Письма из Риги

Письма из Риги

май — июнь

1848

I

Занятия мои в Риге подходят к концу, и я надеюсь скоро отсюда выехать; но до того времени мне хотелось бы на месте собрать впечатления, произведенные во мне здешним краем, и общие результаты двухлетних занятий, посвященных его истории и современному устройству города Риги. Кроме желания проверить самого себя и тем разделаться с пристрастиями, почти неизбежными при долгом устремлении мысли на один предмет, меня побуждают к этому и другие причины. Время, проведенное мною в Риге, было богато происшествиями, возбудившими в Москве и Петербурге всеобщее участие и самые противоречивые отзывы, впрочем, редко благосклонные и еще реже основанные на знании дела. Вы помните, как доверчиво принимали за достоверные слухи очевидно пристрастные; вы не забыли тех изъявлений истинно рыцарского сочувствия к мнимо угнетенным, тех взрывов благородного негодования на угнетателей, которыми петербургское общество ознаменовало свое беспристрастие; наконец, вы знаете, каким обвинениям подверглись даже те, которые, хотя и не принимали прямого участия в мерах правительства, но заступались за них в разговорах, или только не хотели верить возгласам, так легко доставляющим в наших гостиных почетную известность. Все это возбуждает во мне желание прибавить несколько фактов к числу известных всем и оправдать — не себя, а образ мыслей, не мне одному принадлежащий, но которого я не скрываю и не имею причины скрывать. Позвольте же мне обратиться к вам с отчетом в форме писем и попросить вас выслушать меня и рассудить.

Современное состояние Остзейского края так тесно связано с его прошедшим, что нет возможности судить о первом, не припомнив существенных условий его исторического развития. Поэтому я начну с него, заранее предупреждая вас, что я ограничусь очерком и буду говорить подробнее о тех только фактах, которые или мало известны или ошибочно толкуются.

Балтийское поморье, занимаемое нынешними губерниями Курляндскою, Лифляндскою и Эстляндскою, в XII веке тянуло к соседним русским княжениям. Князь Владимир Полоцкий владел Курляндиею, Ярославль получал дань от Дерптского округа, а восточная часть Эстляндии входила в состав Новгородской земли. Немецкие летописатели признают это единогласно; у них же мы находим свидетельства о мирном распространении православия между туземными племенами.

Казалось, России предназначено было вести за собою Балтийский край к просвещению гражданскому и церковному, но внезапное нашествие немецких купцов, проповедников и крестоносцев надолго расстроило естественный ход начавшегося развития. Немцы отняли у Русских Балтийский край, католицизм отнял его у православия; но это свершилось не без борьбы. Кто видел нынешних Латышей и Эстов, тот мог бы усомниться в достоверности рассказов о долгом и отчаянном сопротивлении, ими оказанном, если бы все летописатели не свидетельствовали о нем единогласно. Под Икскюлем, Ригою, Дерптом происходили страшные битвы, или точнее резни, в которых Русские постоянно являются то предводителями, то союзниками Финнов. Но силы были слишком неравны: почти всегда крестоносцы, с головы до ног закованые в железо, выходили победителями, а после битвы воины креста принимались с равным усердием за роль палачей. Пощады не было, и, несмотря на то, толпы Латышей стремились одна за другою на отмщение братьев, то есть на верную смерть. Земля Балтийская досталась победителям вся пропитанная слезами и кровью мучеников. Наконец, война прекратилась. Немцы уже считали туземцев навсегда покоренными, однако три раза они поднимались и на время сбрасывали с себя ненавистное иго. Но в этой борьбе как будто истощилась вся энергия этого несчастного племени; его первые подвиги были в то же время его предсмертными судорогами. За победою следовало порабощение. Завоевателям нужна была не земля, а личная служба, и вследствие того тяжкое иго, сопряженное со всеми видами феодального насилия, пало непосредственно на жителей Балтийского края.

Я нарочно настаиваю на этом, потому что вся разница между рабством, до недавнего времени существовавшим в Остзейском крае, и крепостным состоянием, существующим у нас, объясняется происхождением того и другого. Там завоеватель по праву сильнейшего начал с того, что наложил руку на земледельца и уже вследствие этого присвоил себе дом, его жену и, наконец, его землю. У нас помещик занял землю, которую правительство назначило ему в кормление; земля же была нераздельна с личностью земледельца; она была издревле крепка ему. Столкнулись эти два права на один и тот же предмет: первое, т. е. право помещика, обусловленное служебными обязанностями и потому подкрепленное правительственною силою, перетянуло и распространилось, вследствие причин, независимых от чьей либо воли, от земли на земледельца, который, к счастью, предпочел утратить свободу, чем землю, и не дал себя оторвать от нее.

Вторым последствием завоевания и порабощения было уничтожение общинного устройства. Села и города, о которых упоминается в эпоху прибытия немцев, были стерты с лица земли, и разбитое народонаселение начало совокупляться вокруг замков и на почтительном расстоянии от городов, в которые его не пускали.

За угнетенный народ несколько раз поднимали голос римские первосвятители; благословив крестоносцев на завоевание, они оплакивали его последствия; разложив огонь, тушили пламя. Они старались внушить суровым победителям высокую мысль, что гражданское рабство несовместно с духовною свободою и не должно быть долею искупленных от смерти греховной; но эта мысль была не по времени, и запоздалые увещания, не подкрепленные принудительными мерами, остались бесплодными. Судьба народа определилась на много веков. Он был устранен от всякого участия в развитии собственной его земли и так далеко отодвинут на задний план, что история потеряла его из виду. Впрочем, об этом нечего распространяться, потому что так было не в одной Ливонии. Угнетение, разрыв между высшими сословиями и народом, презрение и насилие с одной стороны, ненависть и жажда мести с другой — таковы условия внутреннего быта всех колоний, основанных на завоевании. Остается только сказать, что может быть нигде разобщение между туземцами и пришельцами не было так глубоко и гибельно для тех и для других, как в колонии Остзейской. Мы видим, что в других землях завоеванных Германцами, после нескольких веков туземцы сливались с пришельцами, по крайней мере сближались с ними, выучивались немецкому языку, проникались началами германской образованности, за неимением своей, и развивали их более или менее своеобразно. В Остзейском крае не было ничего подобного: жизнь народная была так подавлена, что не могла развиваться самобытно, а от германской жизни она ничего не заимствовала.

Это отсутствие внутреннего влияния сильнейшего племени на племя, во всех отношениях слабейшее, объясняется: во-первых, недостатком восприимчивости в характере финнов; во-вторых, малочисленностью первоприбывших колонистов и, в-третьих, наконец, зависимостью местной жизни от западноевропейской. Последняя причина требует пояснения. В XIII веке крестоносцы и купцы приезжали в Остзейский край на промысел и возвращались оттуда: первые с заслуженными индульгенциями, а вторые с барышами. Позднее, хотя и образовалось оседлое немецкое население, занявшее край, но, тесно связанное с Германиею, оно было постоянно обращено к ней лицом. Духовенство двигалось по мановению папы, Орден тянул также к папе и императору, города вошли в Ганзейский союз. Итак, все средоточия и пружины деятельности политической, духовной и торговой, в которой Остзейские сословия принимали участие, находились вне Балтийского края; местная жизнь возбуждалась общеевропейскими интересами, вовсе недоступными и непонятными для простого народа; она не могла найти себе целей в самом крае, ни сосредоточиться в нем. Поэтому начала образованности, ею выработанные, не переступили грозных стен, рассеянных замков и уединенных городов, не привились к народу и остались для него бесплодными.

Народа, не в смысле низшего состояния, а как живого совокупления всех сословий в свободном общении, в этом, последнем, смысле, народа в Остзейском крае не было и нет — поэтому не могло сложиться самостоятельного государства. Развитие этого вывода со всеми его неизбежными последствиями составляет содержание прошедшей истории Остзейского края и продолжается в настоящем. Нравственное зло, совершившееся при встрече германцев с финнами, плодится доселе, и всего хуже то, что нынешние потомки завоевателей XIII века не понимают зла, по крайней мере, не только оправдывают его, но даже гордятся им.

Устранив туземцев, посмотрим теперь на немецкое население, взятое отдельно. И здесь, не смотря на единство происхождения, веры, языка и даже многих интересов, мы найдем такое же преобладание начал враждебного разъединения, но не племенного, а сословного. Основные стихии, вошедшие в состав всех западных государств, были перенесены немецкими выходцами в их Балтийскую колонию, за исключением одной. Духовенство, дворянство, среднее сословие имели здесь представителей и развивались в том же духе как и в Западной Европе, повторяя в меньших размерах все ее средневековые явления; но недоставало того начала, которое в Германском мире приняло в себя историческое наследство Римской монархии, накинуло сеть государственности на феодальный мир, внесло в него идею о благе общественном и водворило правомерный порядок и административное единство на развалинах средневекового разновластия. Начало верховной власти в Остзейском крае не имело местного представителя; заменить же его не могли ни папы, ни императоры (считавшиеся верховными владыками края, но слишком от него удаленные и потому бессильные), ни ландтаги или земские сеймы, собиравшиеся временно, никому не подчиненные, состоявшие исключительно из представителей тех же враждовавших между собою сословий и потому являвшие в себе тот же хаос в сокращенном виде.

И вот почему во всей истории Остзейского края, ни в какую эпоху, не встречается ни одного события, в котором бы послышалось биение цельной жизни и проявилось бы единодушное стремление к какой бы то ни было цели; почему всякое нападение извне производило внутреннее распадение на партии; почему в минуты всеобщей опасности или всеобщих бедствий выступал не дух самопожертвования для блага земли, а чувство самосохранения, эгоистической заботливости о сословных правах и частных выгодах; почему, при высоком развитии внешней образованности в Балтийском крае выработались провинциальные пристрастия, чувство сословной чести, сознание сословных интересов и ничего лучшего; почему, наконец, Остзейцы не могли возвыситься до идеи Отчизны.

Нужны ли доказательства? В XIII и XIV веках рыцари воюют с архиепископом и наводят на Ливонию диких Литовцев; города подстрекают дворяне и духовенство к междоусобной брани и обманывают тех и других. На истощенную и, по свидетельствам всех летописателей немецких, до костей развращенную Ливонию поднимается царь Иоанн IV Она покупает постыдным обещанием право прожить в роскоши и наслаждениях еще несколько лет; этот срок проходит в бездействии, и грозный царь посылает на нее тучу Татар. Загорается война. В ней, несмотря на познания в ратном деле и доблесть нескольких полководцев Ордена, несмотря на отчаянное мужество нескольких отрядов, обнаруживается вся бессвязность общества и непрочность его устройства. Дворяне и города защищаются и договариваются врозь, отнюдь не думая помогать друг другу; народ сначала вовсе не действует и даже обнаруживает расположение к русским; но, потом, раздраженный бедствиями войны и жестокостью татар, он начинает без разбора резать и грабить своих и чужих. Все государи, домогающиеся владычества над Лифляндиею, находят в ней приверженцев, готовых помогать им против своих единоземцев; образуется польская партия, шведская партия Магнуса, наконец, даже Иоанну Грозному, которого все проклинали, усердно служат Таубе и Крузе с шайкой. Настает для Остзейского края решительная необходимость прибегнуть под защиту одной из соседних держав, и он распадается на части. Это совершается как-то легко и без сожалений. Эстляндия пристает к Швеции, Лифляндия к Польше, Курляндия, под покровительством Польши, удерживает некоторую самостоятельность. Взгляните теперь на каждую из этих областей, взятых отдельно; вы не найдете ни единодушия, ни общего совета. Орден заключает с Польшею особенный договор, архиепископ с своими вассалами другой, и уже вся Ливония принадлежит Польше, а Рига еще несколько лет держится отдельно и помышляет о том, как бы подчиниться Немецкому императору.

Итак, вследствие образования Остзейского края он не мог извлечь и выработать государственного начала из самого себя; оно должно было проникнуть в него извне. Утрата политической независимости была обнаружением его внутренней несостоятельности. Таков естественный вывод из первого периода его истории, обнимающего четыре века, от XIII до конца XVI.

Я сказал, что до сих пор в борьбе сословий, в развитии их прав и учреждений, гражданских понятий и религиозных верований, повторялся исторический процесс средневековой Европы. Сочувствием и тесною связью с Германиею поддерживалось в ее Балтийской колонии начало деятельности и совершенствования; Остзейский край шел по пятам за Германиею и подвигался вперед. Так, добрался он до Реформации. Но когда соседние державы оторвали колонию от метрополии и притянули первую к себе, начало самостоятельного развития в ней замерло. Она отстала от Германии, не пристала ни к Польше, ни к Швеции и обрекла себя на неподвижность. С этого времени деятельность Остзейских сословий приняла отрицательный характер. Постоянное противодействие духу времени, упорное отрицание исторических требований во имя отжившей старины, борьба провинциализма и начала сословного разъединения с государственным и народным — вот что представляет второй период истории Остзейского края.

Подчинение Лифляндии Польше было, очевидно, историческою случайностью; ибо один страх, наведенный Иоанном Грозным и его татарами, заставил немцев прибегнуть под ее защиту, как ближайшей державы, давнишней соперницы России и в то время соперницы счастливой. Несмотря, однако же, на это, несмотря на нескладное устройство самой Польши, не умевшей водворить единства в своих пределах, необходимость государственного начала в Остзейском крае была так очевидна, призвание его так ясно определено заранее, что польское правительство не могло ошибиться в своих целях, а разве только в средствах. Оно стремилось: скрепить случайную связь Ливонии с Польшею, усилив действие верховной власти свободным содействием частных интересов, самим правительством созданных; водворить единство в порядке суда и администрации учреждением общих инстанций и заменою обычного произвола писанными законами; сблизить сословия между собой уравнением их дотоле исключительных прав; наконец, поднять но возможности угнетенный народ. Вот чего хотело правительство и что выразил Стефан Баторий в своих конституциях; но из всего этого очень немногое осуществилось. Я не намерен вдаваться в рассмотрение средств, употребленных для достижения исчисленных целей; но я не могу не остановиться на том, что относится до первой из них. Польское правительство понимало, что до тех пор, пока местные сословия будут заключать в себе одних Остзейских уроженцев, воспитанных в понятиях феодальных времен, государственное начало будет бессильно, ибо не только не найдет в них сочувствия, но даже встретит неминуемое противодействие. Нужно было ввести в них людей новых, преданных правительству и способных служить посредниками между ним и местными уроженцами. С этою целью, польские короли роздали своим служилым людям, Полякам и Литовцам, в поместное владение множество земель, казенных и конфискованных у частных лиц. Число этих новых помещиков постоянно увеличивалось, так что (как видно из протоколов комиссии, ревизовавшей католические приходы при Стефане Батории) в некоторых округах вовсе не осталось землевладельцев из немцев. Первые, т. е. поляки и литовцы, занимали все высшие коронные должности, как то: воевод, старост, кастелянов; заведовали, наряду с лифляндцами, делами сословного управления; имели право выбора, доступ ко всем должностям; участвовали в составлении проекта рыцарского права и посылали депутатов в комиссию, ревизовавшую дворянские имения, словом: они пользовались в Ливонии всеми сословными правами, предоставленными коренному дворянству того края; напротив того, лифляндские уроженцы первоначально пользовались своими правами в одной Лифляндии, и лишь позднее некоторые из них в награду за оказанную ими верность были причислены к дворянству польскому. Итак, литовцы и поляки с самого начала получили все то, чего могли требовать в новоприобретенном крае; немцы же не только не сохранили никаких преимуществ пред ними, но оставались в положении завоеванной и обиженной нации. Таким образом, мера, придуманная для сближения, не была выдержана; вместо того, чтобы принести пользу, она только раздражила и посеяла вражду.

Возвышая поляков и литовцев насчет немцев, польское правительство, в то же время и с тою же целью, не довольствуясь покровительством католиков, силилось поднять римскую церковь в Лифляндии с явным угнетением протестантства. Свобода протестантского вероисповедания была торжественно обеспечена многими договорными статьями; из этого последователи его выводили, что никакое другое вероисповедание не должно быть у них терпимо: так протестанты понимали свободу. Но польское правительство понимало ее в противоположном смысле. Стефан Баторий даровал своим единоверцам право беспрепятственно отправлять богослужение, уравнял их во всех отношениях с протестантами, строго запретил городским магистратам удалять католиков от должностей, разрешил свободный переход из лютеранизма в римскую церковь, основал католическую кафедру в Вендене, наделил ее вотчинами, дал епископу второе место в высшей судебной инстанции, возвратил в Риге две церкви католическому духовенству из числа отнятых у него и основал Иезуитскую Коллегию. Все это было справедливо и законно, но польское правительство этим не ограничилось: скоро запрещено было протестантскому духовенству проповедовать в деревнях, и обнаружились признаки готовившегося гонения. Здесь также мера была переступлена, и прозелитизм Польши, не находивший сочувствия в народе, раздражил духовенство и среднее сословие и приготовил отпадение всего края.

При подчинении Лифляндии шведскому владычеству, повторилось то же, что было при подчинении Польше. Дворянство первое изменило и пристало к победителям; Рига продлила сопротивление и сдалась на выгоднейших условиях. Между Остзейским краем и Швециею было, конечно, более сродства и сочувствия, чем между ним и Польшею: их связывало единство вероисповедания, чрезвычайно важное в ту эпоху, когда вся Западная Европа резко делилась на две половины, католическую и протестантскую. Но, с другой стороны, Швеция приобрела Остзейский край точно так же, как и Польша, т. е. случайно, как бы мимоходом, в минуту сверх-естественного напряжения всех ее сил, за которым должно было следовать неминуемое падение; она могла завоевать его, но не была в состоянии удержать. Шведское правительство во многих отношениях следовало примеру польского. Треть имений лифляндских была роздана шведам; при учреждении ландратской коллегии (дворянского представительства) было постановлено, чтобы половина членов ее выбиралась непременно из шведов; помещики шведские назначались с утверждения генерал-губернатора в должности судей в ланд-герихтах и в гофгерихтах, участвовали на ландтагах с правом голоса и вообще пользовались всеми правами местного дворянства, а многократные просьбы лифляндцев о принятии их в состав дворянства шведского были отвергнуты правительством. Первые меры конечно не выходили из пределов строгой справедливости, но последняя очевидно носила на себе печать односторонности, погубившей польское правительство, и в этом случае возбудила одинаковое нерасположение к Швеции. К этому присоединилась другая причина неудовольствия: это беспрестанные наборы, увеличение налогов на торговлю и промыслы, земских повинностей вещественных и личных, и наконец редукция, возбудившая в дворянстве всеобщий плач и негодование.

Так как эта последняя мера играет важную роль в истории земского сословия, которое оправдывало ею свою измену Швеции, я должен сказать о ней несколько слов. Редукция учреждена была с двойною целью: отобрать в казну все государственные имущества, по существу своему неотчуждаемые, но поступившие по различным поводам в частное владение, и обратить имения, розданные в поместное владение и впоследствии перешедшие в вотчинное, к их первоначальному значению. Необходимость этой меры могла бы быть доказана тем, что по требованию шведских чинов она была приведена в исполнение в самой Швеции несколькими годами ранее, чем в Эстляндии и Лифляндии; но она становится очевидною, если вспомнить, что в то время все служебные обязанности вытекали из поместного владения, и потому правительство, лишившись казенных земель и своих прав на поместья, через это самое лишилось бы всякой возможности содержать войско и чиновников. Законность шведской редукции, в существе ее, также могла бы быть выведена из тогдашних начал земского владения; но я не намерен вдаваться в этот многосложный предмет и замечу только, что ее оправдывают: во-первых, примеры предшествовавших веков, ибо несомненно, что в эпоху гермейстеров не раз производились редукции имений казенных или столовых, как называли их в то время; во-вторых, пример самого дворянства, часто прибегавшего к конфискациям, но, разумеется, для своих сословных выгод, как мы увидим далее. Впрочем, с какой бы стороны ни смотрели на редукцию, в том виде, в каком шведское правительство применило ее к Лифляндии, она была разорительна для дворянства, ибо лишила его трех четвертей его недвижимого имущества. Но этим не ограничились его бедствия: сопротивление, оказанное лифляндцами действиям местного начальства, и произвольное учреждение сословного представительства pro salvanda re puclica справедливо раздражили Карла XI, который одним ударом упразднил должность ландратов, отнял у ландтагов право подавать жалобы и поставил их в совершенную зависимость от генерал-губернатора. Таким образом, перед началом Северной войны дворянство утратило и материальные и юридические условия своего существования как сословия.

Итак, в период времени, обнимающей немного более полутораста лет, две державы пытались утвердить свое владычество в Остзейском крае, но безуспешно; ибо ни та ни другая не имела на то ни призвания, ни достаточных сил. В самых действиях их, во многом между собою сходных, выразилось как бы невольное признание исторической беззаконности их притязаний. Как польское, так и шведское правительство смотрели на Остзейский край как на случайное приобретение, на жителей его как на чужих; оба для своих целей, вводили в него своих коренных подданных; но ни то ни другое даже не пыталось привлечь к себе остзейцев; напротив, оба держали их в стороне и отдалении от себя. Кроме того, Польша насильно старалась восстановить в нем церковь, не имевшую в крае приверженцев; Швеция беспощадно разоряла его для восполнения своей казны. Оба правительства действовали как представители начал и интересов, умышленно противопоставленных местной жизни; ни то, ни другое не проявило в себе достойным образом государственных начал, и потому нельзя безусловно винить остзейцев, которые, противодействуя мерам обоих правительств, не признали этого начала и не помирились с ним.

Не менее того, нельзя отрицать великих заслуг Польши и Швеции: они сделали первые шаги, всегда самые трудные, на пути государственного устройства Балтийского края; они внесли в хаос сословного разновластия некоторый навык к подчиненности, в мир обычного произвола несколько твердых юридических начал изданием различных уложений и уставов; наконец, они постоянно были верны своему назначению: быть заступниками простого народа.

Польское правительство первое, после бесплодных увещаний римских первосвятителей, замолвило несколько слов в его пользу. Стефан Баторий изъявил скромное намерение привести его в сносное положение, ибо, как выражался королевский наместник в 1586 г., дворянство позволяло себе в обращении с крестьянами жестокости, неслыханные даже между язычниками и варварами; но ранняя смерть Батория помешала осуществлению его мыслей. При шведском владычестве, Карл IX предложил несколько мер для обуздания жестокого обращения помещиков с крепостными людьми; Густав-Адольф отнял у землевладельцев право уголовного суда над крестьянами и позволил последним в некоторых случаях приносить жалобы на своих господ; Карл XI на ландтаге 1681 г. предложил уничтожить крепостное состояние. Но на все подобные вызовы дворянство отвечало, что народ груб и не оценит блага свободы; что народ дик и употребит всякое право во зло; что нужно держать его в страхе, иначе в нем прока нет и т. д. Эти общие места, о которые, к сожалению, не в одном Остзейском крае долго разбивались все благие намерения верховной власти, помешали шведскому правительству настоять на исполнении его предположений; не менее того, оно принесло земледельческому классу существенное облегчение твердым определением барщины и других повинностей в соразмерности с ценностью отданной ему в пользование земли. На этом основании составлены были так называемые вакенбухи, доселе служащие исходною точкою при составлении контрактов о крестьянских повинностях.

Таковы были лучшие результаты деятельности польского и шведского правительств, завещанные ими России как начинания, которые предназначено ей было довершить, и как указания на новые предстоявшие ей подвиги.

Самый беспристрастный взгляд на события XVII века приводит к заключению, что присоединение Остзейского края к России было не случайным результатом удачной войны, не делом хитрости или насилия, но событием исторически необходимым, подготовленным прошедшею судьбою обеих земель и географическим их положением. Неспособный, вследствие причин, изложенных мною в начале этого письма, облечься в форму самостоятельного государства, Остзейский край должен был неминуемо пристать к одной из трех держав, с половины XVI века споривших о первенстве на северо-востоке Европы. Из них две, Польша и Швеция, пытались, но безуспешно, удержать его за собою; после них естественно очередь доходила до России.

Она могла предъявить на него право первого занятия; она заключала в себе источник его богатства, ибо он получал от нее предметы своей торговли и, следовательно, в этом отношении всегда был ей подчинен; наконец, Балтийское поморье, занятое Остзейскими областями, составляло естественную границу России; она подвигалась к ней медленно, но постоянно, со времен Иоанна Грозного, и должна была достигнуть ее: ибо стремление русской политики в этом случае было проявлением исторического закона и как бы ростом живого организма. При этом нельзя забыть и того, что немецкая колония, занявшая берег Балтийского моря, умышленно заслоняла от нас Европу и всеми силами мешала нам заимствовать плоды западного просвещения, задерживая ученых, художников и мастеров, которых с XVI века вызывали Московские цари и преграждая русским выезд за границу. Кажется, мы могли требовать, чтобы эта преграда исчезла.

Но если Россия имела на Остзейский край исторические и даже естественные права, то это самое налагало на нее обязанности, которых не имела в отношении к нему ни Польша, ни Швеция. Россия должна была и могла принять его не только в свое подданство, но в свой состав, признать в нем неслучайное приобретение, а часть самой себя, временно от нее отпавшую и теперь воссоединившуюся с нею навсегда. Так она и поступила в лице Петра. Сознавал ли он историческое предопределение, по которому ему достался Балтийский край, или, может быть, радость, овладевшая им при виде моря, ему подвластного, расположила его к великодушию, как бы то ни было, он добровольно пожертвовал правом завоевателя, подписал, не задумываясь, все предложенные ему условия, купил, не торгуясь, то, что мог бы просто взять и удержать. Таким образом, остзейцы, при первом акте русского владычества поставлены были в положение, совершенно противоположное тому, в котором их держали Польша и Швеция. Петр I не спешил вводить русских искусственными мерами в местные сословия, но он открыл Россию для жителей Остзейского края и пригласил их к участию в ее политической и общественной жизни. Они вошли в состав Империи не как чужие и покоренные, но со всеми правами господствующего племени, как усыновленные землею, за которую они не страдали и не приносили жертв.

Итак, Россия в отношении к ним права, даже более чем права, но правы ли они в отношении к ней? Это другой вопрос.

II

Действия Польши, Швеции и России представляют одну только сторону исторического развития Остзейского края; остается дополнить ее, показав, что делали сословия со времени их подчинения государственной власти.

Здесь должно рассмотреть: во-первых, отношения сословий к государству; во-вторых, взаимные их отношения одного к другому.

Сословия Остзейские покорились государственному началу против воли, как неизбежному злу, но внутренне не отреклись от своих притязаний, уже несовместных с новым порядком. Каждое из них по-прежнему почитало себя чем-то полным и замкнутым в себе самом, вне своих выгод не признавало над собой никаких высших целей, не считало себя нравственно связанным никакими иными обязанностями и заботами. Все, что существовало вне его, было для него по существу своему чуждо, могло по обстоятельствам делаться союзным или враждебным, но, во всяком случае, эти отношения определялись все-таки интересами самих сословий.

Поэтому, все стремления сословий были диаметрально противоположны государственным. Выше было показано, чего хотели правительства, и какие меры они принимали; а вот чего хотели сословия: поставить себя, так сказать, вне государства, но под его защиту, устранить всякое вмешательство верховной власти в дела края, иначе как по вызову самих сословий; ни в каком случае не допускать с ее стороны инициативы; ограничить соприкосновения с правительством делами казенного интереса; наконец, ни под каким видом не сближаться с иноплеменными подданными того же правительства и не допускать их в свое общество. На каждую из этих фраз я мог бы привести вам десятки примеров и выписок из богатого собрания Остзейских привилегий, но это было бы вовсе не нужно, ибо тайные и явные цели, мною выставленные, никем оспорены не будут.

Изумительно — успешному достижению их наиболее способствовало именно то обстоятельство, которое, по-видимому, должно бы было помешать ему: это — троекратная перемена верховного владычества. Польша, принимая Остзейский край в свое подданство, подтвердила его привилегии, права, обычаи и всю старину его; то же самое сделали впоследствии Швеция и наконец Россия. Но значение этого акта понималось различно всеми тремя правительствами и Остзейскими сословиями. Первые почитали себя обязанными охранять учреждения и преимущества, дарованные краю, поколику они были согласны с общественным благом и с публичным правом; это ограничение мы находим в грамотах польских, шведских и русских государей: все они вовсе не считали себя обреченными на созерцательное бездействие. Наоборот, сословия хотели, чтобы верховная власть признанием существующего порядка связала себе руки; они утверждали, что ничто не могло быть изменено в нем без их согласия, но что им, как единственным законным судьям в своем собственном деле, предоставлено было право входить с представлениями и приглашать к принятию мер, ими придуманных; они же и связывали, они же и разрешали. Столкновение этих двух противоположных взглядов было неизбежно при первом свободном движении со стороны верховной власти. Польское правительство открыло борьбу с сословною исключительностью; оно начинало приводить местные учреждения к стройному единству, ограничивая или отменяя слишком резко выдававшиеся остатки феодальных времен; но оно не успело окончить своего дела. С переменою владычества, все труды его пропали, и Швеция должна была с самого начала возобновить борьбу. Она повела ее бойко и даже круто, ломая привилегии одну за другою и давая простор современным требованиям; но и Швеция вскоре должна была уступить неверное владычество над Остзейским краем.

Россия приняла его в свое подданство, и Петр I одним почерком пера уничтожил все, что было сделано Швециею, так что старые средневековые понятия и антигосударственные начала, уже до половины побежденные, снова вызваны были не к жизни, а к противодействию всему живому. При русском владычестве то же самое явление повторялось иногда при начале нового царствования, даже при смене одного генерал-губернатора другим; так все учреждения Екатерины II в Остзейском крае были отменены императором Павлом, который отодвинул через это победу государственного начала на сто лет назад.

Итак, в действиях правительств, при очевидном единстве, господствовала непоследовательность почти неизбежная; напротив, противодействие сословий, при еще большем единстве направления, развивалось последовательно, без перерывов, обогащаясь опытом веков. Мудрено ли после этого, что Остзейский край доселе доживает средние века, как единственный во всем мире образец явлений, давно исчезнувших, невредимо уцелевший благодаря умению защищать себя от влияния свежего воздуха?

Я сказал, что никогда не изменявшим средством противодействия государственному началу служили привилегии; действительно, чего не делали и чему не мешали во имя привилегий? Это слово имело до нынешних времен какую-то магическую силу, как veto Римских трибунов, а между тем очень немногие имеют ясное понятие о его значении, и почти никому неизвестно, какими средствами Остзейцы поддерживали свои привилегии и как ими пользовались.

В тесном и определенном смысле, привилегия значит жалованное право; в пространном же и более употребительном под привилегиями разумеют всякого рода договоры, уставы, указы, судебные решения, вообще все письменные акты, служащие к определению юридического положения области, города, сословия или лица. К ним как необходимое дополнение присовокупляется всегда обычай или старина. Уже из этого видно, что утверждение привилегий и обычая равнялось узаконению всего в минуту выдачи подтвердительной грамоты существовавшего порядка; но этого мало. Так как письменные документы, на которых сословия основывали свои права и притязания, восходили до XIII века, потом списывались с различными изменениями и дополнениями и часто совершенно отменялись; так как обычай, по самому существу своему, не мог быть неподвижен, то, очевидно, должно было встречаться множество противоречий при сличении письменных памятников между собою и писанного права с обычаем. Поэтому при утверждении привилегий возникала необходимость предварительно отделить те из них, которые имели юридическое значение и силу законов действующих, от тех, которые сохранили только историческое значение памятников былого порядка. Но до этого-то именно Остзейские сословия и не допускали. Они представляли к утверждению не своды, а сборники привилегий, начиная с самых древнейших времен. Таким образом, в данном случае, для возражения на какую бы то ни было меру, предложенную правительством, или для подкрепления своих, притязаний, им стоило порыться в грудах своих привилегий, выбрать из них любой документ и представить его, умолчав благоразумно о позднейших актах, лишавших его силы или прямо противоположных. Приспособлять таким образом свидетельства истории к своим нуждам значило ссылаться на старину. У каждой области, у каждого города, у каждого сословия была своя старина; все эти старины не только не были согласны между собою, но даже каждая из них изменялась с году на год, смотря по надобности. Из этого видно, как было легко, не выходя из пределов формальной легальности, придать всякому действию правительства вид нарушения законного порядка и оправдать каждое антигосударственное притязание. Но этим не ограничивалось бесцеремонное обращение со стариною; часто прибегали к средствам, еще менее добросовестным, например: представляли привилегии не в настоящем их виде, а в сокращениях и с пропусками, иногда, наоборот, прибавляли кое-где в тексте по нескольку слов, иногда в переводах заменяли одни понятия другими. Так как все, что я сказал теперь, не совсем согласно с господствующими понятиями о безукоризненной добросовестности немцев, то я считаю долгом привести несколько примеров.