая, краснощекая, «ядрёная», — какъ говорили про нее парни, — бабенка, съ бойкими карими глазами, должно-быть, изъ мѣщанокъ, одѣтая въ черный нарядъ, похожій на нарядъ богомолокъ или странницъ. Она говорила безъ умолку, поминутно отирая круглыми пальцами свои сочныя алыя губы и сильно жестикулируя крупными, но красивыми и бѣлыми руками.

— И ужъ насчетъ того, чтобы разговорить человѣка или свои резонты ему представить, — лучше матушки Серафимы и не найти, — разсказывала она пѣвучимъ голосомъ съ цѣлой массой оттѣнковъ въ интонаціи, придававшихъ особенную характерность ея говору. — По всей Рассеѣ извѣстна. У нея все какъ по писанному, будто въ книжку читаетъ, какъ и что человѣкъ сдѣлать долженъ и что изо всего этого выдетъ для его антиреса. Свыше это! И кто-кто къ ней ни ходитъ — за совѣтомъ, за утѣшеньемъ или: такъ просто для развлеченія своихъ мрачныхъ мыслей. Не токма весь нашъ городъ ее знаетъ — что наше Чистополье: пѣтухъ на одномъ концѣ запоетъ, на другомъ его ужъ. и слышно! — а изъ самаго Петербурга господа съ ней кареспадецію ведутъ, какъ молъ и что вы насчетъ того-то и того-то въ своемъ размышленіи имѣете. Не женщиной бы ей быть, а мужчиной бы родиться — наипервѣйшимъ министромъ при царѣ была бы. Ну, а бабѣ, извѣстно, путей нѣтъ, только ради мужского сословія и на свѣтѣ-то болтаемся, прости Господи. Недаромъ сказано: курица не птица, женщина не человѣкъ…

Говорунья перевела духъ. Сидѣвшая противъ нея женщина вздохнула.

— Да, и отецъ Іона совѣтовалъ именно къ ней обратиться за утѣшеніемъ въ моихъ печаляхъ, — тихо проговорила она.

— Ужъ чего лучше, чего лучше! — воскликнула шустрая богомолка. — Сама я на себѣ испытала, какъ матушка Серафима поднять духъ человѣка можетъ.

— Вы ее, Варварушка, давно знаете? — послышался вопросъ:

— Годовъ пять, — отвѣтила бойкая бабенка: — съ той самой поры я и просвѣтъ увидала.

Она вопросительнымъ взглядомъ поглядѣла на свою собесѣдницу и съ видимымъ недоумѣніемъ спросила:

— Да нешто я вамъ, Софья Дмитріевна, не говорила?

— Нѣтъ, — отвѣтила слушательница.

— И то сказать, не въ себѣ вы все это время-то были, — сообразила богомолка, какъ бы объясняя то странное обстоятельство, что она еще не разсказала своей спутницѣ о своемъ знакомствѣ съ матушкой Серафимой.

Она быстро обтерла двумя пальцами губы своего чувственнаго, мясистаго рта и, немного наклонившись къ своей спутницѣ, заговорила пониженнымъ ради таинственности голосомъ:

— Грѣхъ тутъ одинъ со мной случился, молода была, глупа была, — пояснила она. — Извѣстно, наше дѣло женское, молодое, неопытное: подъѣдетъ какой-нибудь краснобай, турусовъ на колесахъ наскажетъ: такой, молъ, я и сякой, немазанный, въ золотѣ у меня будешь ходить, на пуховикахъ нѣжиться, — мы, дѣвки, и уши развѣсимъ. Наща сестра въ этихъ дѣлахъ, охъ, какъ довѣрчива! А тамъ, смотришь, люди на тебя пальцемъ указываютъ: «ишь до чего догулялась!» Особливо у насъ это въ мѣщанствѣ да въ провинціи, чуть что — всѣ бока тебѣ промоютъ. Наилучшимъ манеромъ дегтемъ вымажутъ. Такъ вотъ, какъ грѣхъ-то со мной приключился, я точно ума рѣшилась и ровно въ туманъ въ какой попала: одно знаю, что сама себя я потеряла, а какъ дальше быть — и ума не приложу. Въ эту-то пору матушку Серафиму мнѣ Господь Богъ и послалъ на спасеніе. Увидала это она меня, запримѣтила, что въ отчаянности я, сжалилась надо мною и призвала къ себѣ. Опросила все: какъ, съ кѣмъ, когда, что дальше дѣлать думаю. А что я тогда дѣлать думала: въ воду съ головой, вотъ и все! Стала усовѣщивать. «Что съ возу упало — пропало, — говоритъ. — Снявши голову, нечего по волосамъ тужить. Прошлое прошло, а надо о будущемъ думать. Отчаянностью грѣха не поправишь. Съ отчаянностью только большихъ грѣховъ натворишь. Благодари Бога, что еще руки да здоровье есть, что работать можешь. Съ руками да здоровьемъ нигдѣ не пропадешь. Когда вотъ это у тебя пройдетъ, — говоритъ, а сама-то на меня это пристально смотритъ, на талью-то, а глазъ у нея, что у орла, все сразу разсмотритъ, — такъ я, если захочешь, тебя къ себѣ возьму. Ты мнѣ нравишься. Тамъ-то, у своихъ, тебѣ, можетъ, глаза колоть грѣхомъ станутъ, какъ запримѣтятъ, да обо всемъ разблаговѣстятъ, а здѣсь — работать умѣешь, болѣе ничего мнѣ и не надо. Покуда же уѣхала бы ты отсюда, чтобы разговоровъ меньше было. Въ Москвѣ есть такія женщины, что пріютятъ тебя на-время, а тамъ все и пройдетъ». Итакъ, слово за слово, разговорила она меня, разговорила, повеселѣла я даже. И точно, грѣхъ да бѣда съ кѣмъ не бываетъ. Всѣ не святые. Не согрѣшишь и не покаешься. Ожила я совсѣмъ; духъ у меня опять явился; прежнею дѣвкой я стала. И какъ это все у меня кончилось, такъ я къ ней въ услуженіе и поступила.

— У васъ, Варварушка, ребенокъ, значитъ, былъ? — спросила Софья Дмитріевна тихо.

— Что-жъ, скрываться мнѣ нечего: былъ, — отвѣтила со вздохомъ богомолка и потупила глаза, стараясь придать своему лицу скромное и печальное выраженіе. — Не будь этого, чего бы мнѣ, дѣвкѣ, и тужить…

Ея спутница робко, немного конфузясь, спросила:

— Но вѣдь онъ… онъ, этотъ человѣкъ… значитъ, онъ бросилъ васъ?

— Это вы про губителя-то? — сказала Варвара и съ пренебреженіемъ отвѣтила: — Извѣстно, бросилъ; не бросилъ бы, такъ не то и было бы… Имъ что, охальникамъ-то: взялъ свое и лататы задалъ…

Послышался тяжелый вздохъ ея спутницы.. Сама она испытала это. Съ этого и пошли всѣ ея несчастія.

— Такъ, вѣрно, и это васъ убивало? — едва слышно прошептала она. — Ужасное это дѣло — быть брошенной…

— Чего мнѣ о немъ убиваться было? — съ пренебреженіемъ отвѣчала богомолка. — Бросилъ, ну, и прахъ его побери! Обо всякомъ проходимцѣ плакать — глаза выплачешь. Злобу свою на немъ сорвать хотѣлось, это точно; а что насчетъ его самого, такъ плевать мнѣ на него! Срамъ тяжелъ былъ, какъ, бывало, начну думать, что всѣ пальцами станутъ на меня указывать. Вотъ что душеньку мою грызло. Я дѣвка-то была такая, что, бывало, въ церкви стою, а молодцы-то наши не на образа, а на меня глаза таращатъ. А тугъ изъ-за какого-нибудь прощелыги отъ людей приходилось самой туляться за углами… Ну, отъ сраму-то этого я и уѣхала въ Москву, прожила тамъ, пока все кончилось, а потомъ и вернулась въ Чистополье къ матушкѣ Серафимѣ…

— А ребеночекъ? Живъ онъ? — спросила ее молодая женщина.

— А ужъ, право, не знаю, — отвѣтила богомолка. — Я вѣдь не сама его отправила въ воспитательный домъ, а та бабка, у которой я приставала. Матушка Серафима мнѣ ее рекомендовала… Такъ вотъ пріѣхала я сюда, поступила во услуженіе къ матушкѣ Серафимѣ, при пріютѣ въ родѣ няньки и сидѣлки состоять, да такъ съ той поры по большей части при монастырѣ и нахожусь, и при пріютѣ, и по личнымъ дѣламъ матушки Серафимы: въ разъѣзды она меня спосылаетъ то въ Москву, то въ Петербургъ…

Она бойко засмѣялась, показывая два ряда крупныхъ и здоровыхъ, бѣлыхъ, какъ жемчугъ, зубовъ.

— Я вѣдь на всѣ руки дѣвка! — весело проговорила она. — Никогда я и не думала, чтобы у меня столько этой шустрости и отваги было. Все-то я сдѣлать могу, все-то смекну, все-то оборудую. Матушка Серафима не даромъ любитъ меня и иногда шутить изволитъ. «Ты, говорить, мой Фигаро». Это, можетъ-быть, сами слышали, фигарами называютъ человѣка, коли у него смѣтка эта самая есть. И такъ это мнѣ хорошо, такъ вольно за матушкой Серафимой, что, кажется, предложи мнѣ какой прынецъ выйти за него замужъ — не пойду. Ей-Богу, не пойду! И были такіе, что подкатывались съ предложеніями, да я-то не дура, чтобы не связанныя руки веревками спутывать.

— Вы въ монахини думаете идти? — спросила ее Софья Дмитріевна.

— Что вы! что вы! Чего мнѣ грѣхъ на душу брать? — отвѣтила богомолка чуть не съ испугомъ, отмахиваясь руками. — Съ нашей сестры одно взыскивается, съ монашки другое; что кому по силѣ, за то и берись; я человѣкъ мірской, чревоугодливый, плоть свою люблю.

Она съ широкою улыбкой на лицѣ сладко облизнула свои крупныя губы, отерла ихъ пальцами и опять повторила:

— Нѣтъ, что-жъ мнѣ грѣхъ на душу брать и обѣтами себя обвязывать. Никакого расчету нѣтъ. Я вотъ теперь и жить не въ монастырѣ буду, а съ тетенькой. Одинокими мы теперь остались, домишко въ наслѣдство получили, ну и такъ кое-что еще перепало… Нѣтъ, съ чего же мнѣ въ монашки идти!..

Она засмѣялась и не безъ лукавства замѣтила:

— Ужъ коли замужъ нейду, такъ въ монашки и подавно не слѣдъ такой-то, какъ я, идти. И матушка Серафима это понимаетъ и не подговариваетъ.

Ея собесѣдница начала дремать или, просто, опять впала въ свои неотступныя думы, закрывъ глаза. Это съ ней случалось нерѣдко. Порой, даже тогда, когда ея глаза были открыты, можно было подумать, что она спитъ или, по крайней мѣрѣ, не видитъ и не слышитъ ничего, что дѣлается вокругъ. Богомолка замѣтила это, откинулась назадъ, порылась около себя въ саквояжѣ, вытащила оттуда завернутую въ бумагу, разрѣзанную пополамъ булку, намазанную въ серединѣ масломъ и проложенную двумя кусками мяса, и принялась за ѣду. Она ѣла съ завиднымъ аппетитомъ, вполнѣ погрузившись въ это занятіе, смакуя пережевываемую ѣду и облизывая кончикомъ краснаго языка съ губъ пристававшее къ нимъ масло. «На все люта, — говорила она сама про себя: — и на работу, и на ѣду, и на все такое».

Къ ней незамѣтно подсѣла съ другой скамьи какая-то невзрачная старушонка низенькаго роста, съ темнымъ, изборожденнымъ морщинами лицомъ, похожимъ на сморщенное печеное яблоко, и съ глубоко впавшими, бѣгающими, какъ мыши въ мышеловкѣ, любопытными, глазами.

— Издалека ѣдете, матушка? — спросила она бабенку, вкрадчиво, сладкимъ голосомъ, слегка шамкая беззубымъ ввалившимся ртомъ.

Варвара, оторванная не вй-время отъ своего занятія непрошенной собесѣдницей, не особенно дружелюбно взглянула на нее зоркими глазами и, при видѣ вылинявшаго шушуна, надѣтаго на плечи старушонки, и порыжѣвшаго платка, повязаннаго на ея головѣ, невольнымъ движеніемъ подобрала поближе къ себѣ лежавшіе около нея на скамьѣ саквояжъ и узелокъ: «украдетъ еще, чего добраго, что-нибудь».

— Ко святымъ мѣстамъ ѣздили, — отвѣтила она коротко и сухо.

— Изъ Воронежа, значитъ? — вопросительно проговорила старушонка и движеніемъ костлявой и скрюченной руки съ почернѣвшими ногтями, чтобы лучше слышать, сдвинула съ лѣваго уха платокъ, изъ-подъ котораго выбились теперь Пряди сухихъ, совершенно сѣдыхъ волосъ, повисшихъ вдоль впалой и почти коричневой щеки.

— И въ Воронежѣ были, и въ Кіевѣ поклонились святымъ угодникамъ, — сказала Варвара отрывисто. — Вездѣ побывали.

— Такъ, такъ! — произнесла старуха, кивая утвердительно головой, и продолжала разспросы: — Вѣрно, по обѣщанію? Сама-то у васъ ровно недужная?

Богомолка молчала.

— Къ угодникамъ за исцѣленіемъ многіе ѣздятъ, — пояснила старуха: — а тоже и знающіе люди нерѣдко помочь могутъ, если тамъ отъ дурного глаза, либо отъ порчи болѣзнь. Заговоръ только нужно знать да травы разныя…

Варвара усердно доѣдала остатки булки, ссыпавъ съ бумаги оставшіяся крошки на ладонь руки и потомъ горстью отправивъ ихъ въ ротъ.

— Въ черномъ-то что она у васъ? Схоронила кого, что ли? — продолжала добиваться старушонка.

— Мужъ померъ! — сухо отвѣтила молодая бабенка, начинавшая, видимо, терять терпѣніе.

— А-а! — многозначительно протянула старуха. — То-то я все присматривалась: не то недужная она, не то не въ своихъ мысляхъ. А оно вотъ что. Мужъ померъ! Экая вѣдь бѣда, поди ты! Видно, молодые оба были, любили больно другъ друга, такъ она и убивается.

Богомолка-упорно молчала.

— То-то я присматривалась все, — повторила опять старуха, помолчавъ съ минуту въ ожиданіи отвѣта. — Сидитъ она, съ мѣста не сдвинется и ровно не въ своемъ умѣ, а въ забвеніи чувствъ. Ну, а вотъ теперь-то оно и понятно: мужа молодого рѣшилась, отчаянность и напала. Бываетъ это съ нашей сестрой. Только знающіе люди и отъ этого помочь могутъ. Смерть — воля Божья. Мертваго не воскресишь слезами. Тутъ не къ святымъ угодникамъ бы надо было тебѣ, матка, везти ее перво-на-перво, а къ знающимъ людямъ. Это дѣло мірское. Тутъ…

— И что ты, бабушка, придумываешь! — не вытерпѣла Варвара, перебивая назойливую старуху. — Вовсе и не молодой онъ былъ, а старый, и не въ немъ тутъ дѣло.

— Ста-арый! — протянула старушонка. — Такъ съ чего же она убивается да по богомольямъ ѣздитъ? Денегъ-то оставить на поминъ души?

— И сколько это въ людяхъ любопытства, такъ я и сообразить не могу! — ударивъ себя по колѣнкѣ рукою, воскликнула молодая бабенка съ негодованіемъ. — Вотъ сидитъ человѣкъ, никого не трогаетъ, рта не откроетъ, а другимъ до него дѣло: и какъ, и почему, и отчего. Ну, вотъ захотѣла она ѣздить по святымъ мѣстамъ — и ѣздитъ. Хочется ей по старикѣ-мужѣ плакать — и плачетъ.

— Да она изъ какихъ же будетъ? — спросила старушонка, нисколько не смущаясь рѣзкимъ тономъ собесѣдницы. — Изъ купеческаго сословія али дворянка? По имени-то и прозвищу какъ ее звать?

Варвара окончательно потеряла терпѣніе.

— Ну, матушка, ужъ и умѣешь же ты прилипать, какъ банный листъ, право! — воскликнула она, разводя руками. — Дворянка! Зиминой прозывается Софьей Дмитріевной! Ну, довольно, довольно?

Кто-то слегка захихикалъ позади обѣихъ женщинъ. Варвара обернулась и встрѣтилась взглядомъ съ бойкими черными глазами молодого парня, щеголевато одѣтаго въ синій длиннополый сюртукъ и, видимо, не мало занятаго собой. Его черные курчавые волосы были обильно смазаны чѣмъ-то жирнымъ и лоснились; вокругъ его шеи былъ повязанъ ярко-красный шелковый платокъ; черная суконная фуражка съ глянцовитымъ кожанымъ козырькомъ была сдвинута ухарски на одно ухо. По виду это былъ приказчикъ ила сидѣлецъ изъ какой-нибудь богатой провинціальной лавки, умѣющій, можетъ-быть, поднадуть и хозяина, и покупателя, и поставить ребромъ перепавшую въ его собственныя руки копейку. Онъ стоялъ за спиной старухи, упершись колѣнями въ скамью, и, повидимому, не безъ любопытства слушалъ назойливые, забавлявшіе его, разспросы старушонки.

— Какъ это иному до гробовой доски до чужихъ дѣловъ забота есть, а нѣтъ того, чтобы разузнать, не поминали ли самого на томъ свѣтѣ на перекличкѣ, — проговорилъ онъ, плутовато подмигивая Варварѣ.

— Да ужъ есть такія Маремьяны-старицы, что обо всемъ мірѣ печалятся, — отвѣтила Варвара и тоже усмѣхнулась.

— Не хотите ли побаловаться? — предложилъ онъ ей любезно, поднимая надъ спинкой скамьи горсть крупныхъ каленыхъ орѣховъ.

— Благодарствуйте. Зубы берегу! — сказала молодая бабенка и засмѣялась, показавъ два ряда своихъ бѣлыхъ зубовъ.

— Точно-съ и есть, что беречь, — согласился парень и, смѣясь, осклабилъ свои не менѣе бѣлые и ровные зубы. — Съ такими зубами хоть отъ кого отгрызетесь, а это по нынѣшнимъ временамъ первое дѣло.

— Отчего же по нынѣшнимъ? — засмѣялась богомолка, кокетничая.

— Да такъ ужъ. Прежде, говорятъ, по простотѣ и по совѣсти люди жили, а нынче, съ подвохомъ больше.

— Такъ что-жъ вы-то своихъ зубовъ не бережете? — пошутила Варвара.,

— Мы — особь-статья: мужчины, — пояснилъ онъ и прибавилъ, подмигнувъ глазомъ: — это про женское сословіе говорятъ: что имѣемъ не хранимъ, — потерявши, плачемъ.

— Ну, иная не очень-то къ слезамъ способна! — бойко возразила бабенка. — Слезами-то никого не разжалобишь, а только свои глаза выплачешь.

— Это точно-съ, а иныхъ очей ужъ такъ-то было бы жаль, если бы ихъ да выплакать.

— А и не лѣзете же вы въ карманъ за словомъ! — отпустила она ему любезный комплиментъ.

Онъ пояснилъ:

— По ярмаркамъ ѣздимъ, со всякими людьми нужно умѣть обращеніе имѣть.

— Это точно, большой авантажъ для человѣка, если онъ много людей видѣлъ, — проговорила она.

Въ вагонъ вошелъ кондукторъ и громко произнесъ на ходу: «Чистополье, пятнадцать минутъ остановки».

— Ты что же заспался? — началъ онъ расталкивать кого-то. — Тебѣ куда? Проспишь, а потомъ жалобиться станешь. Эхъ, народецъ!

И, для порядка, съ шумомъ поднялъ чуть ли не въ десятый разъ раму у открытаго, не по положенію, окна съ подвѣтреной стороны, ворча отъ скуки на производящихъ безпорядокъ пассажировъ.

— Ахъ, заболталась я съ вами! — воскликнула Варвара, услыхавъ возгласъ кондуктора. — Намъ вѣдь тутъ слѣзать.

— И мы сюда же ѣдемъ, — проговорилъ молодой торговецъ.

Она завозилась около багажа, разбудивъ Зимину.

— Разсѣлись тутъ! Подвиньтесь. Видите, что чужія вещи лежатъ! — грубо заговорила она, толкая старушонку и вытаскивая изъ-подъ скамьи вещи.

— Гдѣ изволите-съ проживать? — спросилъ ее, слегка наклонившись, молодой любезникъ.

— Около вѣтра въ полѣ, — со смѣхомъ отвѣтила она, вскинувъ на него лукавые глаза.

Ея здоровое, не тронутое ни единой морщинкой, лицо теперь слегка заблестѣло отъ выступившаго на немъ пота и было залито яркимъ румянцемъ до корней волосъ.

— Такъ и запишемъ! — проговорилъ онъ, подмигивая глазами.

— Смотрите, не затеряйте адреса-то, — пошутила она на ходу.

— Что-жъ, можетъ, этотъ самый вѣтеръ-то и надуетъ насъ въ ту сторону, гдѣ проживать изволите, — отвѣтилъ онъ, тоже смѣясь. — Наше вамъ нижайшее. — До скораго!

Она уже не слушала его. Всѣ стали выходить изъ вагона. Въ дверяхъ было тѣсно. Варварѣ надо было тащить багажъ и въ то же время оберегать Зимину, едва державшуюся на ногахъ. Кто-то, весь нагруженный мѣшками, съ топоромъ за поясомъ и пилой въ рукахъ, перъ прямо на народъ…

II.

На землю спускались мглистыя сумерки осенняго вечера, когда Софью Дмитріевну Зимину ввели въ маленькую комнатку, отведенную ей въ страннопріимномъ деревянномъ флигелѣ при женскомъ чистопольскомъ монастырѣ. Ввела ее въ эту комнату монахиня съ угловатыми манерами, съ зоркими проницательными глазами, имѣвшими способность въ одну минуту высмотрѣть все, что нужно, и тотчасъ же смиренно опускавшимися внизъ. Костистая, сухая, широколицая, съ грубою кожею, напоминавшею больше выростокъ, чѣмъ человѣческое тѣло, она походила скорѣе на мужчину, чѣмъ на женщину, и даже ея голосъ, какъ она ни старалась смягчать его, звучалъ басоватыми мужскими нотами. Глядя на нее, въ ней сразу можно было угадать бывшую «мужичку». Это была сестра Дороѳея, бывшая крѣпостная горничная матушки Серафимы, пережившая тѣ времена, когда провинившимся дворовымъ дѣвкамъ обрѣзали косы и даже не стѣснялись поркою, а теперь — «въ родѣ какъ адъютантъ изъ лазутчиковъ, она при матушкѣ Серафимѣ», недружелюбно говорила про нее Зиминой Варвара, разсказывая о монастырскихъ порядкахъ и людяхъ.

— Самоварчикъ, можетъ-быть, съ дорожки потребуете, — предложила она вкрадчиво Софьѣ Дмитріевнѣ, помогая ей снять верхнюю одежду и вскидывая на нее свои всевидящіе и всеподмѣчающіе глаза. — У насъ это мигомъ. На кухнѣ всегда самовары грѣются. Страннаго человѣка тоже и пріютить, и обогрѣть надо.

— Благодарю васъ, матушка, — отвѣтила усталымъ голосомъ Зимина. — Я лучше лягу и отдохну. Измаялась дорогой.

— Христосъ съ вами, Христосъ съ вами, отдохните! — проговорила Дороѳея, опять незамѣтно вскидывая на нее глазами, и въ ея головѣ мелькнула мысль: «краше въ гробъ кладутъ». — А матушка игуменея васъ завтречка приметъ. Теперь отдыхать изволитъ. Тоже заботъ и хлопотъ полонъ ротъ у матушки игуменеи. За всѣмъ свой глазъ нуженъ.

И, понижая тонъ, она сдѣлала извѣтъ на покойную настоятельницу монастыря.

— Приняла-то матушка Серафима все въ запущеніи. Покойная-то матушка игуменея слѣпа была и характеромъ слаба, запустила многое. А люди этимъ пользуются по бѣсовскому наущенію. Бѣсъ-то и въ міру силенъ, а здѣсь еще больше старается…

Зимина устало повторила, что она не будетъ пить чаю, желая избавиться отъ матери Дороѳеи, которую она уже не любила и даже опасалась, еще и не зная.

— Отдохнуть мнѣ надо! — сказала она.

Мать Дороѳея заторопилась прибрать къ сторонѣ салопъ, платокъ и шляпку Зиминой, повѣсивъ всѣ эти вещи на большіе гвозди, вбитые въ стѣну, и, бросивъ испытующій взглядъ на багажъ пріѣзжей женщины, — какъ бы желая разгадать, что можетъ заключаться въ этихъ маленькихъ чемоданѣ и саквояжѣ, — слащаво повторила:

— Отдохните, отдохните съ Богомъ! Тутъ у насъ воздухъ вольный, всѣ болѣсти какъ рукой сниметъ. Тѣлу исцѣленіе, душѣ спасеніе…

Она вышла, стараясь не стучать грубой обувью и тяжелыми ногами.

Софья Дмитріевна осталась одна и широко вздохнула усталой грудью. Давно ей не приходилось быть одной, почти съ самой смерти ея мужа. Сначала, когда онъ умеръ, она даже боялась оставаться безъ людей. Какъ останется, бывало, она одна, такъ тотчасъ же ей снится и наяву, и во время сна та страшная ночь, когда онъ кашлялъ, хрипѣлъ, бился и, наконецъ, затихъ: «Проклятая, проклятая, это я его задушила!» И тотчасъ же, при этомъ воспоминаніи, съ нею начиналась истерика. Никто не зналъ причины этихъ припадковъ и всѣ утѣшали ее, ухаживали за ней. Тетка покойнаго ея мужа, Марья Ивановна Шустова, — этотъ циникъ въ юбкѣ, — старалась доказать ей, что потеря нелюбимаго мужа скорѣе счастіе, чѣмъ бѣда, что при молодости и деньгахъ вдова всегда найдетъ себѣ новаго мужа. Варварушка, приглашенная ходить потомъ, во время болѣзни, за больною Зиминой, говорила почти то же, съ тою только разницею, что, по ея мнѣнію, если женщина свободна да при деньгахъ, то ей и вовсе не слѣдуетъ себя «обвязывать», что можно и безъ всякаго мужа хорошо пожить. Старикъ-священникъ, отецъ Іона, бывшій духовникомъ покойнаго Зимина, совѣтовалъ Зиминой молиться, съѣздить къ угодникамъ Божіимъ на поклоненіе, такъ какъ только они даютъ болѣзнямъ исцѣленіе и печалямъ утоленіе. Ходившая за больною Варварушка рѣчей отца Іоны не оспаривала; потому что и сама она ничего, послѣ ѣды, не любила такъ сильно, какъ странствовать изъ мѣста въ мѣсто при извѣстныхъ удобствахъ и комфортѣ, и предложила Софьѣ Дмитріевнѣ свои услуги проводить ее и въ Кіевъ, и въ Воронежъ. Вотъ и объѣздила она, Зимина, святыя мѣста, вездѣ молилась, вездѣ служила панихиды за упокоеніе души усопшаго раба Божія Леонида, а въ ея душѣ все нѣтъ желаннаго покоя. Не за его душу надо было молиться, а за ея грѣшную, окаянную душу! Онъ былъ святымъ человѣкомъ въ сравненіи съ ней. Она — окаянная убійца! Никакихъ совѣтовъ не давали бы ей люди, если бы знали, что она сдѣлала, а просто отдали бы ее въ руки судей, и сослали бы тѣ ее на каторгу. Можетъ-быть, тамъ ей даже легче бы стало; наказаніемъ грѣхъ искупился бы. А онъ-то, мужъ-то ея, развѣ ожилъ бы отъ этого? Убійцу какъ ни суди, куда ни ссылай — все онъ будетъ убійцей и передъ людьми, и передъ Богомъ…

Она присѣла на жесткій стулъ у окна и стала безцѣльно смотрѣть на монастырскій дворъ. Онъ весь былъ полонъ досокъ, бревенъ, кирпичей и булыжника. Сразу было видно, что здѣсь все перестраивается, передѣлывается, обновляется. «Матушка Серафима — строительница», вспомнились Зиминой слова Варвары. Что это за женщина, къ которой совѣтовали ей заѣхать и отецъ Іона, и Варвара, разсказывавшая съ восторгомъ, какъ умѣетъ матушка Серафима всякаго разговорить? Да развѣ ее-то, Софью Дмитріевну, можно разговорить? Она даже и не скажетъ матушкѣ Серафимѣ своего горя, тяготы своей душевной — умретъ, а не скажетъ. Мужа придушила! И за что придушила? Ей вспомнилось все прежнее. Почти дѣвочкой осталась она послѣ смерти своей полусумасшедшей бабки-генеральши, не хотѣвшей признавать освобожденія крестьянъ и разсердившейся за эту эмансипацію на весь. міръ. На улицу ее вышвырнули тогда родственники въ одномъ платьѣ и Богъ-вѣсть, что было бы съ ней, если бы ее не пріютилъ у себя онъ, ея покойный мужъ, содержавшій гласную кассу ссудъ. Онъ тогда былъ уже и не особенно молодъ, и чахоткой страдалъ, но какъ онъ ее полюбилъ! — тиранилъ, терзалъ своей любовью, то чуть не убивая ее отъ ревности, то валяясь у нея въ ногахъ съ просьбами о прощеніи. А она? Глупа она была тогда, какъ вполнѣ неопытный ребенокъ: не понимала, что это-то и есть настоящая любовь. И измѣнила она ему, прельстившись смазливымъ личикомъ перваго встрѣчнаго офицерика, приходившаго къ нимъ въ кассу закладывать вещи и отъ скуки заигрывавшаго съ ней. Какихъ страховъ натерпѣлась она, назначая свиданія своему возлюбленному! И чѣмъ за все это онъ, губитель, отплатилъ ей? Фальшивые векселя ради него она выдавала; сама терзалась ревностью, чувствуя, что онъ ей измѣняетъ; задушила своими руками уже умиравшаго мужа, чтобы спасти себя и своего губителя отъ скамьи подсудимыхъ, чтобы заставить этого губителя жениться на ней, и въ ту минуту, когда былъ совершенъ уже смертный грѣхъ, она узнала, что тотъ, обольститель ея — душегубъ, злодѣй — женится на другой.

— На немъ грѣхъ мой, на немъ, проклятомъ! — мрачно прошептала она. — О, вотъ кому сказала бы, что я, я вотъ этими руками придушила мужа изъ-за него, проклятаго! Пусть бы терзался, какъ я терзаюсь!..

Ея глаза устремились тупо въ пространство.

Черезъ дворъ проходили то въ ту, то въ другую сторону фигуры монахинь. Однѣ шли плавной, чинной поступью совершенно спокойныхъ и безмятежныхъ людей, которымъ какъ будто не о чемъ было думать, некуда было спѣшить, нечѣмъ было волноваться; другія шагали твердо и быстро, размахивая руками, какъ дѣловитые чернорабочіе люди, спѣшащіе исполнить возложенный на нихъ тяжелый трудъ и поглощенные всецѣло мыслью объ этомъ трудѣ. Никогда ей, Зиминой, не походить ни на тѣхъ, ни на другихъ — ни дойти до этой безмятежности, ни окунуться съ головой до самозабвенія въ черный трудъ. Но отчего же? Можетъ-бытъ, матушка Серафима совершитъ чудо, «разговоритъ» ее; вѣдь и другія женщины поступали сюда не отъ радости, имѣли свои печали, свои грѣхи?

— Грѣхи, грѣхи! — почти вслухъ сказала она, стиснувъ мрачно зубы. — Какіе у нихъ грѣхи передъ моимъ грѣхомъ! Онѣ про свои грѣхи говорить могутъ, а я…

Она пугливо оглядѣлась, точно боясь, что кто-нибудь можетъ подслушать ее. Въ комнатѣ уже было совсѣмъ темно, и только свѣтъ теплившейся лампады разливалъ въ переднемъ углу слабый ровный свѣтъ. Зимина устремила глаза на образъ, висѣвшій въ углу. Это было изображеніе Богоматери съ Предвѣчнымъ Младенцемъ на рукахъ. Живопись была очень тонкая, нѣсколько зализанная, блестѣвшая новымъ лакомъ. Лица Богоматери и Младенца Іисуса, ихъ одѣянія, все это не напоминало обыкновенныхъ образовъ и скорѣе походило на картину свѣтскаго содержанія, чѣмъ на образъ. «Это, вѣрно, здѣсь въ школѣ дѣлано», — подумала Зимина, вспомнивъ, что Варвара говорила ей о стремленіи матушки Серафимы обучить нѣкоторыхъ молоденькихъ послушницъ живописи. «Да, должно быть, что здѣсь дѣлано, а то такъ не рисуютъ образовъ», — продолжала думать Зимина. «Матушка Серафима любитъ, чтобы все покрасивѣе было», — вспомнила она слова Варварушки. «Недаромъ даже при дворѣ она бывала въ ранней молодости», — продолжала думать Софья Дмитріевна, «Какъ же она въ монахини попала? Зачѣмъ? Тоже грѣхъ какой-нибудь былъ? Можетъ-быть, потому-то она и умѣетъ разговаривать людей, подкрѣплять ихъ? Какъ-то она приметъ ее, Зимину?» Она начала представлять въ своемъ воображеніи фигуру матушки Серафимы, ея пріемъ…

— Ахъ ты, Господи Боже мой, да вы и не ложились, кажись! — послышалось восклицаніе матери Дороѳеи, прикоснувшейся рукой въ плечу Зиминой. — А ужъ я подумала, не приключилось ли что съ вами. Стучала, стучала въ двери, а отъ васъ ни гласа, ни послушанія…

Зимина съ трудомъ подняла голову и осмотрѣлась кругомъ мутными глазами: на дворѣ уже стоялъ бѣлый день. Она проспала всю ночь сидя, опустивъ голову на руки, положенныя на подоконникъ. Когда она припала лицомъ на руки, долго ли находилась въ этомъ положеніи — она сама не знала. Должно-быть, однако, что такъ проведена была вся ночь, такъ какъ ея тѣло отъ неловкаго положенія было какъ бы изломаннымъ, а на малокровномъ лицѣ, на щекѣ и на лбу врѣзались глубоко отпечатки отъ складокъ рукава правой руки, на которой она проспала ночь; по этой рукѣ бѣгали теперь мурашки и ее слегка покалывало, какъ иголками.

— Оправьтесь, напейтесь чайку да и къ матушкѣ игуменеи идти надо, — сказала мать Дороѳея. — Вонъ она уже на постройкахъ ходитъ.

Софья Дмитріевна полусознательно взглянула въ окно на дворъ и какъ бы замерла, жадно вглядываясь въ ту женщину, отъ которой она ждала облегченія въ своихъ печаляхъ. На дворѣ, среди строеній, слегка подобравъ одной рукою подолъ платья, проходила высокая и все еще стройная, несмотря на начинавшуюся полноту, женщина. За нею шелъ безъ шапки какой-то мужикъ или купецъ, должно-быть, подрядчикъ, указывавшій ей не оканчиваемое строеніе. Смотря на нее, можно было сразу сказать, что она сумѣла бы носить всякую одежду, даже менѣе красивую, чѣмъ ея черный и длинный монашескій костюмъ. Каждая складка ловко и живописно лежала на ея величавой фигурѣ, а манера приподнимать слегка длинную рясу обличала привычку граціозно приподнимать длинные трены модныхъ платьевъ и придворныхъ шлейфовъ. Величавость и горделивость ея фигуры, ея осанки, ея поступи еще сильнѣе оттѣнялись тѣмъ видимымъ подобострастіемъ, съ какимъ относились къ ней окружающіе: мужики торопливо снимали шапки при видѣ ея, встрѣчавшіяся монахини и послушницы кланялись ей чуть не до земли. Софью Дмитріевну, никогда не отличавшуюся особенною смѣлостью, теперь охватила невыразимая робость при видѣ этой женщины и въ душѣ вдругъ проснулось желаніе уѣхать, скорѣе уѣхать, даже не повидавшись съ нею. И чего ей видѣться съ нею? Развѣ она можетъ ей-то помочь? Развѣ она можетъ разговорить ее, когда сами святые угодники не облегчили ея окаянной души? Но отступать было поздно, отступленіе могло вызвать разные толки, подозрѣніи; надо было перенести это свиданіе, каково бы оно ни было.

Зимина стала торопливо умывать лицо и руки, пригладила кое-какъ свои сухіе волосы, привела, насколько было возможно, въ порядокъ свой туалетъ.