Духоборцы

ДУХОБОРЦЫ

(Исторический очерк).

По кривой дороге вперед не видать.

Послов.

Духоборцев обыкновенно стараются представить как секту с весьма высоким уровнем рационализма и с особенным преобладанием в учении и жизни «социального элемента». «Духоборчество, говорят, требовало от своих последователей высокого уровня нравственных чувств, а также и недюжинного ума, а потому и не могло быстро распространяться… Духоборцы заняты больше общинноустроительною деятельностью, нежели борьбой с установившимися порядками. Они стремятся создать свою общину по типу, который считают справедливым и разумным… Построивши свои общественные отношения на глубоком уважении к личности, а, следовательно, и на полном равенстве всех людей, духоборцы стараются внести те же принципы в свои отношения к другим, ко всему народу и к государству» 1). Интересно проверить эти пышные аттестации, пересмотреть материал, из которого сделаны, столь категорически, «бьющие в нос» выводы. Секта духоборцев действительно так глубоко поучительна по своей исторической судьбе, по своим нравственным принципам, а сведений о ней распространено в публике так мало, что, даже если бы оказалось, что она вовсе не может быть аттестована так, как мы видели выше, то, все-таки, она своего интереса вовсе еще тем самым не теряет. Изучение этой секты с настоятельностью

1) Юзов: «Староверы и дух христиан». стр. 127, 142. Ср. Щапова в Деле 1867 г., № 10.

139

ставит пред исследователем вопросы о «социальном элементе» и «рационализме» в нашем расколе и сектантстве, — вопросы нерешенные, если не считать разных голословных утверждений, которых, правда, было-таки довольно. Особенно в виду-то этих утверждений и позволительно спросить и серьезно проверить, насколько широки социальные планы и задачи, как глубоко идет сектантский рационализм?

Название «рационалистических» давно усвоено некоторым нашим сектам и в том числе секте духоборцев, а, между тем, неизвестно, какой смысл придают этой кличке. Есть рационализм и рационализм. Понимаем ли мы рационализм, как особую склонность ума рассуждать на «достаточном основании», объяснять явления естественными причинамн, а не сверх-естественным вмешательством, в религии отдавать преобладающее значение морали пред догматикой 1), или мы крестим именем рационализма ряд отрывочных, бессвязных положений, имеющих, правда, на первый взгляд некоторый рационалистический оттенок, на самом же деле основанных или на данных грубой, неустойчивой эмпирии, случайной, непроверенной, неочищенной методическим размышлением, сплывающей, как «вешняя вода», пред парой даже софистических силогизмов? Но такой «рационализм» можно везде и всюду отыскать, только из его наличности следует ли что-нибудь? В XII в. галицкий князь Владимирко говорил: «в наше время чудес не бывает». Когда его упрекали в нарушении крестного целования и грозили, что крест его накажет, он с насмешкою сказал, пренебрежительно указывая на крест: «сей ли крестец малый?!» Можно всячески объяснять этот факт: можно, напр., искать его разгадки в исключительных способностях Владимирка, в его гении, опередившем, мол, века и века, но в связи с общими умственными привычками эпохи и вернее, и проще видеть в этом вольнодумстве только грубое, легкомысленное невежество дикаря. Владимирко презирает «крестец малый», а будь-ка «крестец-то» покрупнее, такой, что своим падением мог бы раздавиить нахала, так и презрение как раз сменилось бы суеверным страхом, и, вероятно, в действительности Владимирко был ничуть не меньше суеверен, чем все его современники: также приходил в ужас от

1) Лекки: «Ист. рационализма в Евр.», т. I, passim.

140

«Гоха», «окомича» «ухозвона», верил в леших, водяных и оборотней, в чудодейственную силу заговоров от стрелы и меча. Поговорите с современным молоканином и вы готовы будете через 10 минут признать в нем зародыши рационалистического духа. Однако, не торопитесь с выводами. Завтра вы узнаете, что ваш собеседник, оставив свой рационализм в стороне, отправился разыскивать клад в сопровождении знахаря и проделал при этой оказии под руководством доки весь суеверный ритуал, исстари условленный для кладоискателей, не желающих трудиться по пусту 1).

Из молоканских, духоборческих etc. религиозных воззрений, разумеется, при добром желании можно сделать очень красивую «систему», которая будет казаться рационалистической. Так это обыкновенно и делается, причем авторы забывают обыкновенно прибавлять, что это они расположили отрывочные, бессвязные мысли и положения в более или менее стройном порядке, опустив то, что не допускал самый склад их ума, исказив все сектантсткое учение в его девственной органической свежести на «прокустовом ложе» своей логики. Бессознательно мы сами вносим в данный материал привычки своей собственной мысли и потом очаровываемся сектантским рационализмом! Но в том-то и дело, что рационализм этот наш (да и то часто невысокой пробы, коли взглянуть на него повнимательнее).

От правильной постановки и надлежащего выяснения вопроса о качественном и количественном содержании рационализма в массовом умонастроении и в сектах, служащих выразителями этого настроения, сполна зависит и правильность постановки и решения вопроса о роли и значении «социального элемента» в наших «общинноустроительных» сектах. В статье о Странниках я на самой выразительной секте старался показать, как мало в ее учении и жизни политического протеста, на который усиленно указывают иные исследователи. Теперь, боюсь, мне опять придется доказывать, что «социального элемента» в наших сектах так же мало, как и рационализма, как и политического протеста, и политических идеалов

Само собой разумеется, что несколько верующих, собравшихся вместе под влиянием единой идеи, особенно идеи столь

1) «Саратов. Сборн.» 1881 г., т. I, стр. 116.

141

широкой по захвату, как религиозная идея, стремящаяся регулировать все отношения человека к человеку, обществу и вселенной, — эти несколько человек непременно окажутся в той или иной степени прикосновенными к «социальному элементу». Всякая церковь представляет религиозное общество, объединенное организованной иерархией, преследующее некоторые общие (стало быть, социальные) цели. Но, разумеется, когда говорят о «социальном элементе», то вовсе не в том смысле и, главное, не в том объеме, в каком он существует в каком бы то ни было религиозном обществе. Среди разноголосицы современных научных определений общества 1) нельзя не отметить вполне резонное определение церкви, скорее как «культурной группы», чем как общества, так как связь членов церкви, связь психического взаимнодействия, еще не может быть названа социальною связью. Последнею же является только кооперация, известная система экономических отношений, охраняемая собственной политической организацией 2). Разумеется, реформы в области кооперации и требования реформ здесь, по всей справедливости, должны быть названы социальными, общинноустроительными. На наличность таких именно требований и попыток общинноустроительного свойства и указывают у наших сектантов. Но, ведь, социальные планы и задачи, основаные на таких глубоких и разносторонних предварительных исследованиях, предполагают позади себя такую массу предшествовавшей культурной работы, такое широкое развитие рационализма во всех областях мысли, что даже a priori трудно допустить, чтобы хоть нечто подобное, хоть в наименьшей мере проявилось у нас среди народных масс. Откуда? С чего? «По щучьему веленыо, по Емелину прошенью»? Положим, мы — давно известно — народ особенный, такой, что «без науки все науки прошел»! Положим, чего нельзя свалить на «народный гений»! Но и за всем тем без предварительной работы критической мысли над вопросами о свободе воли, о происхождении и причинах богатства и бедности, о происхождении и формах человеческих обществ, о законах их развития etc, etc. невозможно дойти до сознательной постановки общинноустроительных правил. «Широкое творчество социальных форм» не может явиться ex nihilo.

1) Кариев: «Основные вопросы философии ист.», т. II, стр. 25—32.

2) Спенсер: «Развитие политич. учреждений.», стр. 17—18 и др.

142

Наличности общинноустроительных попыток я не отрицаю, однако, в иных наших сектах, как и в других, сходных с ними, появлявшихся на громадной исторической сцене. Все дело только в том, чтобы определить их истинный смысл и значение. Кооперация, объединяющая только людей общественной связью, может быть и бессознательной, и сознательной. Когда нам говорят о «широком творчестве новых социальных форм» среди новейшего сектантства, когда мы слышим, что «духоборцы заняты больше общинноустронтельною деятельностью и стремятся создать свою общину по типу, который считают справедливым и разумным», то мы в праве думать, особенно при наличности «критического анализа» и «рационализма», что это творчество сознательно. Да на сознательности настаивают и люди, рекомендующие сектантство с точки зрения «преобладания в нем экономической стороны пред религиозной». Но это заблуждение. Г. Юзов не показал форм того типа общины, который духоборцы считают справедливым и разумным. Г. Федосеевец, настаивающий на «широком творчестве новых форм» у сектантов, однако, не показал обращиков этого творчества хотя бы у «штундистов», о которых он писал 1). В «программе» же, выше цитированной, в качестве обращиков «творчества» он отмечал такие формы, как «помочь», «артель», т. е. то только, что русский народ "сотворил неизвестно еще в какую далекую пору.

«Не только и света в сектантском окне», что «рационализм», да «социальный элемент». Ежели мы и ограничим эти стороны и отведем им только очень и очень скромную роль, то из этого еще вовсе не будет следовать, что расколом и сектантством заниматься не стоит. Нет, очень стоит. Все-таки, это явления огромной важности и поучительности не только для российской истории, но и вообще для истории культурных групп, их влияния на общественно-психологическое развитие человечества. Вопросы общественной психологии получают в виде раскола и сектантства богатый материал дла разработки, особенно драгоценный тем, что это у нас материал живой, еще развивающийся в своеобразных условиях нашей обширной родной равнины.

1) Дело 1883 г., №№ 1-2.

143

I.

Почва и начало секты; ее первые распространители и организаторы.

Стремление к оcвобождению личности в религиозных учениях проявляется в двух видах. Одно направление отрицает все телесное, убивает плоть, считая ее злом, путами, навязанными дьяволом для ослабления и развращения высшей, духовной природы человека. Возвьшение, освобождение духа от мелочей жизненной обстановки, удаление из мира борьбы за житейские интересы, освобождение от всяких связей родственных, общественных, вообще от всех традиционных уз, — вот главное требование этого направления. Представителями его являются аскетические секты. Во втором направлении дуализм между духовной и материальной стороною человека не теоретизируется так резко и последовательно, хотя и проскальзывает в виде исходного пункта, а потом и в самом развитии доктрины в отдельных, ничем с целым не связанных, противоречивых положениях. Нет признания роковой, неизбежной и неисправимой греховности человеческой природы, как в аскетизме, нет пессимистической скорби над невозможностью не только полного нравственного перерождения и очищения, но даже и хоть сколько-нибудь заметного улучшения свойств человеческой личности. Допускается, напротив, что победа над злом в человеке возможна в полной мере и в этом мире, потому что в каждом человеке есть искра Божества, которую только надо ему сознательно ощутить в себе. Как только такое ощущение воспринято, как только человек убедился после практики известного ряда духовных упражнений в присутствии в себе Бога, так все счеты со злом покончены, антогонизм духа и материи уничтожен. Все внешние указания авторитета: обычая, предания, власти становятся необязательными, потому что они годятся только, как признают, напр., духоборцы, для «умов непросвещенных» сознанием присутствия в себе Божества. Напротив, все движения и побуждения человеческого существа, человеческой личностн обязательны, потому что они представляют внушение Божественного духа, живущего в человеке. Что бы человек

144

ни делал в пользу своего тела, своей материальной субстанции, — все это, как сделанное по внушению «духа», не может быть плохим и греховным, а должно быть, напротив, признано святым и праведным. Это направление — мистическое.

Аскетическое направление ищет нравственного удовлетворения в самоотрицании личности, так как только этим путем, этим отрицанием, прежде всего, себя, своих удобств, своих стремлений личность находит возможным отрицать и притязания на нее общества, стада, ее давящего. Аскетизм отрицает личность не во имя общества, от которого личности приходится жутко, а во имя высшего существа, во имя Бога, его требований, пред которыми уже, конечно, должны замолкнуть все другие людские притязания и требования. Второе, мистическое направление, идет прямее: оно обоготворяет личность, признает святыми, Богом внушенными все позывы к счастью, все жизвенные свои стремления и отрицает притязания на свою личность общественного порядка на том основании, что личности, осуществляющие общественный порядок, не просветлены Божеством. И то, и другое направления идут к одной цели — освобождению личности от гнета стада, отрицанию прав этого стада на личность. В развитии своих воззрений оба направления идут из признания принципа — равенства всех людей. Но это только первый шаг. Второй же в корне уничтожает принцип. «Все мы равно немощны и грешны, — смиренно начинает аскет, — но вы во зле и служите злу потому, что не знаете, что оно зло. Я тоже немощен и грешен, как и вы; но я то и дело терзаю свои греховные струпья, то и дело мучаюсь во имя Божие такими срашными муками, каких вы никогда не узнаете. Оставьте же меня в покое. Во мне святы только эти мои мучения и я не хочу прекращать их, работая с вами среди вашей мизерной действительности… Я избрал себе „благую часть“ и не хочу с ней расставаться!» Гордость аскета, все-таки, хоть чем-нибудь прикрыта. Чистый же мистик идет напрямик и тем прямее, тем резче его линии, чем он непосредственнее по натуре. "Все мы равны, все люди, все человеки, — это правда. Но вы во тьме ходите и свет не объял вас, а во мне действует Бог; как же вы хотите, чтоб между нами было что-нибудь общее, как вы смеете навязывать мне свою волю, не просветленную божественным духом? Зачем мне обуза закона, обы-

145

чая, традиции, когда я в себе ношу Высший Закон?! «Праведному закон не лежит».

Наши сектанты не сильные психологи и еще менее сильные мыслители. Оттого у них в учениях оба эти направления не выдеживаются последовательно: то в аскектизм вносятся такие поправки, как признание Никитою Семеновым возможности победить страсти с годами, «когда юность прострекает» 1), то в учении духоборцев невзначай проскочит безнадежное признание греховности человеческой природы. Но за всем тем общий колорит направлений, все-таки, выдерживается и оба они могут быть намечены всегда безошибочно.

В истории религиозной и философской мысли само мистическое направление постоянно разбивается на два течения. Или Божество во всей полноте своего содержания существует вне человека и только отчасти в минуты особенного душевного состояния индивидуума воплощается в нем, или Божество существует постоянно и только в индивидууме и не существует вне его. В первом случае цель жизни мистика заключается в постоянном и все большем подготовлении себя к тесному соединению с Божеством, так чтоб, наконец, индивидуум растворялся в абсолютном, исчез в нем. Во втором случае — практический результат есть прямое и полное обоготворение личности 2). Первое течение ближе к аскетизму и иногда привходит в него, как добавочная, хотя и нелогическая, черта. Представителями этого течения можно считать наших прыгунов, хлыстов, скопцов. Ко второму же течению мистицизма мы должны отнести духоборцев: чисто мистическая в своей основе, в своих крайних выводах, эта секта выработала полный, целостный культ личности и замерла в этом культе.

На какой же почве вырасло и расцвело духоборчество?

Появилось оно в средине XVIII века, прежде всего, в Харьковской и Тамбовской губерниях. Если мы взглянем на бытовые условия в этом краю в XVIII веке, то увидим, что для мистических учений была богатая почва в преобладающем психологическом типе, задававшем здесь тон жизни, в преобладающем психическом настроении масс. Две эти губернии,

1) Русск. Мысль 1884 г., кн. 6, ст. о Странниках.

2) Гартман: «Философия бессознат.», пер. Козлова, I, 254—255.

146

громадные по пространству, но слабо населенные, были пограничными в XVIII веке, раздвигались и шли к юго-востоку по мере движения пограничной черты. Вот как правительство характеризовало состояние Новослободской (Харьковской) губернии до 1762 г.: «Мы нашли народ сей внутренними распрями обеспокоен и под видом военной службы лишними и часто беззаконными поборами отягощен. Правосудие в нем было таково, что сильный и богатый удручал слабого и безгласного» 1). То же самое можно было слово в слово сказать и о Тамбовском намесничестве в ту эпоху. Пустые места пограничной черты, все дальше отодвигавшейся в глубь степей, к кочевникам, заселялись обыкновенно слободами служилых людей и крестьян, перегонявшихся принудительно из гуще населенных, более близких к центрам, местностей. Недовольные такими переселениями, сплошь и рядом, не справившись с трудностями колонизационной, оседлой работы в виду постоянных опасностей из степей, в виду невыносимых претензий бесконтрольного пограничного начальства, предпочитали, раз уж сдвинуты с насиженного пепелища, брести дальше с отведенных насильно мест, отказываться от всякой оседлости и жить на положении «вольной птицы» на степном раздольи с постоянной опасностью, правда, голодной или насильственной смерти, но за то, по крайней мере, на всей своей воле, как Бог на душу положит. Сюда же на окраины в колонизационных целях, между прочим, ссылали преступников после наказания, и, кроме того, так как переселяемого по неволе люда, все-таки, далеко не доставало даже для редкого заселения обширного края, то селиться здесь на льготных условиях приглашали разных «охочих» людей. Тамбовская губерния и за всем тем своими особенными удобствами привлекала всех недовольных установившимися порядками жизни, всех бежавших от законных и беззаконных кар и притязаний, привлекала глухой лесистой полосой, тянувшейся по северной стороне края. Сюда бежали скрываться и из безлесной сравнительно Великороссии, и с юга из украинских степей. В этом надежном приюте и вообще на безлюдных пространствах окраины сталкивалась, таким образом, масса людей «без определенного образа жизни», которым хотелось устроиться «без власти, без закона». При-

1) Пол. Собр. Зак., т. XVIII, № 13,039.

147

бавьте еще ко всем этим людям дезертиров, бежавших из полков во время азовских походов, когда Тамбовская губерния была сборным пунктом войск, а после во все время суровой солдатчины до начала даже прошлого царствования. В богатом крае быстро развивалось крепостное право и снова гнало «в бега» новые массы непокорных судьбе людей. На заводах то и дело бунтовали рабочие; отсюда шли волны разных «нескладных» и «развратных» слухов. Само правительство справедливо рассматривало Харьковскую и Тамбовскую окраины, как очаг всевозможных «превратных» толков и источник волнений. В цитированном мною выше указе слышится жалоба на то, что на окраинах даже и стремлениям правительства упорядочить тамошнюю жизнь туземцы дают «иной толк» и, являясь в Москву, стараются и здесь «всячески отводить людей от должного правительствам почтения и послушания» и т. п.

На этих окраинах надо было жить каждую минуту с оглядкой, особенно бродячему человеку, находящемуся в вечной войне со всеми, даже с своими товарищами по бродяжничеству. Тут ничто не спасет, кроме своей удали, силы, и сметки. Но за то раз человек благополучно выходит из опасностей и неделю, и месяц, и год, наконец, какая страшная самоуверенность разовьется в нем в конце, как привыкнет он играть с самыми опасными вещами, какое появится доверие к себе, к своим силам, какое вырастет горделивое и даже хвастливое чувство превосходства над людьми, находящимися в иных условиях, наделенных потому и менее резкими индивидуальными отличиями. В удаче постоянная пища чувству личности; в степи предел личной оригинальности ставит только мать-природа и понятно, как далек этот предел! В бродяжничестве, исполненном опасностей, утрачивается всякое чувство меры желаниям и порывам; тут бери у жизни все, что хочешь и можешь, не разбирая, хорошо ли, худо ли, лишь бы нравилось и в руки шло. Утрачиваются все сдерживающие и стесняющие личность путы обычая, традиций, власти. С разрывом общественных связей рушится и всякое уважение к ним: человек не хочет знать ни рода-племени, ни общины. Соединнясь в казацкий круг, он и тут старается ничем не поступиться в пользу товарищей. Равенство признается только перед общей бедой. В удаче, в счастливых похождениях — все вертит личные удаль, талан, сила. Деление

148

добычи идет не по общинному, «изравнению», а именно по силе, талану участников.

На первые-то пай клали 500 рублев,

На другой-то пай всю тысячу,

А на третий становили красную девицу…

…Золотая парча — по достоинствам,

Жемчуг — по молодечествам…

Бродячий люд, «удалые добрые молодцы» задавали тон жизни. Их подвиги передавались в песнях с восторженным удивлением, по ним снова воспроизводились в народном воображении могучие образы старинных богатырей, — какая богатая почва дла развития культа личности, для расцвета принципов антропоморфизма в самой грубой, наивной, идолопоклоннической форме!

И не один только бродячий человек, «удалой добрый молодец», обязывался условиями жизни к самодеятельности, к вере только в свои силы, в свой ум. Поселенцы, не бросавшие колонизационной работы, сидевшие на местах, были не более «безопасны», чем и добрые мододцы. И кочевник и свой бродяжник, и какая-нибудь «конная или пешая беда» каждую минуту могли заявиться, непрошенные, в гости и обобрать все, что можно унести, а остальное изломать, исковеркать, сжечь и пр. Требовалась, значит, та же оглядка, та же постоянная осторожность. Каждую минуту нужно было на все быть готовым. Бродяжник клал свой отпечаток и на психику мирного поселенца: этот последний растил в себе черты бродяжнического типа, сам старался не отстать от него. Мужик-поселенец разбойничал так же без разбора, как и удалой добрый молодец, лишь бы к рукам пришлось. «Многим тамбовским крестьянам разбойный промысел представлялся до такой степени соблазнительным, что деревенские обитатели внезапно решались на такие подвиги, которые были подстать только закоренелым разбойникам» 1).

Такая шизнь не могла, однако, идти без конца. Как бы человек ни озверинился, как бы он ни привык рубить людей, как капусту, чужие вещи считать своими, тем не менее, искра Божия, все-таки, остается.

1) Дубасов: «Очерки из ист. Тамб. края», вып. II, стр. 229—233.

149

…В их сердцах дремлет совесть;

Она проснется в черный день.

А этот «черный день» постоянно висит над головой «удалого молодца». То на досуге раздумье доведет его до тоски-кручинушки, то ряд неудач посыплется на его голову, то какая-нибудь примета смутит суеверное воображение, то зловещий сон приснится, вспомнится жалобный крик какой-нибудь жертвы и будет безотходно звучать в ушах. Сначала водка, гульба — единственное средство забыться среди тяжелой действительности, но и она удовлетворяет только до поры до времени, а неугомонный червяк — совесть точит да точит молодецкое сердце.

С молоду, пито много, граблено;

Под конец надо душу спасти,

говорит старинный ушкуйник Васька Буслаев. И это сознание греховности, необходимости спасти душу время от времени встает в душе непосредственного человека вдруг, живое и действенное, и заставляет радикально измеить образ жизни.

Вставают со сна все разбойники…

Тут все они с матушкой поздоровались,

Поздоровались и все расплакались,

Раздавали разграблено злато-серебро.

И все имение-богачество

По тем ли сиротам пР бедным,

По тем ли церквам по Божиим;

Сами пошли скитаться в разныя стороны.

Старец Корнилий рассказывает, что однажды в лесу на него набрела шайка разбойников в 35 человек. "Осмотревши в кошеле моем и видевши нужные мне книги и случившиеся тут повести о спасшихся разбойниках, а денег только 10 алтын, атаман велел мне читать книги. Читал я им всю ночь; атаман слушал внимательно и, наконец, прослезился, примолвив: «от сего дня престану я разбойничать, а ты, отче, ступай с миром и не бойся». И дал мне еще милостыню, примолвив: «блаженны вы есте» 1).

1) Максимов: «Рассказы из ист. старообр.», стр. 29—30.

150

Как бы удалой молодец ни грабил, ни бражничал, как бы он ни был в течение всей своей жизни равнодушен к спасению, но хоть при конце жизни потребность примирения с совестью, все-таки, неудержимо возникала в нем.

Ах, вы, братцы, мои товарищи!

Возьмите меня, братцы, за белы руки,

Поставьте меня, братцы, на резвы ноги,

Поведите меня в Божью церковь,

Причастите меня, братцы, исповедайте…

При наличности указанных нравственных запросов, разумеется, проповедь религиозных истин не могла не найти тем более ревностных последователей, чем больше «с молоду пито было, граблено». Проповедники же, говорившие от сердца, убежденные и искренние, являлись только из среды представителей разнообразных сект, которых на окраинах тоже было довольно. «С половины XVII в. Тамбовский край начинает обращать на себя внимание правительства (между прочим) и разнообразием и силою местного раскола и сект». Здесь «издавна было много хлыстов и скопцов» 1). Сюда на окраину бежали преследуемые в Москве последователи лекаря Тверитинова. Эти-то сектанты и пропагандировали здесь всего успешнее свои идеи. Причина понятна. Человек окраин нуждался в нравственном успокоении больше, чем кто-нибудь другой. Но, в то же время, ему и труднее было отстать от приобретенных на воле привычек сдерживать свои страстные порывы, обуздывать желания. И вот на выручку являлся мистик с реабилитацией личности, с проповедыо, которая как раз соответствовала преобладающему психологическому типу. Он говорил о людской греховности, но всегда обнадеживал людей полною возможностью спастись, очиститься от грехов, возродиться и за этим возрождением открывал такую перспективу, в которой слушатель видел весь свой тип целиком со всеми свойствами, которые у него есть и с которыми он не может расстаться. Он видел, что может не входить с собой в разлад, не терзаться собственной неисправимостью, потому что проповедник говорит ему: «прислушивайся к голосу жизни, говорящему в тебе; делай все,

1) Дубасов: „Очерки из ист. Тамб. края“, в. II, стр. 234.

151

что скажет этот голос, — все это праведно и свято». Разумеется, проповедник, прежде всего, корит слушателя злом, которое тот делает, не переставая. Разумеется, он, прежде всего, требует, чтобы слушатель не делал вреда ближнему. Но, ведь, и сам слушатель потому и беседует с проповедником, что совесть его замучила, что, наконец, ему жутко стало все вредить, да вредить он сам наперед согласен с проповедником, что пора перестать, что уж и без того «много пито было, граблено». Прекращение беспутной жизни для кающегося само собой разумеется; он с тем пришел к проповеднику, чтобы узнать, как «душу спасти». И он с радостью слышит, что нет незамолимых грехов, что спасенье и для него возможно и, притом, даже без насилования типа. Его не обязывают ни смиряться, ни лить вечные слезы, ни убивать плоть. Ему говорят то же, что уже шевелилось смутно в его сознании, из-за чего он вступил в войну с обществом; что человек не имеет никакого права над другим человеком, таким же, как и он, что человек — дело великое, что в нем самом, опозоренном преступлениями, есть частица Божества, которую надо только уметь найти, чтобы снова, но на этот раз уже безупречному, стать выше всех, стесняюших человеческую личность, традиций стада.

Таким образом, почвой, на которой развивалось духоборчество, надо признать и преобладавшее на окраинах психическое настроение масс, в особенности бродячих, недовольных, элементов, протестовавших во имя личности, боровшихся за ее развитие, за ее духовную и материальную свободу, и тот интеллектуальный запас, какой существовал здесь в лице представителей преимущественно мистических сект, давших основной материал для образования духоборческой доктрины.

Определить начало секты вообще невозможно. Нельзя в народной массе отыскать, кто первый сложил какую-нибудь песню, потому что ряд певцов, ее последовательно певших, кладет на ней такой сильный отпечаток своих индивидуальностей, что индивидуальность первого певца, давшего замысел и развитие песни, как и индивидуальности следующих «сказателей» становятся не отделимыми одна от другой, взаимно стираются; а из этих поправок и переделок, чем больше песня живет и переходит из уст в уста, выясняется, вместо того, общая индивидуальность народа. И свое имя около из-

152

вестного цикла песен в народной памяти оставляет не тот, кто больше трудился над их внутренней обработкой, над содержанием, а тот, кто лучше передавал их в пении, кто своей передачей сильнее воздействовал на массу чем собственно творцы песен, сказывавшие только тР, что думал и чувствовал сам народ, что съумел бы выразить так или иначе каждый отдельный представитель народа. То же — и в истории сект, возрастающих среди массы. Каждый первый распространитель секты назовет вам бывшего раньше его, учителя, который говорил то же, что и он, и не заметит притом, что он из речей учителя воспользовался, быть может, только какой-нибудь, у того — неважной, частностью, особенно-плодотворно поразившей его ум и вызвавшей совсем особую, оригинальную ассоциацию идей. Если вы будете следовать подобным указаниям и по ним искать первого творца данного цикла религиозных идей, то вам очень скоро придется столкнуться с целой массой разнообразных учений, часто взаимно-уничтожимых, во всяком случае лишенных между собою органической связи, родства. В уме непосредственном, только что переходящем от творчества в области воображения, где живой образ пластически запечатлевается и по необходимости выходит определенный резкими чертами в словесной передаче, — в уме, переходящем к творчеству отвлеченных идей, то, что он узнает в отвлеченной передаче, никогда не запечатлевается точно. Непривычный к отвлеченной работе, ум охватывает скорее отдаленный намек на идею, им услышанную, или вычнтанную, чем точный ее отпечаток, и сам перерабатывает этот намек в нечто целое и понятное, по своему крайнему разумению. Таким образом, одна и та же идея должна пройти большое количество отдельных, индивидуальных умов; чтобы выработаться в нечто такое общее, что могло бы уже усвоиться однообразно целою массой, или во всяком случае более или менее значительным количеством отдельных индивидуальностей. Так обыкновенно и бывает, что религиозная идея, прежде чем найдет такого выразителя, который сделает ее понятною целой толпе, довольно долго предварительно перерабатывается коллективным умом народа, в котором она зародилась. Как же тут сказать, кто дал первый толчек образованию зародыша? Откуда появился этот зародыш? Можно сказать только, чтР его питало, какие элементы почвы были

153

более или менее для него пригодны. Всевозможные споры — явилась ли данная религиозная идея органически из народной среды, или она привнесена в народ откуда-нибудь извне, — от квакеров, от Бэма и пр., — споры совершенно бесплодные. Явилась ли идея извне, со стороны, или изнутри народного духа — все равно: она, если только начала распространяться, прошла предварительно длинный и незаметный путь перерождения и уподобления в общем народном интеллекте и уж несомненно стала и должна рассматриваться идеей вполне оригинальной со всеми следами индивидуальности данного народа, среди которого распространяется. Г. Новицкий утверждает, напр., что идеи духоборцев заимствованы от квакеров, а, между тем, квакеры, посетившие поселения духоборцев на Молочных Водах в начале нынешнего столетия, пришли в ужас от духоборческой доктрины. И почему от квакеров? По внутреннему сродству идей? Но разве это сродство не могло явиться результатом одинаковости условий, при которых возникли и та, и другая секты? Потому что иностранец в Охочем был квакер? Но и то только догадка — по внутреннему сродству его идей с квакерскими, а, между тем, он мог быть и квакер, и последователь какого-нибудь немецкого мистика, узнавший учение этого мистика из десятых рук, или, наконец, просто собственным умом дойти до известной идеи при чтении Писания и пр., и пр.

Благодаря подобным произвольным соображениям о начале сект, обыкновенно чуть не каждый автор, пишущий о религиозных разномыслиях, определяет начало той секты, которую он исследует, по своему. О начале духоборческой секты мы имеем несколько мнений, предания и сообщения на этот счет, самих духоборцев темны и неопределенны и предположениям открывается, таким образом, широкий простор. «Было предание между самими духоборцами, что их секта первоначально образовалась в Тамбовской губернии и уже отсюда распространилась в других местах России и в Малороссии». Напротив, тамбовские духоборцы указывали на Малороссию, как на первый рассадник учения, ими принятого. Екатеринославские духоборцы в 1791 г. показывали, что их секта образовалась сначала в с. Никольском, Екатеринославского округа. Есть еще одно предание у духоборцев, что их вера происходит будто бы от трех вавилонских отроков Анании, Азарии и Мисаила, брошенных в

154

огненную пещь за их отказ поклониться образу Навуходоносора. Разумеется, это предание надо понимать в иносказательном смысле, как понимают и сами духоборцы, подразумевая при этом лиц, высказывавших сходные с их учением мнения и сожженных, как еретики 1). Наконец, одно из наиболее ранних показаний духоборцев говорит, что в Харьковской губернии в селении Охочем (ныне Змиевского уезда) около 1740—60 гг. появился какой-то иностранец, называвший себя прусским отставным унтер-офицером. Он долго жил в деревне, перекочевывал из дома в дом и пользовался среди крестьян большим уважением и доверием. Он мирил ссоры, давал советы на сходках, помогал в работах. Он-то и заронил здесь первые идеи своего учения. Основная мысль его учения заключалась в том, что в душе человека пребывает сам Бог и наставляет ее внутренним словом 2). Митрополит киевский Арсений неизвестно на каких основаниях называет этого иностранца «польским жидом и протестантским прозелитом» 3). Г. Новицкий полагает, опять-таки неизвестно на каком основании, что он был квакер. Но кто бы ни был иностранец: квакер ли, или «польский жид и протестанский прозелит», или просто русский беглый господский человек, дезертир из солдат (по другим сведениям), — все равно: с его полумифическим образом связана первая сколько-нибудь заметная, оставшаяся в памяти людской, попытка формулировать основную духоборческую идею. Не много людей, должно быть, убедил он, но с того времени в селе Охочем не переводятся духоборцы. Идея этого ли «польского жида», или кого другого, незаметно расходится по окраине и назревает, проявляясь мало-по-малу то в одном, то в другом месте. Почти в то же время, когда в Охочем появился полумифический унтер-офицер, в Екатеринославской губернии начинает распространять энергически духоборчество уже заведомо русский человек, крестьянин с. Никольского (Екатериносл. губ.) Силуап Колесников (1750—75 гг.), который и духоборцам памятен, как первый организатор секты, развивший доктрину, уже в общем смутно ходившую в массе, в определенной