Кольцов и его неизданные стихотворения

Статья первая

56

Статья первая.

Въ № 6 «Русскаго Архива» на 1864 годъ было заявлено о вновь найденныхъ стихотвореніяхъ А. В. Кольцова. Хотя эти стихотворенія составляютъ лишь начальные литературные опыты воронежскаго поэта, слѣдовательно, не заключаютъ въ себѣ ничего такого, что могло бы увеличить его славу, однако они любопытны частію по заключающимся въ нихъ біографическимъ даннымъ о ранней его молодости, частію потому, что представляютъ варіанты къ тексту нѣкоторыхъ изъ его стихотвореній, изданныхъ Бѣлинскимъ — варіанты, свидѣтельствующіе, какимъ постороннимъ передѣлкамъ подвергались произведенія, выходившія изъ⁠-⁠подъ пера его. Такимъ образомъ, эти стихотворенія представляютъ довольно важный матеріалъ для характеристики Кольцова, какъ поэта и человѣка, и это-то обстоятельство и побудило насъ обнародовать ихъ, присоединивъ къ нимъ и тѣ объясненія, которыя мы могли собрать на родинѣ поэта.

Болѣе тридцати лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ появилась въ печати небольшая книжечка, содержавшая въ себѣ восьмнадцать стихотвореній, написанныхъ неизвѣстнымъ тогда поэтомъ-прасоломъ Кольцовымъ. Издатель этихъ стихотвореній, студентъ московскаго университета, Николай Владиміровичъ Станкевичъ, сынъ богатаго помѣщика Воронежской Губерніи, принявшій участіе въ молодомъ Кольцовѣ, котораго онъ зналъ, когда еще самъ учился въ Воронежѣ, писалъ по этому поводу изъ Москвы въ Петербургъ къ одному изъ своихъ пріятелей слѣдующее: «Мы издаемъ стихотворенія Кольцова. Когда они выйдутъ, пожалуйста, напиши объ нихъ въ „Сѣверной Пчелѣ“, что ты думаешь, а то навретъ какой нибудь неучъ. Пиши безпристрастно; ты вѣрно найдешь въ нихъ хорошее, а недостатковъ не скрывай; ты выскажешь ихъ такъ, какъ можетъ высказать человѣкъ, уважающій чувство, въ какой бы формѣ оно ни являлось». Не знаемъ, что пріятель Станкевича написалъ о вышедшей въ свѣтъ книжкѣ стихотвореній Кольцова, но въ пріобрѣтенныхъ нами черновыхъ тетрадяхъ Кольцова, мы нашли газетную статейку, переписанную рукою самаго поэта подъ названіемъ Воронежская новость и обозначенную 1834 годомъ. Не она ли есть рецензія, о которой просилъ своего пріятеля Станкевичъ? Вотъ что говорится въ этой статейкѣ: «Авторъ сихъ стихотвореній, А. В. Кольцовъ, есть поэтъ самобытный. Званіемъ онъ мѣщанинъ, мѣстопребываніе и родина его Воронежъ. Въ возрастѣ восьмилѣтняго ребёнка посадили его только за азбуку, а чрезъ два года времени онъ уже и кончилъ курсъ своихъ наукъ, не простираясь далѣе перваго класса народнаго училища. Промышленость его почтеннаго отца оторвала и сына на свое поприще. Степи, гурты овецъ и рогатаго скота, бойницы и т. п. — вотъ предметы, коимъ онъ посвятилъ себя, и которые доселѣ заключаютъ въ своей сферѣ дѣятельность этого молодого человѣка. Согласитесь сами, любезные читатели, что такого рода обстоятельства жизни, при свойственныхъ имъ хлопотливыхъ комерческихъ оборотахъ и при трудахъ самыхъ тяжелыхъ, сопровождаемыхъ самыми убійственными непріятностями, почти рѣшительно уничтожаютъ права души человѣческой, созрѣть для понятій высокихъ, благороднѣйшихъ! Дивитесь же: предъ вами цѣлая книжка стихотвореній этого мѣщанина, которыя, можетъ быть, принесутъ особенное удовольствіе эстетическому чувству. Одно чтеніе, въ которомъ онъ всегда находилъ наслажденіе, воспитало его вкусъ и пробудило силу поэтической его души, которая всегда пыталась выражать себя и родила и обработала наконецъ эти мѣрные, риѳмованные отголоски внутреннихъ своихъ волненій. Любопытно бы знать, какая сказка зарекомендовала ему книги и указала путь къ знакомству съ пѣснопѣніями Жуковскаго, Пушкина и многихъ другихъ любимѣйшихъ его авторовъ, коихъ творенія и портреты собираетъ онъ и бережетъ, какъ единственную драгоцѣнность? Пріятно мнѣ было коротко узнать такого молодого человѣка, предупреждать его желанія, наконецъ читать его созданія, внемля въ добавокъ разсказамъ, гдѣ и какъ дѣйствовалъ его карандашъ, въ сѣдлѣ ли, на дорогѣ, на опрокинутомъ ли котлѣ кошевара, или колесѣ кочевой кибитки, или на окровавленной колодѣ бойницы? Вотъ едва начатый, недоконченный абрисъ жизни этого молодого мѣщанина — поэта-самоучки. Его бытъ есть нѣчто антипоэтическое. Появленіе его стихотвореній будетъ неменѣе лестнымъ и замѣчательнымъ, какъ появленіе стихотвореній Слѣпушкина и другихъ представителей образованія людей средняго состоянія. Рука зоила не поднимется на беззащитнаго мѣщанина. Желаемъ подѣлиться этимъ удовольствіемъ со всѣми любителями русской литературы, народнаго просвѣщенія; многія изъ нихъ были уже напечатаны въ разныхъ періодическихъ изданіяхъ».

Несмотря, однако, на эту рекомендацію, появленіе въ свѣтъ новыхъ стихотвореній Кольцова встрѣчено было публикою довольно холодно, вопервыхъ, потому, что большее число ихъ не заключало въ себѣ образцовъ той самородной поэзіи, которыми впослѣдствіи прославился Кольцовъ; вовторыхъ, потому, что въ тогдашнемъ обществѣ еще не вполнѣ созрѣла потребность народнаго элемента въ литературѣ, и произведенія безъискуственной народной поэзіи считались недостойными занимать мѣсто въ просвѣщенной литературѣ. Немногіе угадали тогда въ воронежскомъ мѣщанинѣ великій талантъ, который ставилъ его несравненно выше всѣхъ современныхъ ему поэтовъ-самоучекъ, какъ, напримѣръ, Слѣпушкина, Алипанова, Суханова и другихъ. Къ числу этихъ немногихъ принадлежали чуткія поэтическія натуры Жуковскаго и Пушкина и знаменитый критикъ и публицистъ Бѣлинскій, обратившіе вниманіе на самобытный талантъ Кольцова.

Въ 1835 году Бѣлинскій напечаталъ въ «Телескопѣ» небольшую критическую статейку о вышедшихъ въ свѣтъ стихотвореніяхъ Кольцова. «Онъ — писалъ Бѣлинскій — владѣетъ талантомъ небольшимъ, но истиннымъ, даромъ творчества неглубокимъ и несильнымъ, по неподдѣльнымъ и ненатянутымъ… Поспѣшимъ же встрѣтить новаго поэта съ живымъ сочувствіемъ, съ привѣтомъ и ласкою… Не знаю, будутъ ли имѣть успѣхъ стихотворенія Кольцова, обратитъ ли на нихъ публика то вниманіе, котораго они заслуживаютъ, будутъ ли умѣть наши журналы отдать имъ должную справедливость — все это покажетъ время… Не знаемъ, разовьется ли талантъ Кольцова, или падетъ подъ игомъ жизни? Этотъ вопросъ рѣшитъ будущее; намъ остается только желать, чтобы этотъ талантъ, котораго дебютъ такъ прекрасенъ, такъ полонъ надеждъ, развился вполнѣ».

Съ 1836 по 1842 годъ, въ который Кольцовъ, изнуренный долговременною борьбою съ требованіями окружающей его среды, обезсиленный стремленіемъ выйти изъ давившей его житейской обстановки, послѣ тяжкой болѣзни, скончался — новыя стихотворенія его, помѣщавшіяся во многихъ нашихъ журналахъ, пріобрѣли ему общую извѣстность.

Четыре года спустя послѣ его смерти, въ 1846 году, Бѣлинскій, собралъ разсѣянныя по разнымъ журналамъ стихотворенія Кольцова и издалъ отдѣльной книжкой. Все, что могла сказать дружба въ похвалу другу, было сказано Бѣлинскимъ въ біографіи Кольцова, помѣщенной при этомъ изданіи. Бѣлинскій увлекался талантомъ Кольцова до паѳоса, и потому, очерчивая его личность и характеризуя его талантъ, представилъ много невѣрнаго. Случайно пріобрѣтенныя нами въ мартѣ 1864 года нѣсколько тетрадей стихотвореній Кольцова, написанныхъ его рукою, даютъ намъ возможность, для возстановленія истины, сдѣлать нѣкоторыя пополненія къ словамъ Бѣлинскаго. Но прежде, чѣмъ приступимъ къ указанію, можетъ быть, и невольныхъ погрѣшностей Бѣлинскаго, познакомимъ читателей съ тѣмъ, какимъ чудомъ уцѣлѣли и намъ достались тетради Кольцова чрезъ двадцать-два года послѣ его смерти, и что въ нихъ содержится.

Эти тетради куплены были на толкучемъ рынкѣ, гдѣ послѣ смерти Кольцова отцомъ покойнаго продавалась его литературная собственность. Мѣщанинъ Дубининъ пріобрѣлъ ихъ за нѣсколько копеекъ съ цѣлію употребить бумагу для завертки москательнаго товара, но, прочитавъ на заглавномъ листкѣ одной изъ тетрадей надпись, сдѣланную рукою Кольцова: Упражненія Алексѣя Кольцова въ стихахъ, изъ уваженія къ памяти поэта сохранилъ тетради въ совершенной цѣлости. Воспитанникъ семинаріи N., пріобрѣтшій эти тетради отъ Дубинина, доставилъ ихъ намъ съ тѣмъ, чтобъ напечатать находящіяся въ нихъ стихотворенія въ издававшейся подъ нашею редакціею газетѣ «Воронежскій Листокъ». По разсмотрѣніи этихъ тетрадей оказалось, что однѣ изъ нихъ писаны рукою Кольцова и содержатъ въ себѣ, большею частью, его первые опыты въ стихотворствѣ, а другія писаны отчасти самимъ Кольцовымъ, а отчасти другою рукою, и находящіяся въ нихъ стихотворенія сочинены не Кольцовымъ, а его пріятелями, какъ-то Серебрянскимъ, Волковымъ, Краснопольскимъ, Усовымъ и другими. Одна тетрадь очень старательно переписана рукою воронежскаго мѣщанина Якова Переславцева, родственника Кольцова. Переславцевъ, какъ передавала намъ А. В. Андронова, родная сестра Кольцова, самъ любилъ стихотворство и переписывалъ стихи Серебрянскаго и другихъ лицъ для Кольцова, вокругъ котораго сгруппировался кружокъ молодыхъ людей, пишущихъ стихи. Всѣхъ стихотвореній въ этой тетради тридцать-одно; время, когда они сочинены, не означено, а переписаны они въ 1834 году. Надъ двѣнадцатью изъ нихъ написано рукою Кольцова: послано Бѣлинскому. Но Бѣлинскій ни одного изъ нихъ не напечаталъ, вѣроятно, находя ихъ слишкомъ слабыми. Вотъ, напримѣръ, одно изъ такихъ стихотвореній:

Услышишь брязгъ ты сабли звонкой, Взойдетъ сюда гигантъ герой; Сестра, то мой товарищъ горькой, Несчастный другъ души моёй. Замѣтишь ты здѣсь киверъ лишній И полный воина снарядъ; Сестра, онъ мой, какъ другъ давнишній, Его прижметъ къ груди твой братъ. Заржетъ въ дворѣ конь въ сбруѣ бранной, Почуявъ дальній грозный путь; На немъ, на немъ на подвигъ славный Умчу отъ васъ я эту грудь. Услышишь трубъ ты звукъ прощальный, Взовьется конь мой подо мной. Не плачь, сестра, и въ путь мой дальній Пошли мольбу души своёй…

Рѣшить навѣрно нельзя, кто авторъ этихъ стихотвореній; но можно думать, что они писаны Серебрянскимъ, другомъ Кольцова. Поводомъ къ такому заключенію служатъ, вопервыхъ, пояснительныя слова переписчика къ стихотворенію, озаглавленному «Къ другу», гдѣ, подъ стихомъ: «Слезя благословлялъ въ послѣдній разъ», написано: Василія Серебрянскаго; вовторыхъ, то, что нѣкоторыя стихотворенія имѣютъ поправки, сдѣланныя рукою Серебрянскаго. Внизу 21-й стр. этой тетради сдѣлана, вѣроятно, переписчикомъ грубо раскрашенная виньетка, изображающая: 1) въ вѣнкѣ вензель переписчика Я. П., 2) на пылающей жаровнѣ сердце, въ которое изъ облака ударила стрѣла молніи, 3) руку, протянутую къ розѣ, чтобы сорвать ее съ вѣтки, и 4) собаку, держащую въ зубахъ застрѣленную утку, а подлѣ собаки охотничьи принадлежности: ружье, пороховницу и дробницу. Какъ впдно, эта виньетка есть эмблематическое изображеніе любви и преданности автора или переписчика Кольцову. Одно стихотвореніе въ этой тетради, озаглавленное Къ тучамъ понизоваго небосклона, очень близко подходитъ къ позднѣйшимъ кольцовскимъ стихамъ; вотъ оно:

Хмуритъ брови сине небо; Идутъ съ неба тучи. Вы гдѣ, тучи, воду брали. Куда понесете?

Не тоска ли въ васъ чернѣетъ Мутными волнами? Вы не слезы ль собирали Для дождей, для града?

Вы не брали ль съ буйнымъ вѣтромъ Вздохи изъ Украйны? Выше, выше подымитесь: Гулъ вашъ не привѣтенъ!

Мчися, вѣтеръ, лугомъ, лѣсомъ, Несись черезъ поле! Свѣй ты съ сердца думу-горе, Свѣй кручину злую!

Можно, однако, положительно сказать на основаніи предъидущихъ доводовъ, что это стихи Серебрянскаго, а не Кольцова. Сверхъ того при одномъ стихотвореніи, подъ заглавіемъ «Что мнѣ любить», рукою Кольцова сдѣлана такая замѣтка:

Что мнѣ любить? Да что любить? За что, чтобъ битому не быть, То и любить!

Это шутливое замѣчаніе ясно говоритъ о дружескихъ отношеніяхъ между авторомъ и Кольцовымъ, которому не было бы никакой надобности дѣлать такое примѣчаніе къ своимъ собственнымъ стихамъ. А что Серебрянскій писалъ стихи, и притомъ далеко превосходящіе своею фактурою начальные опыты Кольцова, это несомнѣнно. Въ тетрадяхъ Кольцова находятся: 1) Три пѣсни о безсмертіи — поэма дидактическаго характера, 2) Алій, несчастный пѣвецъ, баллада и 3) Ода дружбѣ. Изъ нихъ первое стихотвореніе на половину писано рукою Серебрянскаго, котораго почеркъ намъ извѣстенъ, а второе и третье писаны Кольцовымъ, по на оборотѣ одного листа сказано имъ же, что названныя нами стихотворенія и еще мелкія, вѣроятно тѣ, о которыхъ мы говорили выше, принадлежатъ Серебрянскому. Стихи Серебрянскаго отличаются отъ стиховъ другихъ пріятелей Кольцова возвышеннымъ тономъ и элегическимъ настроеніемъ. Вотъ нѣсколько стиховъ изъ второй пѣсни «О безсмертіи»:

Не призракъ доброе межь нами И не мечта награда за него! Есть сладость, тихая сопутница съ дѣлами Геройскихъ душъ, и на земли, Но небеса ее лишь въ помощь обрекли Событіямъ благихъ желаній; Но здѣсь на ней унынія печать,

И тамъ, лишь тамъ ее намъ можно увѣнчать Блистаньемъ вѣчныхъ воздаяній!

Стихи, какъ видите, не отличаются особенною гладкостію и музыкальностію, но въ нихъ соблюденъ правильный размѣръ, что невсегда попадается у Кольцова въ его юношескихъ стихотвореніяхъ, которыя подвергались большому исправленію сперва со стороны Кашкина, потомъ Серебрянскаго, а впослѣдствіи професора семинаріи Александра Дмитріевича Вельяминова, какъ свидѣтельствуетъ объ этомъ его дочь, Людмила Александровна Чайковская въ своемъ письмѣ къ намъ. Приводимъ кстати слова госпожи Чайковской: «Отецъ мой Александръ Дмитріевичъ Вельяминовъ съ 1825 по 1833 годъ занималъ мѣсто професора философіи и физико-математическихъ наукъ при воронежской семинаріи и былъ библіотекаремъ семинарской библіотеки. Съ необыкновеннымъ умомъ и превосходнымъ образованіемъ, отецъ мой соединялъ рѣдкую доброту и увлекательное краснорѣчіе, за что былъ любимъ и уважаемъ нетолько высшимъ сословіемъ города Воронежа, но и всѣми, кто зналъ его. Занимаясь постоянно литературой, онъ сочинялъ и переводилъ. Воспитывавшись же въ Петербургѣ, имѣлъ случай познакомиться съ Жуковскимъ и со многими литераторами того времени; а печатая нѣкоторые изъ своихъ переводовъ и сочиненій, былъ знакомъ и съ издателями. Его-то знакомства пламенно желалъ въ то время еще безвѣстный мѣщанинъ Алексѣй Васильевичъ Кольцовъ, но по врожденной робости долго не рѣшался представиться ему. Неожиданный случай помогъ Кольцову. Отецъ мой, въ августѣ 1829 года, возвращаясь изъ Павловска въ Воронежъ, въ селѣ Можайскомъ, на постояломъ дворѣ, встрѣтилъ Кольцова. Кольцовъ представился ему. Отецъ мой съ перваго же знакомства полюбилъ его и просилъ придти къ нему въ Воронежѣ. Кольцовъ взаимно полюбилъ его, что можно видѣть изъ слѣдующаго собственноручнаго письма его въ стихахъ отъ 9-го октября 1829 года:

Милостивый государь 8Александръ Дмитріевичъ!

Въ селѣ, при первой встрѣчѣ нашей, Для васъ и для супруги вашей Я, помню, обѣщалъ прислать Торквата милое творенье, Пѣвца любви и вдохновенья; И слова даннаго сдержать Не могъ донынѣ, затѣмъ что прежде Обманутъ былъ въ своей надеждѣ. Но обѣщанью измѣнить За стыдъ, за низость я считаю —

И вотъ, успѣлъ лишь получить Двѣ книги — вамъ ихъ посылаю. Мнѣ лестно вамъ угоднымъ быть. Такъ — незначительный мечтатель — Я вашимъ мнѣньемъ дорожу И восхищусь, коль заслужу Вниманье ваше .. Обожатель Всего прекраснаго вамъ покорнѣйшій 12Мѣщанинъ

Кольцовъ часто приходилъ къ моему отцу, приносилъ ему тетради своихъ стихотвореній, просилъ у него совѣтовъ и наставленій. По совѣту отца, онъ познакомился съ любимымъ ученикомъ его, Аскоченскимъ (впослѣдствіи баккалавромъ кіевской академіи), человѣкомъ замѣчательнаго ума. Отецъ мой любилъ Кольцова за его прекрасную душу, восхищался его самобытнымъ талантомъ, совѣтовалъ ему оставить торговлю и исключительно заниматься поэзіей, давалъ ему постоянно книги изъ семинарской библіотеки, а также и тѣ, которыя бралъ у знакомыхъ. Ему Кольцовъ былъ обязанъ первоначальнымъ развитіемъ своего таланта, рѣшимостію печатать свои стихи и первоначальною извѣстностію. Чрезъ посредство моего отца, а также по его выбору, нѣкоторыя изъ стихотвореній Кольцова были напечатаны въ журналахъ того времени.»

Вообще пріятели Кольцова лучше его понимали стихосложеніе и писали разнымъ метромъ стихи просодически правильные. Вотъ, напримѣръ, стихотвореніе Краснопольскаго;

Мой другъ, я славы не ищу, Чуждаюсь свѣта похвалами, Я въ немъ лишь одного хочу: Полезнымъ быть себѣ, царю трудами. Увы, я бѣдный дворянинъ, Что мнѣ въ гремящихъ звукахъ славы — Потомства сей минутный гимнъ, Какъ кличъ отзывный средь дубравы, Какъ звукъ свирѣли за горой, Какъ надъ прибрежною скалой Стонъ жертвы, брошенной волной, Съ вечерней гаснущей зарницей Умолкнетъ надъ моей гробницей. Умолкнетъ славы кличъ — не станетъ Хваламъ внимать мой слухъ въ землѣ, Меня никто не воспомянетъ, Исчезнетъ жизнь въ туманѣ, въ мглѣ.

Или вотъ еще небольшое стихотвореньице, безъ подписи автора, но догадываться можно, что оно принадлежитъ кому нибудь изъ пріятелей Кольцова:

3Скажите: о чемъ я безъ горя тоскую? О чемъ я неясной мечтой занята? Зачѣмъ я съ такимъ упоеньемъ уста Дитяти прекраснаго часто цалую? 3О чемъ это сердце тихонько болитъ? Тревожная пала на душу забота — И сладкое что-то, незримое что-то И дышитъ въ уста мнѣ, и въ очи глядитъ? 3Красавица, сердце о другѣ вѣщуетъ. Невѣдому тайну души онъ пойметъ, Онъ трепетно къ груди прекрасной прильнетъ, И сердце желанье безъ словъ растолкуетъ.

Страсть къ стихотворству, какъ извѣстно, была очень распространена въ нашемъ обществѣ первой четверти текущаго столѣтія; всякій сколько нибудь образованный человѣкъ кропалъ стишки и печаталъ ихъ въ журналахъ. Люди очень солидные, занятые важными обязанностями по службѣ, сочиняли мадригалы, рондо, акростихи и заслуживали чрезъ это титло поэта, ибо въ то время поэзія и стихи многими считались за одно и то же. Неудивительно послѣ этого, если и въ Воронежѣ, въ двадцатыхъ и тридцатыхъ годахъ, молодые люди съ особенною любовью занимались стихописаніемъ. По словамъ М. Ѳ. де-Пуле, который самъ учился въ воронежской гимназіи въ концѣ тридцатыхъ годовъ, тогдашній учитель словесности, Н. М. Савостьяновъ, требовалъ отъ своихъ учениковъ, чтобъ они непремѣнно писали стихи, самъ писалъ и даже печаталъ разныя вирши, называемыя имъ пѣснопѣніями. Воспитанники гимназіи соединялись между собою въ литературные кружки и составляли изъ своихъ сочиненій сборники, родъ альманаховъ. Одинъ такой сборникъ, хоть и не въ полномъ его составѣ, получили мы отъ В. И. Титова, воронежскаго купца, который также принадлежалъ къ литературному кружку гимназистовъ. Сборникъ этотъ, носящій названіе «Цвѣтникъ нашей юности», относится къ 1831 году. Онъ имѣетъ такое предисловіе: «Не стяжаніе славы, которую многіе ищутъ, и не подражаніе, которому слѣдуютъ, заставило насъ собрать Цвѣтникъ юности. Нѣтъ, цѣль его — одно воспоминаніе о дняхъ счастливыхъ, о дняхъ, проведенныхъ въ кругу родныхъ, знакомыхъ, милыхъ и друзей. Мы часто собирались вмѣстѣ, чтобъ читать полезныя книги, а разойдясь — писать, кто что умѣетъ. Сіе самое подало поводъ собирать цвѣты нашего знанія и доставлять въ кругъ товарищей. И вотъ первый трудъ сего опыта». Сборникъ состоитъ изъ коротенькихъ статеекъ, писанныхъ прозою, и мелкихъ стихотвореній, большею частью эротическаго содержанія. Пользуясь позволеніемъ авторовъ находящихся въ сборникѣ стихотвореній, помѣщаемъ здѣсь нѣкоторыя изъ нихъ, чтобы имѣть точку опоры для правильнаго пониманія первоначальныхъ опытовъ Кольцова.

Не называй меня своимъ, Теперь не то, что было прежде: Мечты исчезнули, какъ дымъ, Я недовѣрчивъ сталъ къ надеждѣ. 6Не называй меня своимъ!

Не называй меня своимъ, Соперникъ мой покоенъ будетъ. Ты будешь счастлива съ другимъ, Но первый другъ твой все забудетъ. 6Не называй меня своимъ!

Не называй меня своимъ; Ты пылкій трепетъ сладострастья На ложѣ мягкомъ дѣлишь съ нимъ, То не бери во мнѣ участья. 6Не называй меня своимъ!

Не называй меня своимъ, Я не хочу съ тобой быть болѣ, Не вѣрю клятвамъ ужь твоимъ, Хоть я несчастливъ, но на волѣ. 6Не называй мен своимъ! 25А. Н…въ

Быть можетъ, завтра же зарею Мой прахъ сокроютъ подъ землею; Ахъ, завтра, завтра, можетъ быть, Я въ новомъ мірѣ буду жить. Тогда прійдешь ли, другъ мой милый, Пролить слезу на прахъ остылый, Съ родными вмѣстѣ потужить И въ землю хладную спустить? И ты, красавица младая, Вздохни, любимца покидая, Скажи: его ужь съ нами нѣтъ, Въ его очахъ померкъ ужь свѣтъ. Повѣрь, услышать голосъ милой Пріятно будетъ за могилой;

Хоть духъ мой къ небу воспаритъ, Но все я съ вами буду жить. 25В. Т…въ.

Ворота-ль мои, воротушки, Ворота-ль мои дубовыя! Вы давно-ль, ворота красныя, Отворялися для молодца? И давно-ль меня любезная Принимала въ васъ ласкаючи? Злые люди разлучили насъ, Злые люди погубили насъ. Затворилися тесовыя, Не отворятся дубовыя. Какъ же жить мнѣ, добру молодцу, Безъ души, безъ красной дѣвицы? Я взойду ли на высокій мостъ, Кинусь-брошусь во быстру рѣку, Докажу я любовь злымъ людямъ, Докажу недоброхотливымъ 25П. П…ъ.

Кольцовъ хотя не вступалъ въ короткое сближеніе съ этимъ кружкомъ гимназистовъ, а дружился больше съ семинаристами, но нечуждъ былъ знакомства и съ первыми и, до поѣздки своей въ Петербургъ 1836 года, часто бывалъ въ ихъ обществѣ. Съѣздивши же въ Москву и въ Петербургъ, познакомившись съ Пушкинымъ, Жуковскимъ, княземъ Одоевскимъ и княземъ Вяземскимъ, онъ сталъ относиться къ воронежскому кружку съ тономъ литературнаго ментора и началъ разыгрывать роль ученаго, тщеславиться своимъ талантомъ, къ которому столичное знакомство привило много гордости, зародивъ въ его душѣ такія идеи, которымъ онъ желалъ найти рѣшеніе въ своемъ собственномъ умѣ, и потому началъ задаваться философскими вопросами. По словамъ г. Анненкова, Кольцовъ, пріѣзжая въ Москву по дѣламъ своего отца, останавливался всегда у Станкевича. Здѣсь, въ кружкѣ друзей Станкевича, онъ познакомился съ философическими опредѣленіями жизни, природы, и это потрясло его творческую способность, такъ что онъ пріостановился на время въ своей поэтической дѣятельности и вдался въ рефлексію, плодомъ которой были его думы. Только съ стихотвореніемъ «Косарь» (1836 г.), Кольцовъ снова выходитъ на прежнюю дорогу съ удвоенною силою таланта. Этотъ крутой поворотъ въ направленіи поэтическаго дарованія Кольцова и имъ манера говорить свысока о томъ, что онъ, по недостатку образованія, самъ неясно понималъ, не могли не показаться странными для людей, очень коротко знавшихъ Кольцова, и наконецъ вызвали противъ него сатиру. Нѣкто Иванъ Ивановичъ Волковъ, завѣдывавшій лѣсами графини Орловой, весьма даровитый человѣкъ, имѣвшій знакомство съ воронежскими литературными кружками, написалъ на него сатиру въ формѣ басни подъ названіемъ: «Чижъ подражатель». Вотъ эта басня:

Родился чижъ, любимецъ, знать, природы — У ней любимцы также есть, И въ нихъ прекраснаго не счесть. За то ужь пасынки ея — кругомъ уроды; Боюсь лишь вдаться въ отступленье, 6А то-бъ уродамъ я 6Здѣсь вывелъ исчисленье 6И началъ бы съ себя. Но дѣло въ томъ: родился чижъ; По перьямъ чижъ не такъ красивый (По перьямъ оцѣнятъ — какъ разъ вѣдь согрѣшишь), Но голосъ у чижа былъ вовсе не чижиный: 6Онъ просто какъ-то пѣлъ И пѣніемъ простымъ привлечь къ себѣ успѣлъ Онъ многихъ даже баръ — и вотъ въ саду, Въ которомъ чижикъ жилъ, гульба, да на бѣду Въ слухъ начали хвалить чижа за пѣнье; 6А въ слухъ хвала 6Несетъ не меньше зла, Чѣмъ иногда заочное хуленье. Чижъ вслушался; его прельстила слава, 6Съ гнѣзда родимаго слетѣлъ, Къ хоромамъ барскимъ подлетѣлъ. Лишь свиснетъ онъ — въ хоромахъ кричатъ: браво! Замѣтьте жь то: въ хоромахъ тѣхъ, 6На окнахъ всѣхъ Ученыя висѣли въ клѣткахъ птицы: Дрозды, малиновки, синицы, И подъ органчикъ всѣ ужь не поптичьи пѣли И пѣсни русскія, и вальсы, и кадрили, И даже попугай, какъ критикъ злой въ журналѣ, На всѣхъ, кто ни пройдетъ въ саду или по залѣ, Кричитъ: «дуракъ, дуракъ!» 6Итакъ, Нашъ чижъ примолкъ и мыслитъ про себя: 6Что, если въ пѣнье свое я 6Прибавлю разнаго чужаго, Вѣдь блеску это мнѣ прибавитъ много? Всѣ станутъ говорить, что чижъ вѣрно ученъ 6Да и уменъ, Вотъ у него какіе слышны звуки, Какъ у ученыхъ птицъ, не спѣть такъ безъ науки!

Внимать прилежно чижикъ сталъ, Синица какъ пѣснь русскую свистала, Какъ трели соловей на щелканье мѣнялъ, И какъ малиновка кадрили напѣвала, 6И даже какъ Прохожимъ попугай кричалъ: «дуракъ, дуракъ!» Всего нашъ чижъ на память понемногу 6Чужаго нахваталъ, И въ пѣніи своемъ безъ смысла все смѣшалъ. И стала пѣснь его не пѣснь, а кавардакъ, И эхо лишь одно вторило: «дуракъ, дуракъ!» Поэтъ, твори по вдохновенью 6И своему творенью 6Чужаго блеска не давай, 6Вѣдь ты не попугай. Что въ сердцѣ ты своемъ найдешъ, Повѣрь, безъ всѣхъ прикрасъ намъ сладко пропоешь. -61839 года -6февраля 7.

Эта басня въ тетрадяхъ Кольцова переписана его рукою. Она, какъ говорили намъ люди того времени, была прочтена Волковымъ въ присутствіи Кольцова, и сильно его взволновала. Вотъ, можетъ быть, причина того жолчнаго раздраженія, съ которымъ Кольцовъ писалъ къ одному изъ своихъ пріятелей (вѣроятно, къ Бѣлинскому) въ Москву: «И какъ еще я пишу? И для чего пишу? для васъ, для васъ однихъ; а здѣсь, я за писанія терплю однѣ оскорбленія. Всякій подлецъ такъ на меня и лѣзетъ, дескать «писакѣ-то и крылья ошибить…» Въ другомъ письмѣ, къ своему московскому пріятелю, Кольцовъ пишетъ такъ: «Съ моими знакомыми расхожусь помаленьку, наскучили мнѣ ихъ разговоры пошлые. Я хотѣлъ съ пріѣзда увѣрить ихъ, что они криво смотрятъ на вещи, ошибочно понимаютъ, толковалъ такъ и такъ. Они надо мною смѣются, думаютъ, что я несу имъ вздоръ. Я повернулъ себя отъ нихъ на другую дорогу, хотѣлъ ихъ научить — да ба!» Въ пріобрѣтенныхъ нами тетрадяхъ Кольцова есть его собственноручное письмо къ одной родственницѣ, вѣроятно, дальней, содержаніе котораго можетъ служить доказательствомъ, что идеи, которыхъ пропагандистомъ хотѣлъ быть Кольцовъ, не могли возбудить симпатіи въ томъ кружкѣ, гдѣ онъ началъ распространять ихъ. Вотъ это письмо: «Господи, помилуй, Господи, помилуй! Не бракъ — любовь бы насъ соединила вѣчною взаимностью другъ къ другу. Не блести никогда вѣнчальный вѣнецъ на главѣ моей, дай мнѣ лучше, провидѣніе, факелъ философіи, разверни, природа, темные покровы, покажи, природа, въ зеркалѣ жизни ту… Сестрица, созданье любви и красоты, еслибы это идеальное существо были вы, чѣмъ былъ бы съ вами я? И какія минуты счастья посѣщали насъ всегда! Чѣмъ бы намъ казались мгновенья, проведенныя въ объятіяхъ любви и дружбы?

«Не бывъ съ вами, писать къ вамъ, передавать свои чувства — и это счастье, однимъ этимъ рѣдкій равенъ со мною. Вы не знаете, какъ мнѣ драгоцѣнны ваши письма! Часто читая ваше письмо въ душевномъ восхищеніи, улетая мыслію къ вамъ, я думаю: Провидѣнье, вотъ чувства той, которой я весь принадлежу; провидѣнье, ты дало мнѣ завидливый удѣлъ; я не оцѣню своего блаженства!

Что за счастье, что за рай Жить вдали отъ милой И былое оживлять Памятью унылой? 2Что за радость, что за счастье О ней плакать, тосковать, Вѣчно съ нею не вкушать Любви сладострастье? 2Сердцу что за наслажденье, Что за дружескій обѣтъ, Коль въ сердечномъ упоеньѣ Цаловать ее не смѣть?

«Если судьба надъ кѣмъ хитритъ несправедливо, ужель тому ей рабски покориться? Нѣтъ, судьба опредѣляетъ, а природа даетъ: слѣдственно, не законъ судьбы, а законъ природы для насъ святѣе. Постигнуты вы судьбою, не унывайте предъ горемъ, лишь бойтесь погасить искру сердца, искру чувства и любви священной. Это сокровище я вѣчно ни съ чѣмъ не сравню и ни на что не промѣняю. Владѣйте равнодушно талантомъ безталаннымъ и старайтесь быть счастливою талантами природы, и вы будете счастливы!… Что за обязанность сохранять до гроба вынужденную предъ алтаремъ клятву — ничтожному рабу послушной быть рабыней? Хранить къ нему вѣрность, любить его противъ желаній и вѣчно, вѣчно быть рабыней? И страшно, и смѣшно! Любезный Вольтеръ, еслибъ всѣ могли понимать твои возвышенныя истины, что-бъ былъ рабъ предъ рабыней, рабыня предъ рабомъ?

6Глупцомъ Съ большими рогами, 6Осломъ Съ длинными ушами.

«Тише, еще это люди считаютъ за грѣхъ. Настанетъ часъ, заблещетъ, какъ лѣтнее солнце, свѣтильникъ истины; до той поры надо молчать и смѣяться суевѣрнымъ предразсудкамъ людей легковѣрныхъ. Милая сестрица, вы говорите несправедливо: когда бъ прежде смолвились съ вами, насъ бы соединили узы брака! Вѣрю, узы соединяютъ людей, но не сердца. Скажите, что же значатъ эти узы?

Что за райская мечта, Что земная красота

Коль любить ее мученье, Слезы — награжденье? 2Еслибъ ты у ногъ прекрасной О свиданьѣ умолялъ, Еслибъ ты съ подругой страстной Въ полной нѣгѣ утопалъ!

«Удались, лукавый, не шепчи, голосъ преступленья, не обольщай очарованными (?) прелестями небесныхъ наслажденій. Мое все со мной. Я доволенъ тѣмъ, что дано мнѣ.

Что могу своимъ назвать, Мнѣ всего то лучше, краше; Чѣмъ другимъ дано владать, То чужое, то не наше. О красавицѣ младой Страстны юноши вздыхали, Каждый взглядъ ея живой Даромъ неба бы считали».

Можно положительно сказать, что такія либеральныя идеи относительно брачнаго союза не могли нравиться тому обществу, въ которомъ жилъ Кольцовъ, и потому нѣтъ ничего удивительнаго, что онъ, вмѣсто сочувствія къ себѣ, встрѣтилъ холодность, чѣмъ, конечно, былъ глубоко огорченъ и принужденъ былъ повернуть на другую дорогу, чтобъ не казаться смѣшнымъ. Для воронежскаго кружка своихъ знакомцевъ Кольцовъ былъ хорошо извѣстенъ; новыя идеи, позаимствованныя имъ у соединившихся вокругъ Станкевича молодыхъ людей, не могли уложиться въ ушахъ воронежскихъ пріятелей Кольцова, и потому роль просвѣтителя, которую принялъ на себя Кольцовъ послѣ вторичной поѣздки въ столицы, не могла имъ понравиться. Слѣдствіемъ этого, конечно, было взаимное охлажденіе между Кольцовымъ и его пріятелями. Вотъ причина замкнутости Кольцова въ послѣдніе годы его жизни, а слѣдовательно, причина и страстнаго желанія его оставить Воронежъ, чтобы навсегда поселиться въ столицѣ. Въ послѣднія минуты своей жизни Кольцовъ, какъ говорила намъ сестра его А. В. Андронова, страдалъ нетолько физически, но и морально: его мучила неосуществленная имъ мечта стать выше той сферы, въ которую поставила его судьба, и сдѣлаться проповѣдникомъ новыхъ идей въ кругу своихъ воронежскихъ знакомцевъ.

Соображая отношенія Кольцова къ небольшому кружку его пріятелей, легко понять связь его первоначальныхъ опытовъ стихотворства съ произведеніями другихъ воронежскихъ стихотворцевъ того же времени. Для этого мы познакомимъ читателей съ нѣкоторыми стихотвореніями, находящимися въ уцѣлѣвшихъ тетрадяхъ Кольцова и составляющими, большею частію, его произведенія, вовсе непохожія на тѣ превосходныя пѣсни, которыя прославили воронежскаго поэта. Къ сожалѣнію должно замѣтить, что Кольцовъ, переписывая свои стихотворенія, не соблюдалъ послѣдовательности времени ихъ написанія, но помѣщалъ ихъ одно за другимъ, какъ попало, а подъ нѣкоторыми стихотвореніями и совсѣмъ не подписывалъ даты ихъ появленія на свѣтъ.

Первая тетрадь озаглавлена рукою Кольцова такъ: Упражненія Алексѣя Кольцова въ стихахъ, съ 1826 года, съ октября 1-го дня. Выбранные, лучшіе и исправленные. Переписано 1827 года, марта 20-го дня. Тутъ же написанъ эпиграфъ изъ Ломоносова: «Науки юношей питаютъ» и т. д.

Мы располагаемъ стихотворенія этой тетради по порядку мѣсяцевъ и чиселъ.

Съ зарею красною восходитъ Солнце яркое съ востокъ (sic), Изъ-за лѣса, горъ выходитъ, Зашумѣлъ живой потокъ. Освѣтило долъ росистый, Озлатило зыби водъ, Потрясся и боръ вѣтвистый Вдругъ поднялся хороводъ Нѣжныхъ пташекъ, пѣнье И свирѣли пастуховъ. Всюду радость и веселье Средь долины и луговъ; Всѣхъ плѣняло, веселило Милый взоръ среди природъ (sic). О, какъ нѣжно, о, какъ мило Утро встрѣтить и восходъ! -121826 г. октября 10.

Извините, я невольно Васъ увидѣлъ, полюбилъ Это сердцу ужь прискорбно, Еслибъ пламень я убилъ. Если можно, изъяснитесь… Вы, я знаю, возгордитесь

Со мной дружбу завести. Отказъ милой я забуду, Но любить во вѣки буду… Ангелъ, да иль нѣтъ? прости! -161827 г. января 6.

Козьма, говорятъ, хворъ! Ай, вздоръ: Такъ, развѣ съ пуншу заболѣлъ. И въ правду, какъ не околѣлъ! -161827 г. января 8.

Сосѣдъ мой пьетъ аракъ. Такъ видно не дуракъ. -161827 г. января 12.

«Не вѣрю, чтобъ Ириса «Чужой красой сіяла». Хоть какъ ты ни божися, Но все жь не угадала. У ней фальшивы волоса, Всегда поддѣльная краса. -161827 г. января 15.

Вралевъ, писавшій эпиграмму, Теперь, признаться, докончалъ; Но что жь онъ ею укорялъ? И не мужчину, и не даму. -161827 г. января 28.

Жизнь моя несется, Какъ пылиночка весной; Пламень страстный льется И уноситъ мой покой.

4Милы гдѣ предметы: 4Поле, рощи и луга, 4И младыя лѣты, 4И пріютные брега? Гдѣ твоя награда — Воли страсти молодой? Гдѣ твоя услада, Незамѣтная (?) тоской? Гдѣ цвѣточикъ лживый — Свѣтлоокіе (?) глаза, Блескъ въ лицѣ игривый И пріятная краса? 4Рано ты сокрылась, 4Милой юности черта, 4Мнѣ же бѣдной мнилась, 4Сонъ, игривая мечта. -161827 г. февраля 1-го.

Въ бурной жизни сновидѣнья (?) Я люблю одинъ мечтать, Посреди жь уединенья Я готовъ стихи кропать. Но когда мой тихій геній Съ музой стройной улетитъ, Я ношусь между селеній, Тамъ, гдѣ милымъ должно жить. Если скучный посѣтитель Мнѣ явится одному, То надежда-утѣшитель Собесѣдуетъ ему. Одинокій, я скучаю И утѣхъ вездѣ ищу, И томлюся, и вздыхаю, Самъ не знаю, чѣмъ грущу. -161827 г. марта 12.

Если, Лизанька милая, Любишь нѣжно ты меня, И, любовію сгорая, Съ тобой счастливъ вѣчно я, Ахъ, любезная, жестоко Въ нѣмой страсти слезы лить!

Если жь скукѣ одинокой Терпѣливость положить, Есть ли что лютѣе въ свѣтѣ, Грустнѣй, тяжче черныхъ бѣдъ? Разлучаетъ страсть въ предметѣ (?) И велитъ любя терпѣть, Горячѣе любовь станетъ, Образъ милой сохраня. Разъ, ахъ! тѣнь ея летаетъ Евтой (sic) милой вкругъ меня. Въ вѣрномъ сердцѣ сохраняю Непреложную любовь, Отъ любови согрѣваю И сердце, грудь и кровь. Ангелъ милый, я неложно Горжусь чувствомъ и тобой! Ахъ красавицы, возможно ль Разлучить меня съ драгой? Колько жь, Лиза дорогая, Отягченному страдать, Вѣрно сердце предлагая, Отъ любови увядать И въ любви надеждъ искать? -161827 г. марта 16.

Красавицѣ любезной Отдамъ послѣдній часъ. Любовь, твой даръ чудесный Царями ставитъ насъ. О, любовь, твой малый даръ Вездѣ ставитъ намъ алтарь, Къ удовольствію надежный, Тихій, мирный, безмятежный. -161827 г. марта 16.

Въ чужой странѣ далеко Съ тобою разлученъ,

Скитаюсь одинокой, Лишь милой оживленъ. Тобою только въ страсти Питаю скорбь мою, Вздыхаю, въ лютой части Кончаю жизнь свою. Я вяну повсечасно И сердцемъ, и душой! Въ разлукѣ жить ужасно, О, милая, съ тобой! -161827 г. марта 25.

Плыветъ рыцарь одинокій Въ полночь быстро по рѣкѣ, Въ путь собравшися далекій, Темноблѣденъ, въ челнокѣ, И въ рукахъ весло сіяетъ; Величавъ и милъ гребецъ, Вѣтеръ парусомъ играетъ; Полонъ страха, но пловецъ Устремляетъ взоръ смущенный, Гдѣ чернѣетъ быстрина, Видитъ онъ, въ дали премѣнно Колыхается волна. Въ мигъ изъ водъ Днѣпра глубокихъ Появилися въ цвѣтахъ — То три дѣвы черноокихъ, Знать, рѣзвятся на водахъ! Ближе къ рыцарю подходятъ — Рыцарь мчится въ челнокѣ. Взявъ челнокъ, его уводятъ Быстро далѣ по рѣкѣ. Всѣ три дѣвы молодыя Влекутъ рыцаря, и челнъ Черезъ пурпуры сѣдые (?) Не страшатся бурныхъ волнъ. Рыцарь, въ думу погруженный, Руки тянетъ къ небесамъ; Но, вдругъ силъ и чувствъ лишенный, Не противится красамъ, А прелестницы игривы Прямо къ рыцарю въ челнокъ. Страхъ! но тщетные порывы, Силъ лишается сѣдокъ. Онъ Творца молить не можетъ И рукъ къ небу не взнесетъ,