Засорённые дороги (Шеллер-Михайлов) — ДО

Front matter

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ

СОЧИНЕНІЙ

А. К. ШЕЛЛЕРА-МИХАЙЛОВА.

II

— Маша! Костя! Бѣгите сюда, Ваня пріѣхалъ, нашъ Ваня пріѣхалъ! Здравствуй, душка! Постой, милочка, я донесу твой сакъ. У-у, какой онъ тяжелый! Дай мнѣ лучше подушку. Куда же ты идешь? Какой ты смѣшной, тамъ спальня Маши.

Такъ лепетала молоденькая черноволосая дѣвушка съ вздернутымъ носикомъ и съ загорѣлымъ лицомъ, выбѣжавшая изъ деревенскаго дома встрѣчать своего брата Ивана Ивановича Пащенко, пріѣхавшаго изъ Петербурга.

— Постой, постой, ты его совсѣмъ затормошила! — послышался неторопливый мужской басъ, и въ залу, куда вошли братъ и сестра, медленной, тяжелой походкой, заставляя полъ издавать жалобные звуки, вступилъ довольно полный мужчина, съ блестящимъ отъ жира гладкимъ лицомъ.

Его можно было бы назвать красивымъ, если бы полнѣйшее отсутствіе страсти на его лицѣ не вредило его красотѣ. Это былъ старшій братъ Ивана Ивановича, Константинъ. За нимъ шла его жена, женщина не толстая, не высокая, съ смѣтливыми и быстрыми глазами, съ безпокойными и юркими движеніями. Братья поздоровались.

— Чего вы хотите: чаю, кофею или молока? — спросила супруга старшаго брата, наскоро поздоровавшись съ пріѣзжимъ и заботливо усадивъ его въ другой комнатѣ на софу, гдѣ, по ея словамъ, было ловчѣе сидѣть, чѣмъ въ залѣ.

— Покуда я, право, ничего не хочу, — промолвилъ пріѣзжій.

— Ну, вотъ еще! Пожалуйста, не стѣсняйтесь.

— Я не стѣсняюсь, но…

— Ну, братъ, бухни лучше: чаю, кофею и молока! А такъ отъ нея не отдѣлаешься. Она не можетъ себѣ представить человѣка, не желающаго ничего изъ съѣстновки, какъ говорили у насъ въ морскомъ корпусѣ, — произнесъ съ одышкой старшій бралъ и вздохнулъ широкимъ вздохомъ, точно онъ пронесъ верстъ пять тяжелую ношу и радъ, что сбросилъ ее съ плечъ.

— Чаю, если васъ не затруднитъ, — улыбнулся пріѣзжій.

— О, ее ничего не затруднитъ по этой части, — ввернулъ Константинъ Ивановичъ.

— Онъ у меня всегда такой! — хладнокровно произнесла Марья Дмитріевна — такъ звали хозяйку — и вышла изъ комнаты хозяйничать.

— Ты, котикъ, теперь не студентъ? — спросила сестра, все время съ любопытствомъ разсматривая брата, какъ дѣти разсматриваютъ новую игрушку.

— Нѣтъ. А что?

— Такъ… Какой ты хорошенькій! Вотъ, если бы Аннета Зайцева не вышла замужъ, ты могъ бы на ней жениться.

— Такъ ты меня ужъ и женить собираешься?

— Да вѣдь ты же не будешь старымъ холостякомъ. Они такіе злые, брюзжатъ всегда… Душка, какъ я тебѣ рада! — внезапно перешла сестра къ новому восторгу и неожиданно поцѣловала руку у брата.

— Что съ тобой? — воскликнулъ онъ, краснѣя отъ этой ласки. И было отчего покраснѣть: у него, у вчерашняго студента, впервые цѣловала руку дѣвушка! — Какая ты экзальтированная, настоящая институтка. Это не годится.

— Ну, братъ, не взыщи, она и ко мнѣ на шею скачетъ, а мнѣ и самого себя тяжело таскать, — ввернулъ старшій братъ.

— Жаль, что ты въ деревнѣ живешь. Ты тутъ людей не видишь, не знаешь, какъ нужно жить и вести себя въ обществѣ.

— Поучи, братъ, ее, поучи. Нечего губки надувать, сударыня, — шутливо сказалъ толстякъ. — Она мнѣ всѣхъ деревенскихъ дѣвчонокъ зацѣловала. По ея, что ребенокъ — то душка! Разскажи-ка, какъ ты воевала съ одной душкой.

Сестра нахмурила черненькія брови и молчала.

— Что же, Катя? — спросилъ братъ Иванъ.

— Ха-ха-ха! — засмѣялся толстякъ. — Стыдится разсказывать. Она, видишь ли, хотѣла поцѣловать одну изъ душекъ, а та, какъ вцѣпится ей въ лицо, и ну ее царапать… Вотъ и по сю пору знаки есть…

Иванъ Ивановичъ разразился искреннимъ смѣхомъ, но поспѣшилъ смолкнуть, увидавъ, что сестра уже успѣла заплакать.

— Ну, полно, полно, — нѣжно заговорилъ онъ, наклонился поцѣловать ее и покраснѣлъ отъ этого поцѣлуя.

Онъ еще видѣлъ въ ней не сестру, а постороннюю дѣвушку и совѣстился. Незнаніе семейныхъ отношеній, неловкость обращенія съ сестрой, желаніе поучить ее, — все обличало въ немъ новичка въ жизни, вчерашняго члена холостой компаніи студентовъ, третьягодняшняго наставника дѣтей. Ему самому были немного смѣшны его первые шаги въ семейной жизни.

— Опять вы мою Катю разстроили, — вступилась супруга Константина Ивановича, торопливо появившись въ комнатѣ въ сопровожденіи лакея, горничной и казачка.

Они несли чай, кофе, молоко, булки, масло… Впрочемъ, что же пересчитывать всѣ съѣстные припасы, несомые ими, этакъ и до завтра не кончишь.

— Что, братъ, не говорилъ ли я тебѣ, что всего надобно было потребовать? Однимъ чаемъ отъ нея не отдѣлаешься, — засмѣялся весельчакъ.

— Вы его не слушайте, онъ самъ номеръ бы безъ ѣды, — совсѣмъ серьезно изрекла Марья Дмитріевна, хлопотливо заваривая чай, и вдругъ съ какимъ-то ужасомъ воскликнула: — Ахъ, что это они и не подумали, что вамъ переодѣться и умыться надо! Вотъ у васъ и тутъ, и тутъ, и тутъ пыль. Василій, Василій, отведи скорѣе барина въ ихъ комнату!.. Ахъ, Катя, хорошо ты хозяйничаешь, не знаешь, что людямъ освѣжиться съ дороги нужно. Ты только ласкаться рада.

Иванъ Ивановичъ повиновался и пошелъ за лакеемъ мыться и переодѣваться, не имѣя времени разсуждать, что для него дѣйствительно было нужнѣе съ дороги: ласки или умыванье? Съ этой минуты онъ могъ бы, не ошибаясь, сказать, что онъ поступилъ, какъ поступали всѣ другіе гости, подъ команду Марьи Дмитріевны во всемъ, что касалось ѣды, умыванья, порядка, времени прогулокъ, времени спанья, однимъ словомъ, всего того, что какъ-нибудь могло быть забрано въ свою власть хозяйкою. И надо сказать правду, какъ бы ни было непріятно свободолюбивымъ людямъ такое забираніе власти въ свои руки со стороны хозяйки, но они не могли сказать одного, что она распоряжается глупо, безсмысленно и несогласно съ требованіями гигіены. Нѣтъ! Она больше всего заботилась о чужомъ здоровьѣ. Она не позволила бы вамъ, ни за какія блага, гулять ночью во время сильной росы и спать до обѣда во время жара, не позволяла бы вамъ сидѣть на сквозномъ вѣтру, поѣсть послѣ ботвиньи творогу съ молокомъ и выкупаться тотчасъ послѣ обѣда. Вы могли бы кричать, что это насиліе, могли бы мучиться подъ ея гнетомъ и бѣжать отъ него, — но, убѣжавъ, наѣвшись на свободѣ ботвиньи и творогу, насидѣвшись на сквозномъ вѣтру, однимъ словомъ, натѣшивъ всячески свою волюшку русскую и захворавъ, вы стали бы со вздохомъ думать: «Ахъ, права была эта нестерпимая Марья Дмитріевна: только подчиняясь ея правиламъ, можно быть здоровымъ!..» Предположите, что ваше здоровье поправилось бы. Что же вы сдѣлали бы? Пошли бы къ Марьѣ Дмитріевнѣ ѣсть приготовляемый ею бульонъ для выздоравливающихъ? Нѣтъ! Держу пари, что вы скорѣе бы снова наѣлись ботвиньи и творогу, а ужъ къ Марьѣ Дмитріевнѣ не пошли бы. Люди очень любятъ свободу (хотя грошовую, къ сожалѣнію), а Марьи Дмитріевны возятся со своими гигіеническими правилами… Эхъ, Марьи Дмитріевны, дайте людямъ свободу, а этимъ правиламъ они и безъ васъ выучатся!.. Черезъ четверть часа Иванъ Ивановичъ воротился въ комнату въ другомъ народѣ и усѣлся къ чайному столу. Начались разговоры, деревенскіе разговоры шестидесятыхъ годовъ о мужикахъ, о близкой волѣ и тому подобныхъ, близкихъ сердцу предметахъ. Невѣстка жаловалась на мужиковъ и волю. Константинъ Ивановичъ махалъ на это руками и говорилъ, что самое лучшее предать все въ руки Бога. Сестра прорывалась своими институтскими восторгами, за ними слѣдовали нравоученія братьевъ, надуваніе губокъ сестры и заступничество невѣстки, говорившей, что ея Катя будетъ хорошею женою, что она хозяйничать начинаетъ, что у нея способность есть къ этому труду. Изъ этого возникъ маленькій споръ. Братъ Иванъ доказывалъ, что если у нея есть способность къ этому, довольно пошлому труду, то должна быть способность и къ болѣе разумной дѣятельности, и что онъ хотѣлъ бы пріучить ее именно къ такой дѣятельности. Марья Дмитріевна возразила на это, что полезнѣе хозяйничанья нѣтъ труда во всемъ мірѣ, и разсказала при этомъ анекдотъ, какъ у одной барыни, писавшей статьи, состоявшей членомъ богоугодныхъ заведеній, всегда тараканы въ супѣ попадались, а дѣтей поцѣловать было нельзя, потому что у нихъ тамъ что-то подъ носомъ постоянно торчало.

— Вы вотъ о заработной платѣ толкуете, ну, такъ и пускай жена беретъ себѣ жалованье, слѣдующее экономкѣ и кухаркѣ, — заключила хозяйка.

— Такъ вы жену считаете кухаркой мужа, — разсмѣялся братъ Иванъ.

— Пожалуй, кухаркой; ну, а онъ будетъ ея крѣпостнымъ батракомъ, зарабатывая деньги для уплаты ей жалованья.

— Ты, брать, ее въ философіи не собьешь, — замѣтилъ Константинъ Ивановичъ.

— Si non e vero, е ben trovato, — сказалъ Иванъ Ивановичъ со смѣхомъ.

— Это, братецъ, по-латыни?. — наивно и спокойно спросила Марья Дмитріевна.

— Ну, а въ языкахъ она не сильна, — ввернулъ хозяинъ.

Его шутливый тонъ слегка напомнилъ Ивану Ивановичу Кравцева.

Всѣ посмѣялись и этимъ закончили разговоры. На всѣхъ напала какая-то истома; всѣхъ клонило ко сну, но въ то же время было лѣнь подняться съ мѣста, чтобы добраться до постели, было лѣнь пошевелить языкомъ, чтобы обмѣняться словомъ. Въ какой-то сладкой полудремотѣ, уютно угнѣздившись на креслахъ и на диванѣ, каждый отдавался всецѣло отдыху послѣ дневныхъ тревогъ и волненій. Въ головахъ, какъ легкія тѣни, проносились отрывки недоговоренныхъ фразъ, клочки нсвыяснившихся надеждъ, зачатки смутныхъ представленій, а то вдругъ вспоминалась неясная картина изъ слышанной въ дѣтствѣ сказки, или, неизвѣстно почему, раздавался въ ушахъ какой-то полузабытый музыкальный мотивъ, порой неуловимо ускользая, порой возникая снова въ затишьи вечерѣющаго дня.

А въ окно несся пропитанный ароматомъ меда и смолы воздухъ, немного отдававшій запахомъ отъ первыхъ порослей на стоячей водѣ пруда; гдѣ-то очень близко, протяжно, какъ бы выкликая кого-то, мычала корова, и скоро мимо сада пронеслось нѣсколько лошадей и раздалось рѣзкое хлопанье кнута и гиканье мчавшихся на лошадяхъ, мальчишекъ; кто-то, зѣвая звучнымъ и долгимъ вздохомъ, точно подъ самымъ ухомъ, промолвилъ лѣнивымъ голосомъ: «Чаво лошадь загонишь, и безъ того еле ноги волочитъ!» Вдали начиналъ отрывисто и отчетливо пощелкивать соловей; чрезъ нѣсколько минутъ онъ разсыпался неудержимою, звонкою трелью; въ этихъ звукахъ было что-то металлическое; потомъ снова все стихло и опять гдѣ-то, уже гораздо дальше прежняго, гораздо менѣе ясно, слышалось отрывистое пощелкиваніе соловья… Ночь темная и строгая глядѣла въ окна.

Первое, что бросилось въ глаза Ивану Ивановичу, когда онъ проснулся на другой день и взглянулъ съ балкона на окрестности, были ветхія, покривившіяся на-бокъ и до того почернѣвшія избы, что можно было думать, будто каждое бревно, каждая доска, составлявшія ихъ, лежали лѣтъ по десяти въ водѣ и затѣмъ уже никогда не просыхали, а медленно гнили. Во многихъ мѣстахъ ворота, несмотря на то, что ихъ приперли кольями, разъѣхались въ стороны, нагнулись впередъ и, повидимому, имѣли неодолимое поползновеніе упасть и отдохнуть отъ долголѣтней службы на кочковатой, представлявшей окаменѣвшія волны улицѣ, гдѣ новичокъ въ деревенской жизни непремѣнно прошелъ бы посрединѣ, ломая ноги о засохшія кочки грязи, но не рискнулъ бы пробраться по утоптанной мужицкими ногами тропинкѣ около крестьянскихъ избъ, боясь ихъ паденія. Но боялись этого только привычные люди, знавшіе, что избы уже въ точеніе многихъ десятковъ лѣтъ все грозятъ паденіемъ, а между тѣмъ не падаютъ и, значитъ, простоять еще десятки лѣтъ, подопрутся еще десятками кольевъ и все будутъ стоять попрежнему, по-старому. У Ивана Ивановича болѣзненно сжалось сердце, не потому, что онъ былъ особенно добръ или привязанъ къ мужикамъ, а просто по той же простой причинѣ, по которой свѣжій человѣкъ умираетъ скорѣе въ угарной комнатѣ, чѣмъ постоянно лежащій въ ней больной. При въѣздѣ въ Іерусалимъ въ васъ сердце обливается кровью при видѣ страшныхъ фигуръ прокаженныхъ, а жители святого града ничего — живутъ себѣ спокойно и при случаѣ гоняютъ безъ всякой пощады тѣхъ, которыхъ видъ вызвалъ ваши слезы. Все — дѣло привычка!

— Что, братъ, сельскими видами любуешься? — спросилъ шутливый голосъ у Ивана Ивановича; послѣдній обернулся и увидалъ сіяющую довольствомъ, жиромъ, лѣнью, толстую фигуру брата-помѣщика.

— Не весела родная картина, не залюбуешься ею, — отвѣтилъ онъ, и почему-то ему въ эту минуту была досадна шутливость брата.

— Ну, не взыщи, какая есть! Не нравится, потому что отвыкъ.

— Да, давно я не былъ въ этихъ мѣстахъ. Все кажется новымъ, страннымъ. А вѣдь, какъ-подумаешь, все тоже, — вотъ въ этой самой комнатѣ я жилъ ребенкомъ, здѣсь…

— Отецъ поролъ меня въ первый разъ не на животъ, а на смерть, — въ тонъ брата окончилъ Константинъ Ивановичъ.

— Экія у тебя воспоминанія поэтическія!

— Ну, не взыщи, какія есть! — повторилъ Константинъ Ивановичъ.

— Неужели они-то тебя и дѣлаютъ веселымъ?

— Да чего же тужить? Вонъ, я тогда ревѣлъ, какъ отецъ поролъ въ первый разъ, а потомъ разсчиталъ, что послѣ моей порки ключница и нянька добрѣе дѣлаются со мнѣ, и сталъ этимъ пользоваться: меня выпорютъ, а я вареньемъ заѣмъ… Однако, пойдемъ, жена ждетъ съ чаемъ, молокомъ, булочками…

Братья спустились внизъ. Тамъ каждый членъ семья былъ спрошенъ о томъ, какъ онъ спалъ, что во снѣ видѣлъ, былъ приглашенъ обсудить значеніе сна во всѣхъ подробностяхъ, былъ попотчеванъ и чаемъ, и молокомъ, и булочками, и нещадно уговариваемъ взять еще чаю, молока и булочекъ. Потомъ Марья Дмитріевна посовѣтовала мужчинамъ — что почти равнялось приказанію при ея настойчивости — объѣхать поля, посмотрѣть на работы, и такимъ образомъ соединить полезное съ пріятнымъ, то-есть, узнать ходъ работъ, придать своимъ присутствіемъ силъ и бодрости «трудолюбивымъ земледѣльцамъ», освѣжить себя и запастись аппетитомъ. Братья поѣхали. Ивану Ивановичу бросались въ глаза все тѣ же ветхія избы, изнуренные люди, бѣдная одежда, засохшая грязь, скверныя дороги. Внутренно онъ былъ недоволенъ хозяйствомъ брата, недоволенъ былъ также тѣмъ, что у самого брата, въ его домѣ, въ его саду, все было устроено отлично, заботливо и разсчетливо. Но молодой человѣкъ старался не высказывать своего неудовольствія и сохранять миръ съ семьею. Насмотрѣвшись на все, наши герои возвратились домой, гдѣ уже ждалъ ихъ обильный завтракъ. Отличныя блюда приготовляла Марья Дмитріевна.

— Эхъ, братъ, все хорошо, только дѣлежъ вотъ этотъ! — вздохнулъ Константинъ Ивановичъ, глотая пирожокъ.

— Что-жъ дѣлежъ? У насъ дѣло не спорное, хлопотъ не будетъ, — отвѣтилъ Иванъ Ивановичъ.

— Знаю я это не будетъ!

— Да я и не понимаю до сихъ поръ, — сказала Марья Дмитріевна: — для чего вы дѣлиться хотите. Развѣ вы здѣсь хозяйничать навсегда останетесь?

— Нѣтъ.

— Такъ вамъ же не выгодно отдѣлиться.

— Но когда мы раздѣлимся, то я буду свободенъ въ своихъ дѣйствіяхъ по устройству моихъ крестьянъ.

— Чего тутъ свободенъ? Выйдетъ указъ, какъ ихъ устроить, такъ и устроимъ, — сказалъ Константинъ Ивановичъ.

— Ну, нѣтъ, я хочу иначе это дѣло сдѣлать. Они бѣдствуютъ, надо улучшить ихъ положеніе.

— Ну, братецъ, — вступилась убѣдительнымъ тономъ Марья Дмитріевна: — улучшать тутъ нечего, ихъ положенія не улучшите, хоть озолотите ихъ. Я пробовала и посуду имъ на ярмаркѣ покупать, и деньги, и одежду давала, — все въ кабаки несутъ.

— Это и натурально.

— Одежду-то въ кабакъ нести?

— Да. Этими грошевыми помощами ничего не подѣлаешь, ихъ надо на волю отпустить съ большимъ надѣломъ.

— Ну, нѣтъ-съ, мой мужъ не можетъ дать надѣть больше законнаго, и для чего это? — сердито сказала хозяйка и вышла вонъ.

— Охъ, — вздохнулъ Константинъ Ивановичъ: — а я какъ подумаю объ этомъ дѣлѣ, такъ мурашки но тѣлу и забѣгаютъ.

— Неужели ты не сочувствуешь освобожденію крестьянъ?

— Да вѣдь работы-то сколько будетъ, — ужаснулся толстякъ. — Ты подумай одно, заведутся эти переписки, отписки, записки, счеты, расчеты… А, прахъ ихъ побери всѣхъ! Да я еще ребенкомъ, бывало, какъ примусь за ариѳметику, такъ у меня зубы и пойдутъ, и пойдутъ, на стѣну, бываю, лѣзу, такая боль! Это у меня врожденное.

— Ахъ, ты, лежень! — воскликнулъ, смѣясь, Иванъ Ивановичъ. — Какъ же это ты Марью-то Дмитріевну увезти рѣшился? видно, не боялся хлопотъ.

— Ну, что это за хлопоты! Я любилъ съ офицерами на тройкахъ кататься, какъ вышелъ въ отставку…

— А ссора и примиреніе съ родителями?

— Чего, ссориться? Я съ ними не ссорился. Они и безъ того отдали бы ее за меня, можетъ, и знали даже, что я ее увезу, шутъ ихъ разберетъ! Сговорился я съ нею, что увезу, — ну, и увезъ, потомъ на колѣнки передъ отцомъ встали, — простилъ…

— То-есть, поразнообразить жизнь захотѣлось?

— А почему я знаю, чего захотѣлось. Дурь была.

— А теперь?

— Теперь, братъ, я въ халатѣ…

Братья смолкли.

— Мы вотъ о вашей свадьбѣ разсуждаемъ, — сказалъ Иванъ Ивановичъ вернувшейся Марьѣ Дмитріевнѣ: — что вы скажете объ…

— Ну, ужъ говорите, говорите! — воскликнула она недовольнымъ голосомъ: — а я теперь по хозяйству, у насъ корова захворала, — съ этими словами хозяйка пролетѣла нь свою комнату за какою-то понадобившеюся ей вещью.

Въ комнатѣ воцарилась тишина; Константинъ Ивановичъ началъ учить собаку носить поноску и время-отъ-времени нещадно билъ ее за непонятливость. Визгъ животнаго сталъ, наконецъ, раздражать слухъ Ивана Ивановича.

— Ты ходишь на охоту? — спросилъ онъ.

— Нѣтъ, какая охота!..

— Такъ зачѣмъ же ты мучишь пса?

— Не дуракомъ же ему расти.

— Совсѣмъ бы не держалъ собаки, а вѣдь это нервы раздражаетъ.

— Ахъ, ты, барыня нервная!

Иванъ Ивановичъ пожалъ плечами и сердито вышелъ изъ комнаты. Еще долго доносились къ нему въ мезонинъ невыносимые визги собаки и неистовые крики Константина Ивановича: «apporte, apporte!! убью тебя, шельма!»

— Живодеры, — бормоталъ молодой человѣкъ, ходя большими шагами по комнатѣ.

А внизу, между тѣмъ, говорили про него, смѣялись надъ его нервною выходкою, порицали его за желаніе благодѣтельствовать своимъ мужикамъ, говорили, что онъ новыхъ идей набрался о человѣколюбіи, а между тѣмъ, съ перваго же дня вноситъ непріятности въ тихую семейную жизнь, отравляетъ ее для близкихъ людей. Катерина Ивановна была безмолвной слушательницей этихъ толковъ. Съ слѣдующаго дня Иванъ Ивановичъ началъ дѣлать визиты сосѣдямъ, сосѣди отплатили ему тѣмъ же, пошли толки, новости, вопросы, сужденія; все было такъ обыкновенно, такъ пахло провинціей и шестидесятыми годами, что передавать всего этого не стоитъ. Между тѣмъ, въ домѣ было рѣшено, что на зиму вся семья поѣдетъ въ городъ, раздѣлится и примется за устройство крестьянъ. Катерина Ивановна радовалась предстоящей поѣздкѣ и прыгала, какъ дитя, хотя этому прыганью мѣшали иногда замѣчанія брата Ивана.

— Ты, Катя, кажется, останешься вѣчнымъ ребенкомъ, — говорилъ онъ.

— И прекрасно, — вступилась Марья Дмитріевна. — У нея сердце чисто, оттого она и веселится, брюзжать ей нечего.

— Я не про веселость говорю, но про эту экзальтацію. Она волнуется отъ пустяковъ, а передъ серьезными вещами закрываетъ глаза.

— Еще бы вы стали требовать, чтобы ребенокъ восхищался отличною картиною, а но простою игрушкою.

— Ну, иныя изъ такихъ дѣтей, какъ она, живутъ уже самостоятельною жизнью, своихъ дѣтей имѣютъ…

— Ахъ, Господи, да развѣ она виновата, что на ней еще никто не женился! — съ обидчивостью воскликнула Марья Дмитріевна.

— Вы меня не поняли…

— Гдѣ васъ понять!

Наставало тяжелое молчаніе. Марья Дмитріевна начинала недолюбливать мужнина брата; Катерина Ивановна начинала дуться…

III.

Надъ деревней Миловидовой, между тѣмъ, пронеслось лѣто, нахмурилась осень. Хлѣбъ убрали, сѣно скосили, поля стали похожи на давно небритый подбородокъ стараго солдата, деревья уныло и глухо шумѣли безлистными вѣтвями. Порою, по утрамъ, виднѣлись кое-гдѣ бѣлыя пятна на деревянныхъ мостахъ: это были первые слѣды осеннихъ морозовъ. Но снѣгу еще не было. Дни въ помѣщичьемъ домѣ шли вяло и медленно. Иванъ Ивановичъ большую часть дня проводилъ въ своемъ кабинетѣ, работалъ, читалъ, писалъ, учился; наработавшись, онъ спускался въ общія комнаты и каждый разъ, если не было гостей, что при дурныхъ дорогахъ случалось часто, встрѣчалъ одну и ту же картину соннаго застоя, болотнаго спокойствія, мирной апатіи. Константинъ Ивановичъ обыкновенно или училъ и тиранилъ любимую собаку, или сидѣлъ, до крайности серьезно углубившись въ свое дѣло и прилежно разсчитывая, за гранпасьянсомъ. Его лицо выражало въ эти минуты строгую думу и даже умъ, отчего пошлость занятія бросалась еще ярче въ глаза. Марья Дмитріевна вязала безконечно-длинные и безчисленные шерстяные шарфы, такъ что можно было думать, что у нея цѣлая сотня дѣтей и родныхъ, требующихъ этихъ шарфовъ. Изрѣдка ея голову внезапно посѣщали какія-нибудь хозяйственныя соображенія; и она вскакивала, на минуту бѣжала распорядиться и снова возвращалась къ вязанью, дожидаясь новаго хозяйственнаго вдохновенія, чтобы опять на минуту покинуть работу. Катерина Ивановна усидчиво вязала шелковый кошелекъ съ бисеромъ или читала какой-нибудь французскій романчикъ. Тишина въ комнатѣ нарушалась только пощелкиваніемъ деревянныхъ спичекъ Марьи Дмитріевны, боемъ часовъ и храпомъ собаки, высыпавшейся до новаго ученья. Иногда нарушало тишину восклицаніе Константина Ивановича, скорбѣвшаго, что пасьянсъ не выходитъ. Иногда слышалась протяжная зѣвота, сопровождаемая похожими на вздохъ словами: «а-эх-хе-хе!» или «о-охъ, Господи!» Прежде чѣмъ увидѣть эту картину, Ивану Ивановичу приходилось проходить по передней, гдѣ лакей и казачокъ или дремали, или играли въ носки и также тоскливо зѣвали… Иванъ Ивановичъ медленными шагами, какъ привидѣніе, входилъ въ комнату, садился въ кресла и молчаливо кусалъ ногти: знакъ неудовольствія.

— Опять не выходитъ! — волновался Константинъ Ивановичъ, и въ его тонѣ слышалось, что въ душѣ онъ загнулъ пасьянсу крѣпкое русское словцо.

— Пятый разъ проклятый Наполеошка не выходитъ.

— Да ты вѣрно зѣваешь, — вступалась Марья Дмитріевна.

— Какое зѣваю! Ни одного перевода нѣтъ. Вотъ тутъ валетъ пикъ заколодилъ, а здѣсь четверка червей.

— Да ты попробуй переводы сдѣлать, — совѣтовала Марья Дмитріевна и, опустивъ на колѣни шарфъ, приникала къ столу. — Вотъ здѣсь переводъ есть.

— Говорятъ тебѣ, что изъ этого ничего не выйдетъ.

— Вотъ заладилъ одно: не выйдетъ! не выйдетъ? Ты попробуй, да тогда и говори.

— Чего мнѣ пробовать, — злился Константинъ Ивановичъ: — развѣ я такъ не вижу? Что ты, въ самомъ дѣлѣ, матушка, за дурака меня, что ли, считаешь? Сообразить не могу я вѣрно, по-твоему?

— Ну, да ужъ попробуй!

— Смѣшаю все, вотъ тебѣ и проба!

— Этакъ и раскладывать пасьянсъ не нужно, если у тебя терпѣнья нѣтъ.

— Ну, и не нужно!

— Разумѣется, не нужно!

— Вязала бы свои шарфы!

— Для тебя же вяжу.

— Очень мнѣ ихъ нужно!

— Ну, такъ я Васькѣ отдамъ, и ходи безъ шарфа.

— И буду ходить.

— Да и будешь!

Супруги не на шутку ссорились. Въ ихъ голосахъ слышалось и дрожаніе, и злоба. Иванъ Ивановичъ и они сами знали, что миръ возстановится при слѣдующемъ удачномъ пасьянсѣ, когда шельмецъ Наполеонъ выйдетъ, и что война закипитъ снова при другомъ неудачномъ пасьянсѣ, когда оба минутные врага выскажутъ другъ другу сотни колкостей, сильно взволнуютъ себя и потомъ вмѣстѣ пойдутъ спать… Эты волненія безспорно доставляли имъ и удовольствіе, и развлеченіе, но Ивану Ивановичу отъ этого не было веселѣе. Въ его сердцѣ кишѣла досада, и эта досада еще болѣе усиливалась тѣмъ, что его сестру часто приглашали играть роль судьи, и она нисколько не изумлялась отъ этого предложенія, но исполняла роль отлично. Въ одинъ изъ такихъ вечеровъ Иванъ Ивановичъ былъ раздраженъ болѣе, чѣмъ когда-нибудь. Ему было досадно и на пошлую серьезность брата, и на постукиваніе спичекъ Марьи Дмитріевны, и на достойное похвалы прилежаніе сестры. Онъ не вытерпѣлъ.

— Какъ тебѣ не надоѣстъ, сестра, — промолвилъ онъ: — заниматься этою дрянью.

— Какою дрянью?

— Да вотъ вязаніемъ этого чулка.

— Это не чулокъ, это я кошелекъ вджу для…

Катерина Ивановна нерѣшительно остановилась.

— Кому нужны эти кошельки?

— А я хотѣла… — снова начала Катерина Ивановна и не кончила, ея голосъ уже дрожалъ слезами.

Братъ этого не замѣтилъ,

— Помилуй, — продолжалъ онъ: — этотъ шелкъ, бисеръ, все это стоитъ большихъ денегъ, вязанье стоить труда, а что изъ этого выйдетъ? Неудобный кисетъ съ царапающимъ руки стальнымъ бисеромъ, тряпка, которая загрязнится черезъ мѣсяцъ. Если тебѣ нуженъ кошелекъ, то ты можешь купить его, не трудясь попусту, купить дешевле, чѣмъ стоитъ этотъ матеріалъ, и купленный кошелекъ изъ кожи будетъ прочнѣе, а, значитъ, и лучше. Надо же тебѣ пріучаться правильно глядѣть на вещи и не быть уѣздной барышней.

Катерина Ивановна опустила на колѣни вязанье и поникла головой. Незамѣтно для нея самой изъ ея глазъ покатились слезинки, наконецъ, одна изъ ихъ упала на ея руку и заставила ее очнуться. Дѣвушка быстро встала и торопливо вышла изъ комнаты, уже рыдая на порогѣ…

— Что съ ней? — съ изумленіемъ спросилъ Иванъ Ивановичъ.

— Эхъ вы, молодежь, — съ упрекомъ произнесла Марья Дмитріевна: — разстраивать только мою Като умѣете! Вѣдь она для васъ къ именинамъ этотъ кошелекъ торопилась довязать.

Иванъ Ивановичъ смутился, онъ чувствовалъ себя правымъ, но ему было жаль сестру. Онъ еще въ университетѣ получилъ названіе благодушнаго, и оно было дано ему не даромъ. Вечеръ прошелъ скверно. Катерина Ивановна, наплакавшись до сыта молодыми слезами, сочла за нужное надуть свои хорошенькія губки и не выйти, къ чаю, чтобы помучить брата. Ее уже занимало это мщеніе, и передъ ея воображеніемъ носилась сцена примиренія, полная трогательныхъ фразъ, цѣлованій рукъ и тому подобныхъ прелестей. Кого изъ васъ, юныя читательницы, не занимали эти сцены и еще въ деревнѣ, среди однообразной, убійственной скуки осеннихъ дней? Надо же, въ самомъ дѣлѣ, чѣмъ-нибудь разнообразить жизнь!

— Ну, полно дуться, Катя, — говорилъ на другой день Иванъ Ивановичъ, встрѣтивъ сестру безъ свидѣтелей.

Ожиданная сцена настала. Катерина Ивановна чувствовала, что ея маленькое сердечко бьется сильнѣе обыкновеннаго.

— Я не дуюсь, — отрывисто отвѣтила она и продолжала надувать хорошенькія губки.

— Вотъ еще! развѣ я не вижу. Я не зналъ назначенія этого кисета, и потому невольно обидѣлъ тебя. Но пойми, мой другъ, что я желаю тебѣ добра. Ты тратишь время и силы на пустяки.

— Что же вы мнѣ прикажете дѣлать?

— Во-первыхъ, не впадай въ этотъ пошлый провинціализмъ, и не говори мнѣ въ видѣ колкости вы. Это не колко, а пошло и мелочно. Во-вторыхъ, надо же тебѣ понять меня и знать, что я не приказывать хочу, а совѣтовать. Мнѣ хотѣлось бы, чтобы моя сестра была развитою, честною дѣвушкою.

— Что съ тобою, развѣ я безчестная? — воскликнула съ ужасомъ Катерина Ивановна и готовилась расплакаться.

— Ты меня не поняла. Въ нашемъ кругу называютъ честными тѣхъ, кто употребляетъ свои силы и время на полезный трудъ, а ты этого не дѣлаешь. Такихъ людей у насъ зовутъ не подлецами, а дармоѣдами.

— И всѣ у васъ тамъ поучаютъ другихъ? — съ ироніей спросила сестра; ей вдругъ сталъ досаднымъ поучительный тонъ брата, она ожидала драматической сцены примиренія, а не этихъ наставленій и резонерства.

— Если нужно, поучаютъ.

— Ну-съ, такъ что же мнѣ дѣлать?

— Читай…

— Ха-ха-ха, — засмѣялась сестра надъ братомъ, какъ надъ дуракомъ. — Вотъ одолжилъ! А что же я дѣлаю по утрамъ и вечерамъ, когда ложусь спать.

— Что же ты читаешь?

— Дюма теперь читаю.

— Ну, это хуже вязанья кисетовъ.

Сестра снова надула губки при словѣ кисетъ, обидномъ для ея кошелька.

— Такихъ книгъ не только можно не читать, но и не должно ихъ читать. Читай серьезныя книги. При твоемъ воспитаніи трудно читать даже популярно написанныя ученыя статьи, ну, такъ начни съ хорошихъ романовъ. На что годятся похожденія разныхъ мушкетеровъ? Гдѣ ты встрѣтишь подобныхъ куколъ въ жизни? А ты возьми вотъ хоть Теккерея, «Ярмарку Тщеславія» или «Пенденниса» прочти. Тамъ ты встрѣтишь почти на каждой страницѣ такіе вѣрные взгляды на жизнь, такія ѣдкія осмѣянія ея пошлостей, что, мало-по-малу, твоя мысль проснется, станетъ работать, ты захочешь выбиться на лучшую дорогу, стать лучшимъ членомъ общества. Передъ тобой будутъ проходить не просто англичане съ своими страстями, но люди, давно знакомые тебѣ. Въ какой-нибудь брошенной съ дѣтства, гонимой за бѣдность, развившей вслѣдствіе этихъ гоненій до крайности свое самолюбіе, дошедшей потомъ до пороковъ и страшнаго коварства, Ребеккѣ Шарпъ, ты узнаешь одну изъ своихъ небогатыхъ и также гонимыхъ подругъ. Въ пустомъ, блестящемъ, праздномъ, изнѣженномъ богачѣ-офицеришкѣ Осборнѣ ты увидишь портретъ десятка такихъ же личностей, уже видѣнныхъ тобой. Ты, не трогаясь съ мѣста, войдешь за кулисы блестящаго, празднаго, наглаго свѣта; авторъ силою своего громаднаго таланта сдернетъ передъ тобою нарумяненныя маски съ надменныхъ барынь, и ты съ отвращеніемъ отвернешься отъ ихъ натуральныхъ лицъ, отъ ихъ цинизма, прикрытаго красивыми формами, отъ ихъ развращенности, прикрытой нравственными изреченіями и благотворительностью изъ остатковъ отъ стола и податей, собранныхъ съ тѣхъ же бѣдняковъ.

Иванъ Ивановичъ увлекся, что съ нимъ бывало рѣдко, и говорилъ съ жаромъ. Сестра невольно заслушалась его, и съ ея лица исчезли слѣды раздраженія, насмѣшливости, досады и всѣхъ другихъ чувствъ, волновавшихъ ее за минуту; они замѣнились выраженіемъ вниманія и любопытства. Передъ ней, хотя и смутно, промелькнулъ новый міръ. Въ тотъ же вечеръ она попросила у брата одинъ изъ романовъ Теккерея. Прошелъ день, другой, третій, Иванъ Ивановичъ мелькомъ спросилъ у сестры: понравился ли ей романъ?

— Скучно ужасно: а какъ начну читать, такъ и задремлю.

Братъ съ удивленіемъ и сожалѣніемъ поглядѣлъ на нее.

— Ты не привыкла даже и къ такому чтенію, — покачалъ онъ въ грустномъ раздумья головою и помолчалъ. — Не хочешь ли, чтобы я прочиталъ его вслухъ? Такъ будетъ лучше, дѣло пойдетъ живѣе.

Согласіе было получено. Въ тотъ же день, вечеромъ, въ помѣщичьемъ домѣ деревни Миловиды, происходило литературное чтеніе. Читалась «Ярмарка Тщеславія». Чтеніе шло благополучно, тишина и вниманіе были полныя; наконецъ, чтецъ былъ пораженъ легкимъ посвистываніемъ и сопѣніемъ Константина Ивановича. Иванъ Ивановичъ взглянулъ на брата: тотъ мирно почивалъ, разложивъ карты на столѣ и откинувъ голову на спинку софы. Его ротъ былъ раскрытъ до-нельзя, выраженіе какого-то сладостнаго, безмятежнаго покоя и довольнаго чувства бродило по лицу. Иванъ Ивановичъ смутился и покраснѣлъ, ругая себя въ душѣ за наивное поползновеніе читать Теккерея при родныхъ.

— Знаешь ли, сестра, что? — сказалъ онъ шопотомъ.

— Нѣ-ѣтъ, — лѣниво и медленно протянула она, задумчиво перебирая бахромки своей шерстяной косынки.

— Если ты хочешь, чтобы я читалъ, то приходи ко мнѣ, или я приду въ тебѣ, а здѣсь… Ну, это просто нелѣпо!

— Читайте, читайте, я слушаю, — воскликнула Марья Дмитріевна, входя въ комнату и взявшись за вязанье. — Я только на минуту по хозяйству выходила.

— А, такъ и васъ здѣсь не было, я и не замѣтилъ, — сказалъ Иванъ Ивановичъ, принужденно улыбаясь.

— А? что? — вздрогнулъ Константинъ Ивановичъ, проснувшись подъ внезапный говоръ. — Славно вздремнулъ, — произнесъ онъ, потягиваясь. — Ну, что это, — какъ ее тамъ зовутъ? Сара, что ли? — окрутила съ собой этого толстопузаго дурака-индѣйца? — спросилъ онъ, раскладывая карты.

— Нѣтъ, — неохотно отвѣтилъ Иванъ Ивановичъ.

— Ну, а какъ та-то, другая, сладенькая такая, — ну, какъ ее тамъ зовутъ? — что она, вышла за кого-нибудь? — продолжалъ хозяинъ разспросы.

— Это Наполеонъ или двѣнадцать спящихъ дѣвъ? — спросилъ раздражительно Иванъ Ивановичъ, не отвѣчая на вопросъ.

— Эхъ, ты! Это звѣздочка, брать! — торжествующимъ тономъ сказалъ толстякъ, какъ бы сожалѣя брата за незнаніе. — Наполеонъ въ одну колоду раскладывается, и всѣ карты за разъ на столъ кладутся, а это звѣздочка.

— А-а! — протянулъ Иванъ Ивановичъ и, бросивъ полный значенія, не то насмѣшливый, не то вопросительный взглядъ на сестру, ушелъ къ себѣ.

Катерина Ивановна все перебирала бахромки… Вотъ далась ей въ этотъ вечеръ работа! Чтеній болѣе не было. Сестра призналась, что Теккерей для нея скученъ. Братъ Иванъ вздумалъ ее поучить, довелъ до слезъ, до надуванія губокъ, до трехдневнаго молчанья и, наконецъ, не вынося мелкихъ сценъ мелочной ссоры, переломилъ себя, попросилъ извиненія, махнулъ на все рукою и радовался, что настала санная дорога и явилась возможность ѣхать въ городъ.

— Вотъ вы всѣ вѣрно такіе, нашумите, обидите, а послѣ сами же прощенья просите, — сказала съ торжествующимъ видомъ сестра меньшому брату въ день примиренія.

— Да, мой другъ, но не дай тебѣ Богъ прилѣпиться сердцемъ къ одному изъ тѣхъ нашихъ, который и не захочетъ твоего прощенія, — какъ-то грустно и пророчески произнесъ братъ.

По большому тракту, ведущему къ ближайшему отъ деревни Миловиды губернскому городу, убогія клячи убійственно медленно тащили рыдванъ, не то домашняго, не то другого какого-то издѣлія, но во всякомъ случаѣ допотопнаго происхожденія. На широкихъ козлахъ (такіе козлы можно видѣть въ столицѣ у погребальныхъ дрогъ) сидѣли лакей и ямщикъ или, лучше сказать, ямщичій армякъ, въ которомъ ямщикъ какъ бы желалъ спрятаться иди утонуть съ головой. На лакеѣ была фуражка, похожая на широкій и плоскій кочанъ синей капусты съ шеею вмѣсто кочерыжки, и шинель съ поднятымъ собачьимъ воротникомъ, опоясанная кушакомъ. Она походила на рыжій, поношенный больничный халатъ, къ которому для неизвѣстныхъ причинъ придѣлали пелеринку, очень часто во время порывовъ вѣтра закрывавшую кочанъ капусты. По близости отъ губернскаго города рыдванъ былъ обогнанъ другимъ рыдваномъ; послѣдній былъ немного поновѣе перваго. Лакей, сидѣвшій на козлахъ второго рыдвана, безмолвно мотнулъ головою, откинувъ ее назадъ; это движеніе рыломъ вверхъ, походившее на выраженіе досады или, какъ говорится, на фырканье, можно было перевести слѣдующимъ вопросомъ;