О крепостном состоянии и о переходе из него к гражданской свободе

О КРЕПОСТНОМ СОСТОЯНИИ И О ПЕРЕХОДЕ ИЗ НЕГО К ГРАЖДАНСКОЙ СВОБОДЕ47

С самого начала Восточной войны48, когда еще никто не мог предвидеть ее несчастного исхода, громадные приготовления наших врагов озабочивали людей, понимавших положение России гораздо менее, чем наше внутреннее неустройство.

События оправдали их опасения. Мы сдались не перед внешними силами западного союза, а перед нашим внутренним бессилием. Это убеждение, видимо проникающее всюду и вытесняющее чувство незаконного самодовольствия, так еще недавно туманившее нам глаза, досталось нам дорогою ценою; но мы готовы принять его, как достойное вознаграждение за все наши жертвы и уступки.

Мы слишком долго, слишком исключительно жили для Европы, для внешней славы и внешнего блеска и, за свое пренебрежение к России, мы поплатились утратою именно того, чему мы поклонялись, — утратою нашего политического и военного первенства.

Теперь, когда Европа приветствует мир, как давно желанный отдых, нам предстоит воротить упущенное. С прекращением военных подвигов, перед нами открывается обширное поприще для трудов мирных, но требующих не менее мужества, настойчивости и самоотвержения. Мы должны обратиться на себя самих, исследовать коренные причины нашей слабости, выслушать правдивое выражение наших внутренних потребностей и посвятить все наше внимание и все средства их удовлетворению.

Не в Вене, не в Париже и не в Лондоне, а только внутри России завоюем мы снова принадлежащее нам место в сонме Европейских держав; ибо внешняя сила и политическое значение государства зависит не от родственных связей с царствующими династиями, не от ловкости дипломатов, не от количества серебра и золота, хранящегося под замком в государственной казне, даже не от числительности армии, но более всего отдельности и крепости общественного организма. Чем бы ни болела земля: усыплением мысли, застоем производительных сил, разобщением правительства с народом, разъединением сословий, порабощением одного из них другому — всякий подобный недуг, отнимая возможность у правительства располагать всеми подвластными ему средствами и, в случае опасности, прибегать без страха к подъему народной силы, воздействует неизбежно на общий ход военных и политических дел.

Эта истина, под тяжкими ударами судьбы, постепенно проникает в общественное сознание, и оттого в минуты, подобные настоящей, охотнее, чем в спокойное время, выслушивается горькая правда, совесть общественная говорить громче, больнее отзываются старые, запущенные недуги и, казалось бы, в той же мере должна возрастать решимость на всякую жертву для коренного исцеления49.

Во главе современных, домашних вопросов, которыми мы должны заняться, стоит, как угроза для будущего и как препятствие в настоящем для всякого существенного улучшения в чем бы то ни было, — вопрос о крепостном состоянии. С какого бы конца ни началось наше внутреннее обновление, мы встретимся с ним неизбежно. Мы не можем миновать его и не должны уклоняться от его разрешения; ибо нравственные и вещественный потребности целых сословий, возникающие естественно, исторически-законно из данного положения, подлежать разумному направлению правительств только до известной поры. Можно их признать, обдумать и проложить путь к их удовлетворению; можно также противопоставить им упорное отрицание и заглушить их. В первом случае, преобразование совершается в общественном сознании прежде, чем на практике, и потому существующий порядок вещей, раздвигаясь постепенно, дает место образующимся новым явлениям; во втором, сдавленные потребности, встречая на всех точках систематический отпор, по-видимому, исчезают, но это обман: они только уходят вглубь. Лишенные гласного проявления, удаленные от света, они дозревают в тишине и мраке и там перерождаются в темные страсти, неразумные, как стихийные силы, и также неодолимые. Наконец, по поводу ли общего бедствия, голода, пожаров, повальной болезни, или распущенного, неведомо когда и кем, вздорного слуха, или сумасбродной выходки отважного бродяги, они прорываются неожиданно, достигнув до той роковой поры своего развития, когда уже никакая человеческая сила не может ни сдержать, ни направить их стремления. Остается одна материальная с ними борьба, потрясающая надолго все основы общества, каков бы ни был ее исход. Вот чему учит нас пример других народов и наша собственная историческая опытность.

Вопрос о крепостном праве находится еще в первой поре своего развития; но дальнейший ход его зависит от того, в какое отношение к нему станет в настоящую минуту правительство и общество. Если мы не хотим осудить себя на роль безгласных жертв в грядущей развязке, то пора повернуться к нему лицом, назвать его по имени и решиться, наконец, произнести во всеуслышание то, что уже давно лежит у всех на сердце, как опасение или надежда, как разумное убеждение или как темная забота, неотвязчиво нас преследующая.

В полной уверенности, что вопрос о крепостном праве развился до полной зрелости; что разрешение его требует не только твердой воли со стороны правительства, но, сверх того и по преимуществу, ясного сознания и чистосердечного содействия со стороны сословия, наиболее заинтересованного в мирном его разрешении; с единственною целью вызвать к спокойному и добросовестному обсуждению всех его сторон, составлена настоящая записка. Пишущий эти строки желал бы избегнуть раздражительных сторон вопроса; он обязывается не останавливаться на случайных злоупотреблениях, в которых выражаются личные пороки и страсти; но вместе с тем, будучи сам помещиком, он вменяет себе в долг картину зла, истекающего из существующих законов, из действий правительства, из бытовых отношений, веками выработанных, выставить со всевозможною ясностью и ничего не смягчая; ибо, в настоящем деле, резкость выражения и строгость осуждения, даже при ошибочном воззрении, гораздо извинительнее натянутых оправданий и умышленных недомолвок.

Влияние крепостного права на общественную нравственность

Еще недавно, лет двадцать тому назад, правительство и общество признавали крепостное право за несомненное зло. Против этого никто не возражал, никто за него не заступался и спорили только о том: наступило ли время упразднить его, каким путем из него выйти, чем заменить существующий порядок. Прискорбно сознаться, что теперь уже не то. Правительство приняло крепостное право под свое особенное покровительство: оно изъято безусловно из круга тех вопросов, о которых позволено рассуждать печатно; самые отдаленные намеки на вредные его стороны преследуются цензурою с беспощадною строгостью; наконец, в нашей литературе и в изданиях казенных стали появляться апологии крепостного права, выведенные не из юридических или административных соображений, но из общих, религиозно-нравственных начал, — апологии самого существа крепостного права50.

На чем же помирилось общественное мнение, какими доводами или опытами оно переубедилось, из каких общих понятий истекает современное его воззрение? На все эти вопросы трудно отвечать. Воззрение, теперь господствующее в официальном мире, не поддается строгому разбору по самой его неопределенности. На нем лежит какой-то идиллический оттенок. Оно не вникает в предмет, в действительные отношения крестьян к помещикам, но восхищается ими, или точнее, восхищается какими-то идеальными, им же самим созданными призраками. Полнейшее выражение его заключается в риторической фигуре уподобления помещика отцу семейства, а крепостных людей его детям. Так теперь принято, и эта фигура в последнее время имела такой успех, так часто повторялась, что для многих она получила значение неопровержимого доказательства, полного ответа, разрешающего все недоумения разума и совести.

В чем же заключается сходство? Хотим ли мы сказать, что крестьяне связаны с помещиком узами кровного родства? Или мы хотим себя уверить, что до XVII века наш народ находился в состоянии жалкого сиротства, и что Борис Годунов не крестьян прикрепил к помещикам, а помещиков прикрепил к крестьянам в качестве опекунов? Или не думаем ли мы, что как, по слову Апостола, не чада должны приобретать имение для родителей, а родители для своих чад, так и у нас, не крестьяне работают на господ, а господа работают на крепостных своих людей, в надежде сделать их равными себе и передать им со временем свое состояние, свое образование и вообще все, чем дорожат сами?..

Если ни в природных, ни в исторических, ни в хозяйственных отношениях нет сходства, то в чем же искать его, как не единственно в юридической неопределенности власти родительской и власти помещичьей, в беззащитности детей и в беззащитности крестьян? Закон не вмешивается в отношения родителей к детям; он не считает нужным вооружать последних оборонительными орудиями против естественной, притом известным возрастом ограниченной власти первых. Таким же образом, или сходно с тем, поступает закон и в отношении к крепостному сословию. Вот единственная точка соприкосновения обеих властей. Но разве в этой юридической неопределенности, в этом полновластии с одной стороны, и в этой беззащитности с другой, заключается сущность союза родителей с детьми? Неужели тот, кому дано безотчетно располагать судьбою ближнего, через это одно становится для него отцом?

Совестно было бы занимать читателей разрешением этих вопросов. Сами защитники так называемых патриархальных отношений крестьян к помещикам никогда не выдерживают своей темы и беспрестанно сбиваются на понятия, идущие с нею в разрез: «К чему вмешательство закона и права, к чему вводить юридические формальности и тонкости в такую область, где все проникнуто взаимною любовью и доверием?» — Это мы слышим беспрестанно, пока идет дело о полицейской власти помещика; а вот, что говорится крестьянам, когда коснется дело до собственности: «Знайте, земля моя, не ваша; мое добро для вас чужое; я вам отвел участок из моей земли; так подавайте оброк или ступайте на барщину». Странно, с какою быстротою чадолюбивый отец превращается в ревнивого собственника, дети в фермеров, семейные отношения в торговую сделку! Гораздо последовательнее крестьяне. С чужого голоса научились и они повторять: «Вы наши отцы, мы ваши дети», и прибавляют про себя: «Мы все твои, а все твое наше»51.

Пора бы убедиться в логике народного инстинкта и уразуметь, что отсутствие гарантий против произвола помещика находит себе казнь в отсутствии надлежащего основания и твердых границ для собственности вотчинника.

Помещик провозглашает себя отцом своих крепостных людей, и правительство утверждает его в этом звании; но этого мало. Осуществление семейных отношений требует еще одного условия, а именно, чтобы те, на долю которых выпал жребий оставаться по гроб детьми, признали добровольно указанного им господина за своего отца. Предположив, что помещик с своей стороны способен принять и выполнить достойно свою роль, спросим себя: каково внутреннее отношение к нему его крепостных людей? Та ли с их стороны безотчетная привязанность к нему, всецелая доверенность, простота и непринужденность отношений, которыми держится союз родителей с детьми, без которых неограниченность и неопределенность родительской власти превратилась бы в невыносимую тягость? Не задумается над разрешением этого вопроса тот, кто имел случай читать следственные допросы по делам о неповиновении крестьян или кто, живя в деревнях, прислушался к народной молве и приучил свое ухо различать правдивое выражение мыслей простых людей от их официальных речей; ибо и крестьяне имеют свой особенный официальный язык для обращения с своим помещиком, язык подобный тому, какой употребляем мы, обращаясь к правительству.

Оставляя даже в стороне личные наблюдения, как предмет спорный, можно указать на документальные, бесспорные и всем доступные свидетельства. Пусть переберут наши законодательные памятники со времен Уложения52. О каком настроении духа в крепостном сословии красноречиво свидетельствует целый ряд манифестов, указов и циркуляров, повелевающих крестьянам безропотно повиноваться их господам и не давать веры слухам о вольности? Отчего подобными актами открывались все новые царствования? Отчего в последнее время усилено наблюдение за поведением крепостных людей? Что значат периодические движения масс в разных губерниях и эти неопределенные, глухие молвы о скорой свободе, всегда где-нибудь доносящиеся? Отчего с каждым годом возрастают опасения помещиков, а вместе с страхом и раздражительность? Где ж тут признаки сыновней преданности, привязанности и доверия?…

Могут возразить и действительно возражают, что народ не понимает своего блага, по грубости своей не ценит отеческой заботливости помещиков, по легковерию увлекается злонамеренными внушениями — пусть так! Мы никого не обвиняем и не оправдываем, а стараемся только уяснить себе характер существующих отношений. Они представляются в следующем виде: помещик пользуется почти неограниченною и безотчетною властью отца в семействе; крестьяне же видят в нем не отца, а природного врага своего и рвутся от него на волю.

Прямое и косвенное влияние этих отношений на помещиков, вооруженных крепостным правом, на крестьян, связанных им, на чиновников, охраняющих его, налагает свое клеймо на нравственную физиономию каждого из этих сословий. Начнем с помещиков.

Мысль и воля человека испытывает на себе постоянное давление общественного мнения, действующее на все его нравственное существо точно так же, как давление атмосферы действует на его физический организм. Оно не изменяет внутренних его свойств, не искореняет страстей и порочных наклонностей, но сдерживает их проявление. Наоборот, как в безвоздушном пространстве всякое тело раздувается и выходит из своих законных пределов, так точно, при известных условиях, страсти, увлечения, прихоти, даже, по существу своему, невинные странности характера — разрастаются на свободе, достигают до уродливых размеров и порождают иногда изумительные явления дикого разврата или безумной жестокости. Взгляните на образованного Европейца у себя на родине, там, где общественное мнение, им уважаемое, поддерживает его и не дает упасть ниже условного нравственного уровня, и вспомните, что позволяет себе тот же Европеец в отдаленных колониях Америки и Индии. Одинаковой опасности подвергается и помещик в кругу своих крепостных людей. Как полновластный господин, он действует на них всею тяжестью своей личности и не испытывает на себе их нравственного воздействия; ему нет отпора в равномерных правах людей, его окружающих. Их отношения, законом определенные, не могут измениться, хотя бы он лишился их уважения и сделался для них предметом негодования или презрения. Их нравственный суд над ним до него не восходит.

Но этого мало. Навык к самовластию и самоугождению развивается не только вследствие отсутствия внешнего противодействия, но еще в особенности потому, что со стороны своего окружения из крепостных людей, помещик ежечасно подвергается искушению дать полную волю своему произволу. Ему предстоит борьба с собою и, сверх того, борьба с его подчиненными. Трудно ему заранее заключить свою волю в пределы и не переступить их; но еще гораздо труднее заставить крестьян и дворовых, ближайших исполнителей его распоряжений, признать эти пределы и уважить их; ибо, где все зависит от прихоти одного человека, естественно должно всего опасаться, но за то можно и всего добиваться. — «Захочет барин, чего не сделает!» и в этом убеждении, на долголетнем опыте основанном, люди, которых участь отдана в его руки, со всех сторон осаждают его самыми бессовестными требованиями и обидными для других домогательствами {Например, крестьянин требует, чтобы, во имя своего полновластия, помещик приказал другому крестьянину выдать свою дочь за его сына и, если помещик откажется подбирать женихов к невестам, вся деревня заропщет (смотри об этом статью помещика Титова в № 4 Земледельческого Журнала за 1836 год).

Второй пример: несколько лет тому назад, в одном оброчном имении, крестьянин, занимавшийся выделкою разных вещей из меди для Московских купцов, настоятельно упрашивал своего господина, чтобы для поправления его дел, приходивших в расстройство, запрещено было прочим крестьянам, одной с ним вотчины, занимавшимся тем же ремеслом, принимать в Москве заказы из первых рук, а велено бы им было работать всем на него, просителя, по той цене, какую он назначит. На все доказательства несправедливости его требования, он отвечал «отец ты наш, на все твоя воля: как велишь, так тому и быть».

Третий пример: в некоторых имениях, зажиточные крестьяне откупаются от поставки рекрутов натурою денежными взносами. Деньги идут в господскую кассу, а на место откупившегося, исправляет повинность семья, стоящая под ним на очереди. Значит: помещик продал одного из своих детей другому. На этот источник доходов помещики были наведены богачами из крестьян.

Четвертый пример: также по настоятельным требованиям крестьян, ввелся и поддерживается доселе обычай, при разбирательстве жалоб, в случае недостатка доказательств против обвиненного, допрашивать розгами. Есть имения, в которых он до того укоренился, что отступление от него подателем жалобы принимается за явное пристрастие со стороны помещика или его поверенного к обвиняемому. Многие говорят: «все это в наших нравах; такова натура Русского мужика; он это все любит». Действительно любит, также как мы любим давать взятки, чтобы спасти законную собственность от грабежа и, привыкнув к этому, начинаем несправедливый иск в надежде успеть взятками.}53.

Таким образом, при малейшем послаблении (а кто за себя поручится, что воля его, утомленная борьбою, подчас не изнеможет), самый добросовестный помещик неприметно выходит из границ, им самим для себя очерченных. При первой встрече с крепостными людьми своими, он сталкивается с отвердевшим понятием о его полновластии, о том, что может себе позволить помещик и чего можно от него ожидать. Как далеко оно расходится с тем идеальным понятием, которое сложилось в голове самого помещика, еще не выезжавшего из города и в тишине лелеявшего благие намерения! Что же выйдет из этого столкновения? Станет ли твердости у помещика на первых же порах ответить решительным: не могу или не хочу? Выдержит ли он недоумение обманутых ожиданий, молчаливое, но очень понятное сострадание его ближайших подчиненных к его неопытности? Не побоится ли он молвы, которая мигом разнесется о его слабости, о его неумении взяться за дело, — молвы, которая немедленно подстрекнет к разным шалостям, воровствам и беспорядкам? Вероятнее всего, так обыкновенно и бывает, что, не желая уронить себя и остаться непонятым, а может быть, из ложного снисхождения к понятиям его окружающих, он подчинится им, отложив на время свои благие намерения. Но этот шаг решителен. Одно послабление влечет за собою другое, и, через год, на просьбу прикащика: «уж прикажите, сударь, по старому», помещик отвечает, махнув рукою. И вот уж он вполне помещик и с каждым днем глубже и глубже втягивается во все права и принадлежности звания, которыми еще недавно возмущалась его совесть. Кто не видал этому примеров?

Обратимся к народу. Народ покоряется помещичьей власти как тяжкой необходимости, как насилию, как некогда покорялась Россия владычеству Монголов, в чаянии будущего избавления. Но на сколько покорность за совесть возвышает нравственность человека, на столько же, при невозможности явной борьбы, унижает ее покорность за один страх. В этом отношении, коренное понятие народа, отвергающего про себя законность помещичьей власти, конечно, противоречит Своду Законов; мы и не беремся оправдывать его, но указываем на то, что есть, что всем известно и чего никто не решается сказать. Отношения крепостных людей к их помещикам развивают в первых притворство, обман и лесть. Оттого крестьяне, почти во всех обстоятельствах жизни, обращаются к своему помещику темными сторонами своего характера. Умный крестьянин в присутствии своего господина притворяется дураком, правдивый бессовестно лжетему прямо в глаза, честный обкрадывает его, и все трое называют его своим отцом.

Взгляд народа на крепостное право, хотя и глубоко в нем затаенный, хорошо известен как помещикам, так и правительству. Помещики боятся за себя, блюстители благочиния боятся за общественный порядок и под влиянием этого двойного страха производятся и решаются дела о неповиновении крестьян и злоупотреблениях помещичьей власти. Для предупреждения самых злоупотреблений правительство не предоставило себе почти никаких средств; они постепенно накопляются, никому неведомые, разумеется, кроме тех, которые от них терпят, не имея права жаловаться, — накопляются до тех пор, пока переполнится мера Русского долготерпения. Обыкновенно, с этой только минуты вступается в дело местное начальство.

Всем известно, что наше законодательство стремится довести производство следствий и применение наказаний до безошибочной точности алгебраической выкладки; но, как бы близко оно ни подошло к своей цели, участие в уголовном делопроизводстве живой личности следователя и судьи не могло быть вполне устранено, а живая личность более или менее поддается влиянию живой современности. При обсуждении данного случая к строгим требованиям закона примешивается мысль о том, какими общими последствиями может отозваться на практике то или другое решение, и вот почему обыкновенно случается, что приговор над уличенным помещиком смягчается боязнью ослабить или уронить в его лице значение помещика, а виновные крестьяне казнятся не столько в меру их вины, сколько в меру возбужденных опасений, казнятся не за одно совершенное ими преступление, а в назидательный страх другим. Таким образом, коренная неправда основных отношений влечет за собою целый ряд частных несправедливостей со стороны самого правительства, невольно потворствующего неправде.

Влияние крепостного права на политическое благоустройство

Во всей Европе существовало крепостное право до известной поры и в некоторых землях до весьма недавней; но, может быть, нигде оно не было так исторически беззаконно, как у нас, а потому так вредно и опасно в политическом отношении. В тех землях, где государственный организм сложился из разнородных начал, успевших отвердеть в своей исключительности задолго до их совокупления под одною верховною властью; где каждое сословие, развившись в разобщении с другими, внесло в государственный союз выработанный свод исключительных прав, притязаний и предрассудков; где самая верховная власть поочередно подчинялась и служила односторонним видам враждующих между собою племен, сословий и политических партий — там, порабощение одного класса народонаселения другому, при всей безнравственности подобного явления, по крайней мере, не было лишено исторического оправдания, как неизбежный вывод из основных посылок, как недуг, но недуг прирожденный самому организму. Не так было в России: у нас государство сложилось из цельного вещества дружным усилием всей земли и, как в старину, так и до настоящей минуты, все сословия его поддерживают. Оттого, всякий Русский, как бы далеко он ни стоял от престола, видит в Русском Царе самого себя; тогда как, например, во Франции крестьянин не мог не чуждаться короля, называвшего себя, как Франциск, первым дворянином Франции, или, как Людовик Филипп — королем-мещанином54. Если таково происхождение и таков характер Русского государства, то почему же не все сословия в равной степени пользуются его покровительством? Почему 22 миллиона подданных, платящих государственные подати, служащих государственную службу, поставлены вне закона, вне прямого отношения к верховной власти, числясь в государстве только по ревизским спискам55, как мертвая принадлежность другого сословия? Для оправдания этой несправедливости, иногда прибегают к предположению какой-то сделки, в силу которой правительство, вооружив помещиков крепостным правом, в тоже время возложило на них ответственность за поселян, обязанность их опекать, кормить в неурожайные годы, обстраивать и защищать от всяких обид. Но это толкование, не выдерживающее самой поверхностной критики, как объяснение происхождения помещичьей власти и, очевидно, придуманное в новейшее время для ее оправдания, когда, развившись до последних своих пределов, оно начало клониться к упадку, еще положительнее самого крепостного права противоречит понятию Русской земли о назначении верховной власти. Хотя бы даже подобною сделкою могло быть облегчено тяжелое бремя государственного управления, Россия никогда не поверит, чтобы правительство могло решиться отдать сознательно часть своих подданных в откупное содержание. Государственная власть, со всеми ее обязанностями, со всею ее нравственною ответственностью перед целою землею, не подлежит ни отчуждению, ни разделу. В убеждении Русского человека, беспрепятственное, прямое, никем не прерванное отношение каждого сословия к верховной власти, поставленной над всеми сословиями и равно близкой ко всем, так же существенно необходимо для здоровья государственного организма, как свободное обращение крови во всех жилах человеческого тела. Чем по природе своей однороднее и цельнее этот организм, тем живее сочувствие целого с каждою из частей, и оттого онемение одного члена, наглухо перехваченного мертвым узлом крепостного права, отзывается болезненным расслаблением или судорогами во всем государственном составе. Крепостное сословие, хотя, конечно, не сознает отчетливо, за то живо ощущает историческую беззаконность своего обидного положения и по естественному порядку вещей ставить его в вину дворянству. Дворянство разлучило простой народ с Царем. Ставши поперек между ними, оно заслоняет народ от Царя и не допускает до него народных жалоб и надежд. Оно же скрывает от народа светлый образ Царя и оттого слово последнего или не доходит до простых людей, или доходит искаженным. Но народ любит Царя и рвется к нему, и Царь с своей высоты с любовью смотрит на народ, издавна замышляя его избавление. Когда-нибудь они откликнутся и через головы дворян протянут руки друг другу56.

Таковы представления и постепенно зреющие надежды 11-ти миллионов людей. Что же помешает им перейти в дело?

Конечно, нам ответят: строгое наблюдение и предупредительные меры правительства. Но, к несчастию, не одни помещики, живущие в деревнях, а все дворяне, в том числе и служащие, всё сословие чиновников, от станового пристава до полного генерала, не выключая духовенства, все правительственные лица, наполняющие промежуток между простым крестьянином и Царем, в глазах народа заподозрены. Когда через их посредство доходит до него Высочайшая воля, не согласная с тайными его ожиданиями, народ не верит посредникам. В его понятиях Царь и правительство никогда не сливаются. Объявляется ли отыскивающим свободы Высочайшая резолюция о неправильности их иска, крестьянам чудится подлог или обман; доходит ли до них манифест, между печатных строк они читают обещание желанной свободы {Последние призывы в морское и сухопутное ополчение бесспорно были составлены со всевозможною ясностию и осторожностью. Видно, что пером сочинявшего их правило не столько желание поднять дух народный, сколько боязнь беспорядков и сопряженных с ними хлопот. Все, что можно было придумать для предупреждения неосновательных толков, которых опасались, было употреблено в дело, и, несмотря на все это, опасения до некоторой степени оправдались. Известно, что в некоторых уездах Тверской губернии крестьяне поднялись массами без позволения помещиков, так что полиция должна была прибегнуть к валовому сечению для охлаждения их усердия. В Тамбовской и Рязанской губерниях, несмотря на толкования и увещания, крестьяне собирались толпами и уходили из деревень. В Киевской — помещичьи крестьяне объявили, что они идут за Царя поголовно, а панам своим отслужили. За излишнее усердие по ним дали несколько выстрелов.

Вот еще пример: в Тамбовской губернии, в 1847 году, при продаже с публичного торга имения князи Голицына, крестьянам было предложено откупиться и вместе с тем ясно объявлено, чтоб они не ожидали и не просили никакого от казны пособия. Вопреки этому, они отправили от себя депутата в Петербург, где он лично утруждал покойного Государя просьбою о переводе на них казенного долга. При обратном препровождении этого депутата в Тамбов, сообщена была Высочайшая воля, чтобы, по водворении просителя на месте жительства, сам вице-губернатор растолковал прочим крестьянам точный смысл указа 8 Ноября. После продолжительных объяснений, потребовали от крестьян подписки в том, что они прослушали и поняли указ вполне; но здесь обнаружилась во всей силе та недоверчивость, о которую так часто разбиваются все меры и средства правительства. Крестьяне долго отказывались дать подписку, боясь чрез это преградить себе пути к дальнейшим ходатайствам. На уверения, что самому Государю их домогательства неугодны, они возражали: для чего не прислали указа прямо к ним, для чего распечатали не при них и т. п. Наконец, подписку отобрали, всё, по-видимому, кончилось; но через несколько дней узнали, что те же крестьяне тайно наводили справки о том, не вышло ли чего-нибудь на просьбу, поданную ими Государю. Этот случай вполне характеризуем отношении крепостного сословия к правительству но всем гражданским делам об отыскивающих свободы или по жалобам на помещиков.

В 1853 году, крестьяне N… (о которых было упомянуто выше), получив отказ в их иске во всех инстанциях, отложились от своего владельца и на все убеждения духовенства и местных властей отвечали, что они ожидают резолюции на просьбу, посланную ими в собственные руки Государя-Наследника. Их, наконец, разуверили картечью и пулями.

Неоднократное повторение подобных случаев не могло укрыться от внимания властей, находящихся в прямых отношениях к владельческим крестьянам. Смоленский губернский предводитель в записке, уже цитированной нами, в которой он старался представить в выгоднейшем свете отношения крепостных людей к помещикам, писал, однако же, следующее: «Всегда достаточно было распоряжений правительства к подавлению опасного духа и водворению спокойствия в народе, при всем том, что народ бессознательно подозревает, что эти распоряжения не проистекают от воли Царя. Там же, где выражалась ясно положительная и непременная воля Государя, народ с благоговением принимал ее; так, например, в прошедшем году (1848) всенародное объявление циркуляров о Высочайшей воле, чтобы крепостные люди повиновались законной власти своих помещиков, водворило совершенное спокойствие». — Ошибочность последнего удостоверения губернского предводителя ясно обнаружена позднейшими происшествиями. Два года спустя, в 1851 году, вот что писал начальник той же Смоленской губернии: «Недоверие к лицам, служащим по выборам дворянства, и еще меньшее доверие к полициям вынуждает крестьян Смоленской губернии обращаться с жалобами на своих господ в С—Петербург к самому Государю Императору».}57.

Такова сила исторического убеждения или предчувствия. О чем бы ни заговорило правительство во всеуслышание, как бы ясно оно ни выражалось, слова его возбуждают всякий раз одни и те же сокровенный надежды или непобедимое сомнение в их подлинности.

Никакой закон, ни даже словесные убеждения от имени Государя, хотя бы их передавали жандармские офицеры, флигель- и генерал-адъютанты, не примирят народа с крепостным правом и не искоренят в нем твердой уверенности, что Царь давно замышляет даровать ему желанную вольность.

Да и разумно ли с нашей стороны желать, чтобы народ разочаровался? Страшно теперь, когда он надеется; менее ли будет страшно, когда в нем заморят надежду и он отчается!

Недоверчивость крепостного сословия к правительству у нас обыкновенно приводится в доказательство невежества крестьян и совершенного в них отсутствия всякого понятия о законности. Доказательство неопровержимо. Наш простой народ не знает ни Свода Законов, ни форм делопроизводства, ни отношений властей и учреждений между собою и к верховной власти; но именно по этой причине, действие правительства на массу ни на чем ином основано быть не может, как на личном доверии к исполнителям царской воли. Когда и этот единственный рычаг вываливается из рук правительства, когда толпа встречает его чиновников с убеждением, что ее обманывают, других средств не остается, как только штыки и картечь. Опасное средство!

Итак, триста тысяч помещиков, не без основания встревоженных ожиданием страшного переворота; одиннадцать миллионов крепостных людей, твердо уверенных в существовании глухого, давнишнего заговора дворянства против Царя и народа, и в то же время считающих себя за одно с Царем в оборонительном заговоре против их общего врага, дворянства; законы, в которых народ не признает подлинного выражения царской воли; правительство, заподозренное народом в предательстве и не внушающее ему никакого доверия, — вот чем мы обязаны крепостному праву в отношении политическом.

Может ли считать себя безопасным внутри и благоустроенным государство, под которое подведен этот страшный подкоп? Может ли оно свободно и бестрепетно двигать всеми в нем заключенными силами?

Влияние крепостного права на народное хозяйство

Обратимся теперь к экономической стороне вопроса. Всякая промышленность, в том числе и земледельческая, требует совокупного участия трех условий: материала, данного природою, капитала и труда; но капитал есть ничто иное, как сбереженный плод предшествовавших человеческих усилий, и потому от степени напряжения и производительности народного труда зависит, главнейшим образом, успех во всех отраслях народного хозяйства. Тысячи внешних, второстепенных обстоятельств могут иметь влияние на человеческий труд, то возбуждая его, то ослабляя; но основной закон его развития остается постоянно и везде неизменным: производительность труда находится в прямом отношении к свободе трудящегося. Чем менее он стеснен в выборе занятия, в распоряжении своим временем и своими силами, тем успешнее его труд; наоборот, производительность труда постепенно упадает по мере ограничения свободы трудящегося. Оттого всех хуже работает невольник, для которого нет иных понуждений, кроме страха; несколько лучше невольника, но гораздо хуже вольнонаемного, работает барщинник; а поденщик в свою очередь далеко уступает наемнику на урочном положении {См. Stuart Mill (Principes d'économie politique т. I, гл. 5, § 2), Röscher (Grundlagen etc. § 39) и вообще всех известных экономистов. К тому же заключению, путем наблюдения, пришли издавна просвещеннейшие из наших помещиков. В Земледельч. Журн. 1834 г., № 17, мы читаем: «Оброчник имеет гораздо более возможности развертывать свои способности, чем барщинник; ибо он улучшает свое состояние на том пути, куда его влечет склонность. Предаваясь какому-нибудь ремеслу или промыслу но собственной своей воле, а не по направленно другого, он более пользуется опытом, более исправляет собственный свои ошибки и следовательно несравненно более научается мыслить, чем тот, который все делает механически по наряду другого». В № 3 того же журнала за 1835 г. «Крестьянское правило в барщинских работах: чем меньше и хуже, тем лучше». — В статье Вилькинса 1843 года: «Кто из помещиков, лично занимавшихся своим хозяйством и обрабатывающих землю издельными крестьянами, не знает, по собственному опыту, как медленно и небрежно исполняются наши барщинские работы, если нет за ними внимательного и строгого присмотра. Сколько обманутых и неудавшихся расчетов просто оттого, что вообще па барщине выгоды крестьян диаметрально противоположны выгодам помещика!» — Псковский помещик Волков выразил туже мысль в следующих словах: «Труд не должен быть принудительным, если желают, чтобы человек работал с высшею степенью физических и умственных своих способностей… Смело можно сказать, что в хорошо управляемых барщинах, три четверти барщинников отвечают за себя и за других, т. е. что работы утягиваются по крайней мере на четвертую долю времени. Когда бы эту потерю исчислить по всем имениям, то, я думаю, результат оказался бы государственной важности» (Земледельч. Журнал 1852 года, № 1). Другой помещик, Лодыженский, идет еще далее и утверждает, что в барщине всегда пропадает работы па половину (Земледельч. журнал 1853 года, № 1).