Новости литературы, искусств, наук и промышленности

Front matter

Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений в пятнадцати томах

Том XVI (Дополнительный). Статьи, рецензии, письма и другие материалы (1843—1889)

ГИХЛ, «Москва», 1953

Версия 2

Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений в пятнадцати томах

Том XVI (Дополнительный). Статьи, рецензии, письма и другие материалы (1843—1889)

ГИХЛ, «Москва», 1953

НОВОСТИ ЛИТЕРАТУРЫ, ИСКУССТВ, НАУК И ПРОМЫШЛЕННОСТИ*

<ИЗ № 9 ЖУРНАЛА «ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ ЗАПИСКИ», 1854>

Составлено по журналам: Revue des Deux Mondes, Revue de Paris, Revue Britannique, Revue Contemporaine, Edinburgh Review, Bibliothèque de Genève, Illustration, Illustrated London News, Illustrierte Zeitung, Magazin für die Literatur des Auslandes, Das Ausland, Erheiterungen, The Athenaeum, L’Athenaeum Franèais, Novellen-Zeitung, Institut, Indépendance Belge, Journal des Débats.

Мюнхенская выставка произведений промышленности немецкого таможенного союза и Австрийской империя. — Парижские и лондонские новости. — Еще о Кристальном дворце в Сейденгэме. — Усовершенствование фотографии. — Периодичность северных сияний. — Теория движений небесных тел, представляемая Сегеном. — Исключения из закона о расширении тел при возвышении температуры. — Электричество, развивающееся при горении тел. — Пополнения к формуле закона теплоемкости. — Электрическое освещение. — Греческий огонь. — Новые чернила. — Наблюдения температуры океана, как средство определять положение корабля. — Наблюдения над звездою Геркулеса. — Теория личных сравнений. — Определение долготы русских обсерваторий. — Известия Боплана о парагвайском чае. — «Албания» Гана. — Известия о Тибете, Крика. — Известия о раскопках в Италии и Ниневии. — Смерть Рауля Рошетта. — Записки г. Гревинга о рисунках на берегу Онежского озера. — Венская академия. — Берлинская публичная библиотека. — Железные дороги в Англии. — Положение журналистики и книжной торговли в Англии и Франции. — Недостаток бумаги. — Новости английской литературы: «Записки» г-жи Бичер-Стоу, продолжение романа Диккенса «Hart-Times» и отзыв о нем в английском «Атенее». — «История итальянских общин», Джудичи. — Оценка таланта Мери. — Новости немецкой литературы. — Перевод «Оксаны» Основьяненко и «Повестей» гр. Соллогуба на французский язык. — Некролог г-жи Саути, доктора Лальмана. — Памятники: Окену, Вашингтону, Шекспиру. — Портрет Шекспира.

Нынешний месяц может представить довольно важную новость в германском промышленном мире, о котором так редко случается слышать что-нибудь новое: Мюнхенская промышленная выставка, об открытии которой говорили мы в предыдущем нумере, теперь привлекает посетителей не только из Берлина и Вены, но даже из Лондона и Парижа. Не имея такого всесветного значения, как лондонская выставка 1851 года, она, однакож, устроена с назначением очень обширным: -служить представительницею промышленной деятельности 70 миллионов жителей германского таможенного союза и Австрийской империи; размеры ее совершенно достаточны для этой цели: около 7 000 экспонентов прислали на нее произведения своих фабрик и заводов.

Вообще она, по отзывам не только немецких, но и других журналов, доказывает, что немецкая промышленность сделала очень большие успехи со времени общей выставки германского таможенного союза в Берлине: в тех отраслях промышленности, которыми Германия славилась прежде, она продолжает сохранять свое превосходство над Англией и Францией; те отрасли, которые прежде, сравнительно с английскими и французскими, были слишком далеки от совершенства, улучшились. Много выигрывает выставка и от прекрасной классификации произведений, чем она, говорят, превосходит все бывшие доселе большие выставки. Венские шелковые материи, по отзыву знатоков, очень мало уступают лионским. Мюнхенские галантерейные вещи из окисленного серебра почти так же хороши, как парижские. Чугунные вещи из Вюртемберга и Пруссии — превосходны. Богемское стекло и саксонский фарфор вполне достойны своей старинной славы.

Через несколько дней после открытия промышленной выставки открыта в Мюнхене и выставка произведений искусств. Еще более разнообразия общественной жизни в баварской столице придает то, что на время выставки согласились приехать в Берлин почти все знаменитости бесчисленных немецких сцен; не приехали только те, которых удержали контракты и не отпустили дирек-торы театров. Особенный интерес представлениям этой соединившейся на время труппы первоклассных артистов придает то, что они согласились сыграть все великие произведения немецкого репертуара: «Натана Мудрого», «Марию Стюарт», «Вильгельма Телля», «Эгмонта» и т. д. '

Париж и Лондон не представляют ничего особенно нового. В Лондоне окончился «сезон»; посетители, приезжающие туда на это время, разъехались: зато привезен в Лондон новый маленький гиппопотам, у которого еще не прорезались зубы и которого поэтому воспитатель поит с руки, как поят маленьких телят. Молодость лет не мешает, однакож, малютке быть ростом с порядочную корову; и однажды, неосторожно приласкавшись к сторожу, малютка так сильно прижал его к стене, что воспитатель едва не был раздавлен; к счастью, несколько человек успели во-время рычагами отодвинуть шаловливое дитя. Новопривезенный гиппопотам — самка, и потому в своем роде еще первый экземпляр в Европе.

Но попрежнему в Лондоне более всего продолжают говорить о Кристальном дворце в Сейденгэме: он и в нынешнем месяце продолжал более всех других новостей интересовать не только английскую, но даже и немецкую публику. Только французские газеты молчат о нем, боясь, что уж и в первом порыве увлечения насказали слишком много об этом опасном сопернике будущей парижской выставки. Поэтому, на основании вновь появившихся журнальных статей, дополним несколькими подробностями описамие некоторых частей музея, представленное нами в прошлом месяце.

Египетская палата более всего занимает публику своими колоссальными и странными статуями, своими загадочными иероглифами и рисунками. При входе в нее стоят в два ряда громадные львы, скопированные с привезенных из Египта герцогом Нортомберлэндским (галлерея львов обозначена маленькими квадратами, находящимися перед египетскими палатами. № 31-й, на нашем плане, приложенном к 8-му No «От. запис.»). Став посредине их, вы видите перед собой внешнюю сторону стен и наружные колонны храма; они не скопированы с какого-нибудь одного здания, а составлены по соображению различных дворцов и храмов, так, чтоб служить самой полной характеристикой стиля египетских колонн и капителей при Птоломеях, около 300 лет до Р. Хр. На стенах вырезаны раскрашенные барельефы, изображающие царя, приносящего жертву богам. Капители колонн сделаны в виде пальмовых и лотосовых листьев; некоторые украшены изображениями папируса во всех периодах его развития, от простого ростка до времени цветения. На фризах, идущих над колоннами, иероглифическая надпись, составленная в египетском духе и говорящая, что «в семнадцатое лето правления Виктории, повелительницы волн, построен этот дворец и украшен тысячью статуй, тысячью колонн, тысячью растений, подобно книге, в научение людей всякой земли». Та же надпись повторяется и на фризах внутри храма. На внутреннем и наружном карнизах вырезаны иероглифами имена Виктории и принца Альберта. Через среднюю дверь храма, на косяках которой иероглифически написаны титулы одного из Птоломеев, мы входим во внешнюю залу храма, назначавшуюся для народа; украшения стен подобны тем, которые мы видели снаружи: они раскрашены в точности по остаткам древних барельефов. На левой стене огромная картина, скопированная с рисунка, украшающего большой храм Рамесеса III, или Рамесеса Маи-Амуна в Мединет Абу близ Фив. Она представляет, как перед царем, сидящим в боевой колеснице, считают руки убитых врагов. На правой стене картина, изображающая битву и штурм крепости египетским войском. Налево от этого храма другой, принадлежащий периоду древнего египетского искусства и относящийся к XIV столетию до Р. Хр. Фасад его образуют восемь гигантских статуй Рамесеса Великого. Колонны состоят из осьми стеблей папируса, связанных вместе; они сняты с колонн из черного гранита, находящихся теперь в Британском музее.

Из этого храма вход в темную гробницу, скопированную с находящейся в селении Бени-Гассан. Это — древнейшее здание в Кристальном дворце; оно относится к 1660 году до Р. Хр. Бени-гассанский гроб высечен в гряде скал, отделяющей долину Нила от восточной степи. В Египте есть строения еще древнейшие; но гробница эта предпочтена им потому, что представляет первый орден египетских колонн; они, с своими желобчатыми выемками, послужили для греков образцом их старинных колонн дорического ордена.

Другое воспроизведение, еще удивительнейшее, нежели памятники Бени Гассана, Ипсамбуля и Фив — коллекция допотопных животных, находящаяся на одном из островов, лежащих на прудах или озерах великолепных садов Сейденгэмского дворца. Этот «геологический остров» лежит на большом озере, находящемся близ нижнего конца парка, и составлен из различных наслоений земной коры, положенных друг на друга так, что очень легко наблюдать общий закон, в котором они следовали одно за другим, и границы различных формаций сами собою ясны для посетителя. На этой почве стоят в различных положениях модели допотопных чудовищ, о которых мы говорили в прошлом месяце. Не будем ни перечислять, ни описывать этих столь же странных, как и огромных пресмыкающихся и млекопитающих, воспроизведенных в натуральной величине: то и другое завлекло бы нас слишком далеко; скажем только, что один из них, игуанодонт, имел в длину не менее 14 сажен, и строители моделей, Хокинс и профессор Он, во внутренней пустоте его модели устроили обед для 27 своих помощников. За этим истинно геологическим обедом были провозглашены тосты в честь Кювье и других знаменитых геологов и зоологов. Вместо перечисления допотопных животных постараемся представить краткий ответ на вопрос, естественным образом возникающий при мысли о том, что от этих странных созданий сохранились только кости: «каким же образом по костям отгаданы наружные формы, которые имело то или другое животное в живом виде?» Трудами Кювье сравнительная анатомия доведена до такого совершенства, что по скелету животного с точностью восстановляется его наружный вид. В самом деле, устройство костей находится в непосредственной связи с массивностью мускулов, которыми они покрыты; по устройству зубов и ступней можно узнать образ жизни животного: зубы плотоядной кошки устроены совершенно не так, как зубы травоядной овцы; ступни волка, бегающего по земле, совершенно не так, как ступни пантеры, лазящей по деревьям. Зная образ жизни животного и устройство его скелета, можно с точностью определить свойство его кожи, длинноту и густоту шерсти, ее покрывавшей: овечья волна не похожа на шерсть лошади или щетину кабана; но такое же точно различие существует и между скелетами овцы и лошади. Этих простых соображений достаточно для того, чтоб увериться в возможности по скелету животного отгадывать наружный вид его, по нескольким костям воспроизводить чертеж всего скелета. И всякое сомнение в точности подобных воспроизведений должно исчезнуть после того, как она подтверждена фактами, из которых приводим один. По одной кости, уцелевшей от всего скелета допотопного животного, Кювье восполнил и начертил весь скелет; впоследствии был найден полный скелет животного, и чертеж Кювье был совершенно верен с ним: великий зоолог не ошибся ни в одной подробности.

Между тем важнейший упрек, который могли до сих пор сделать Сейденгэмскому дворцу — то, что он закрыт по воскресным дням, когда большей части публики всего удобнее было бы его посещать, повидимому, скоро будет отстранен. Сильные толки об этом обратили внимание английского парламента на вопрос: нельзя ли и по воскресеньям открыть для публики национальные музеи. Комитет, назначенный нижним парламентом для рассмотрения этого дела, предлагает парламенту решить его в пользу открытия. То, что Британский музей и Национальная галлерея закрыты по воскресеньям, кажется комитету еще менее извинительным, нежели то, что закрыт Кристальный дворец, составляющий частное учреждение, между тем как музей и галлерея основаны на счет государственного бюджета, и потому (слова доклада, приготовленного комитетом) «нет в Англии ни одного бедняка, который бы не участвовал до некоторой степени в расходах на эти учреждения и не имел бы права пользоваться ими; потому и несправедливо отнимать у людей, живущих поденною платою и не имеющих возможности располагать будничными днями, единственный день, в который они могут посещать музей».

Сообщим здесь кстати, что основная мысль о наглядном способе изучения, которой обязан своим происхождением Сейденгэмский дворец, получает все более и более применения. Так профессор Гепперт (Göppert) успел наглядным образом осуществить в Бреславском ботаническом саду идеи Гумбольдта о физиономике растений 2. Он разделил сад на 54 характеристические группы; первые 41 группа составлены каждая из растений одного и того же существенного характера. Так в одном отделении находятся исключительно мхи, в другом ползучие растения, в третьем кактусы, в четвертом банановые деревья и т. д. Из других тринадцати отделений каждое представляет по возможности полную картину растительности той или другой страны, не заключая в себе ни одного растения, чуждого тому климату. Так в одной группе собраны формы растительности полярных стран, другая представляет деревья и травы Южной Европы, третья — Китая, четвертая — Южной Америки и так далее.

Фотография — это прекрасное изобретение, посредством которого каждый из нас может передавать другим в верной копии все, чем было заинтересовано его зрение, — быстро совершенствуется. В Лондоне Мэйоль (Mayall), устроив камер-обскуру в огромных размерах, достиг возможности снимать фотографические портреты в натуральную величину; еще замечательнее, нежели увеличение размера, то, что, посредством своего снаряда, он снимает портреты гораздо лучшего достоинства, нежели получались они прежде.

<Дальше следовал текст Д. М. Перевощикова>.

Начав это путешествие вокруг света, продолжим его и посмотрим, что нового открыто в малоизвестных странах, что нового открыто под землею раскапыванием развалин. Географических и этнографических открытий немного; почти всего только одну книгу можно назвать замечательною в этом отношении, «Albane-sische Studien — von Hahn» (Албания и албанцы). Албания — одна из самых малоизвестных стран Европы: албанцы — народ, о котором очень мало знают самые ученые этнографы. Даже албанский язык почти совершенно неизвестен. Первые, очень скудные, но все-таки драгоценные сведения об этом загадочном языке сообщил в коротенькой грамматике и маленьком сборнике слов прусский офицер Ксиландер 3. А между тем ближайшее знакомство с албанскими нравами и языком было бы очень важно для науки: оно могло бы пролить свет на темные вопросы о том, к какому племени принадлежали древние иллирийцы и их родственники — македоняне, потому что македоняне были «варвары», не имевшие по своему происхождению ничего общего с греками: только незадолго до времен Филиппа и Александра Македонского греческая цивилизация проникла в Македонию и обратила высшие классы македонского народа (но только высшие классы; народ оставался очень долго верен своей национальности) в чистых, повидимому, греков. Македонское царство очень долго было греческим почти в той же только степени, как и царства Птоломеев и Селевкидов; они носили чисто греческий характер только на поверхности, в высших слоях общества. Вопрос о том, к какому племени принадлежали македоняне, очень важен и очень темен, сказали мы; и знакомство с албанцами и их языком может объяснить его, потому что, по всей вероятности, албанцы — остатки древнего иллирийско-македонского народонаселения. Если и не так, то нет сомнения, что они коренные обитатели стран, лежащих на север от древней Греции, и исследование их языка и нравов оказало бы во всяком случае большую услугу истории Балканского полуострова. Потому книга Гана 4, представляющая сборник албанских поверий, преданий, песен, описания нравов, исследования о происхождении албанцев, будучи очень занимательною для большинства публики, которой гораздо интереснее читать живые очерки почти совершенно неизвестной страны, нежели перечитывать повторяемые в тысячный раз описания Рима, Венеции, Константинополя или Севильи, имеет еще гораздо большую цену для специальных ученых. Если не по ясности выводов, то по драгоценности материалов, это одно из капитальных для науки сочинений, каких выходит в году немного. Г. Ган не отвергает, что довольно сильное влияние на албанцев имели турки (как это ясно уж из того, что многие албанцы мухаммедане), греки в древности, потом во время Македонского царства и во время Византийской империи (когда албанцы приняли христианство) и особенно славяне (доказательством служит албанский язык, имеющий много славянских слов; много точек соприкосновения с славянами находим и в албанских поверьях, записанных г. Ганом; так, например, у албанцев есть бурдалак — сербский вурдалак, наш упырь, или вампир); тем не менее он думает, что вообще албанцы довольно чисто сохранили свою старинную народность, и признает их потомками иллирийцев, ближайшими соплеменниками древних македонян. Это кажется несомненным. Повидимому, совершенно основательно и то предположение г. Гана, что албанцы, то есть иллирийцы и македоняне, соплеменники европейских бригов и малоазийских фригийцев. Но в этих предположениях нового мало. Вероятно, справедливо и то его мнение, что все эти народы принадлежали к индо-европейскому племени, другими ветвями которого были санскритские народы, персы, греки, римляне, немцы, литовцы и славяне. Но и то и другое предположения нуждаются в поверке более точными и полными исследованиями албанского языка, нежели какие могли быть сделаны доселе; интереснее сбивчивых, повидимому, исследований г. Гана собранные им песни и предания. Вот, например, албанские сказки, указывающие на коренное родство или на тесные связи между индо-германским племенем и албанцами.

«Была молодая женщина, вышедшая замуж на чужую сторону; она пять лет не видалась с родными. Раз она пошла на ключ за водой, а сама вздыхала, вспоминая о родных. Тут к ней подошла старуха и сказала: „О чем ты горюешь, мое дитятко?“ А старуха эта была людоедка; у нее было четыре глаза: два на лбу, а два на затылке; только женщина этого не заметила, потому что задние глаза были спрятаны под повязкою. Она сказала старухе: „Вот уж пять лет я не видала ни отца, ни матери; дорога дальняя, а проводить меня некому“. Старуха сказала ей: „Я провожу тебя, дитятко; мне самой надобность итти в ту сторону. Снарядись, а я тебя подожду“. Молодая женщина пошла домой, снарядилась в дорогу и воротилась к старухе; а старуха дожидалась ее у ключа. Они шли несколько времени и пришли в захолустье, где была избушка людоедки. В избушке сидела Маро, дочь людоедки. Тут женщина увидала, что старуха — людоедка; только ей уж нельзя было убежать. Людоедка вошла в избушку, велела дочери топить печь, а сама пошла набрать дров. Когда она ушла, женщина спросила у Маро: „Зачем ты топишь печь?“ Маро сказала: „Мы тебя хотим изжарить и съесть“. — „Мне ничего, что вы меня съедите; только смотри, как бы не погас огонь“. — „Я его раздую, он разгорится“. Тут Маро нагнулась раздувать огонь, а женщина сзади втолкнула ее в печь и заслонила заслонкой, а потом, покуда не воротилась людоедка, поскорее убежала, прибежала в свое село и там рассказала матери, что с нею случилось. И все удивлялись, какая она была смелая, что втолкнула в печь людоедкину дочь».

Едва ли сказка заимствована албанцами из славянской сказки о том, как Яга баба хотела изжарить мальчика и велела своей дочери посадить его в печь, а сама ушла; как мальчик обманул дочь Яги бабы, сказав, что не умеет сидеть на лопате, и как он, когда дочь Яги бабы села на лопату, чтоб выучить его сидеть, всунул ее в печь и заслонил заслонкою: разница между сказками велика; наша гораздо полнее и эффектнее, и притом все подробности албанской сказки кажутся самостоятельными; о нашей Яге бабе не слыхано, чтоб у нее было четыре глаза; из подробностей славянской сказки не находим ни одной в албанском варианте; потому и надобно думать, что заимствования не было, что обе сказки самостоятельно развиты из одного общего поверья, и скорее служат свидетельством коренного родства обоих народов, нежели последующего влияния.

Другая албанская сказка чрезвычайно близка к греческому мифу о Персее. Царю было предсказано, что внук убьет его; поэтому он бросил новорожденного внука в море; но волны вынесли малютку на берег и он вырос сильным молодцем. Когда он вырос, в той земле явилось чудовище, требовавшее, чтоб ему отдали на съедение царскую дочь; на это принуждены были согласиться, и царская дочь была оставлена в назначенном месте на жертву чудовищу. Тут юноша увидел ее, узнал ее судьбу, дождался чудовища и убил его. Царь отдал за него дочь. На свадебном пиршестве жених во время метания в цель булавою, промахнувшись, убил своего деда. Это буквально миф об Акризии, Персее и Андромеде. Некоторые подробности сказки также буквально верны мифу, и едва ли можно сомневаться, что она заимствована албанцами у греков, хотя уж и успели они забыть греческие имена действующих лиц и отчасти даже облекли рассказ в подробности из народных преданий о Лубии, чудовище, пожирающем детей и иссушающем потоки.

Одна из земель, еще менее известных, нежели Албания, Тибет. Во многих французских журналах напечатаны довольно большие и прекрасно написанные отрывки из записок французского миссионера Крика (Krick), пытавшегося в конце 1851 года пробраться из Асама в эту страну. Если б ему удалось достичь цели своего путешествия, то его записки были бы очень интересны и драгоценны для этнографии. После невообразимо трудного перехода по Гималайским горам он действительно добрался до границ Тибета; но правитель области, в которую попал путешественник, тотчас же отослал его назад под предлогом, что провинция скоро будет театром войны, в которой погибнет «ученый лама», лама-гуру. Потому записки предприимчивого миссионера имеют только романический интерес дневника, ничего не прибавляя к нашим сведениям о малоизвестной стране, дальше границ которой не мог он проникнуть. Вот почти все, что случилось с ним и что успел он заметить в Тибете:

«Перейдя границу, два дня шел он до первого города. В начале января погода была такая, как во Франции в мае. Лимонные, апельсинные, лавровые деревья были в полном цвету: повсюду пестрели цветы и зеленели нивы, засеянные рисом и пшеницею. Жители города, предуведомленные о прибытии миссионера, столпились на площади. «Мне велели взойти на узкую галлерею, которая возвышалась над головами зрителей. Там лежала огромная тибетская собака, зарычавшая при моем приближении. Еще важнее было то препятствие, что на галлерею не было снаружи лестницы. Я вскарабкался кое-как, цепляясь за столбы и доски. Все бросились за мною; галлерея наполнилась в минуту. Они рылись в моих карманах, ощупывали мне глаза и бороду, раскрывали мне рот, глядели мне в зубы, считали у меня пальцы на руках, рассматривали цвет моей кожи; следствием всех исследований было заключение, что я существо странное, но довольно похожее на человека. Вообще их жесты выказывали доброе расположение, и, наконец, один из них подал мне фляжку из тыквы, наполненную какою-то беловатою жидкостью. Страшно проголодавшись, я жадно выпил все, не переводя духа, и почувствовал себя гораздо лучше. Но мне надобно было найти покровителя в толпе, меня окружавшей. Проводники указали мне гелонгов (ламайских духовных); я сказал им, что я также духовное лицо, и просил приюта у старшего из них. Он повел меня в свою комнату, заваленную мешками, набитую народом, и велел сесть подле себя на разостланную попону. Нам подали чай в деревянной чашке. Чай был приправлен солью, мылом (?) и прогорклым коровьим маслом (то есть это был кирпичный чай?). Он был сварен в грязном, отвратительном котле; но я, несмотря на все это, выпил три чашки — так я был голоден. Потом хозяин угостил меня рисовым пирогом и сыром. Между тем пожитки мои оставались на улице; я не знал, где провести ночь. Деньги у меня были все отняты на дороге дикарями. Что мне было делать? я решился действовать смело: вышел на улицу, взял свои вещи и уселся с ними в самом скромном уголке комнаты. Хозяин был несколько удивлен таким полным принятием его гостеприимства, но не рассердился.

На другое утро я вышел осмотреть окрестности. Они были великолепны. Снять верно прелестную картину, расстилавшуюся передо мною, значило бы создать пейзаж, которому нет подобных в мире живописи. Дома городка рассеяны между вечно зеленеющими деревьями. Налево, в версте, течет Брахмапутра. С двух сторон опоясывают горизонт высокие горы; скат их покрыт гигантскими соснами; на вершинах белеют снега; с двух других сторон бесконечные нивы и луга; привольно пасутся здесь и там стада коров, волов, лошадей, ослов, мулов; в пяти или шести верстах к северу замок на террасе — это рима, жилище правителя области, „юнга“.

Несколько дней провел я среди не могшего на меня довольно надивоваться и добродушного населения деревни; но 17 января, когда я читал свои молитвы, вдруг растворилась дверь комнаты и послышались крики, извещавшие о прибытии правителя области. Через минуту вошел юнг. Он был окружен свитою; народ падал перед ним ниц. Я хотел уклониться от аудиенции и расспросов; но это было невозможно, и я предстал судилищу правителя, сидевшего на опрокинутом корыте, покрытом дрянным ковром. „Лама-гуру (ученый лама), — сказал мне мой хозяин, — подойди к правителю и поклонись ему“. — „Я умею кланяться только по-французски“. — „Нужды нет, поклонись как умеешь“. Я отвесил три нижайшие поклона. Юнг отблагодарил меня наклонением головы и улыбкою: ему было лестно, что ему кланяются по-французски. Сановники, меня окружавшие, старались подражать моим поклонам. „Лама-гуру, — продолжал хозяин, — садись подле меня. Вот великий лама, в руках которого гром, в мысли которого солнце. Его язык — меч, его слово — буря; он может повелеть всё по воле своей; он властен отрезать руку и ногу, выколоть глаза, осудить на смерть — и никто не смеет противоречить. Он приехал сюда для тебя“. Я поклонился, говоря, что я в восхищении, удостоившись видеть такого важного человека.

Тогда юнг начал меня допрашивать: „Откуда ты? как тебя зовут?“ Я отвечал. „Зачем ты сюда пришел? Ты хочешь высмотреть нашу землю, чтоб прийти воевать?“ — „Нет, я француз, а не англичанин, духовное лицо, а не офицер“. — „Зачем же ты пришел именно в нашу землю, а не в другую?“ — „Я узнал, что ваш народ благочестивый“. — „Кто же тебя прислал сюда?“ — „Никто; я пришел сам“. — „Есть ли у тебя жена, дети?“ — „Нет; я лама“. При этом сановники шепчут один другому: „Правда, правда; ламы не бывают женаты“. — „Ты пробудешь здесь года два, потом воротишься в Асам?“ — „Нет, я останусь здесь навек“. — „Стало быть, ты бежал из отечества. Добрый человек не покинет навек родины“. — „Я не преступник. Напишите обо мне моему королю: он вам это скажет“. — „Есть у тебя деньги? Чем ты будешь жить?“ — „Я полагался на гостеприимство тибетцев“. — Этим кончился допрос. Судьи принялись пить чай и совещаться. Через несколько минут решение составилось, и юнг сказал мне: „Лама-гуру, тебе надобно воротиться в свою землю“. — „Нет; зачем я пойду отсюда?“ — „Затем, что здесь будет война“. — „А мне что за дело до войны?“ — „Тебе, иностранцу, будет она еще опаснее, нежели другим: тебя убьют. Будет страшная резня“. И тут все сановники вскочили, выхватили сабли, начали ими махать, колоть, рубить воображаемого неприятеля, чтоб я мог видеть, как страшна будет война. Я не мог не улыбнуться».

Не взирая на все настояния Крика, чтоб ему позволили остаться в Тибете, ему, однакож, велели выехать; но проводили очень почетно и радушно: дали ему конвой, нагруженный всяким добром (которое, однако, растащили сами провожатые), охранную грамоту за одиннадцатью печатями; весь город вышел провожать его; прощаясь, все жали ему руки, желали счастливого пути, всевозможных благ, наконец сжимали руки свои кулаком, вытянув при этом большой палец вверх — высочайшее изъявление приязни и уважения.

Несмотря, однако, на всю дружбу с тибетцами, лама-гуру должен был уехать, не видав почти ничего.

Счастливее был другой путешественник в другой совершенно недоступной европейцам стране. Английскому лейтенанту Бортону удалось быть в Мекке и Медине, куда строжайшим образом запрещается допускать христиан. Он переоделся афганцем и был так счастлив, что действительно был принят за афганца молельщиками, отправлявшимися в Мекку, подружился с ними и уговорил их взять его с собою. Таким образом удалось ему быть в обоих священных городах мусульман, видеть все церемонии хаджа (поклонения) и снять планы и виды Мекки, Медины и знаменитого меккского храма Каабы. Теперь лейтенант Бортон возвратился в Каир, получив право на всеобщее уважение мусульман, как «хаджи», посетитель священных мест — почетный титул, который будет служить ему очень важным пособием и защитою во всех дальнейших путешествиях по мухаммеданскому Востоку.

А погибель третьего, отважнейшего всех путешественника уж признается несомненною официальным образом: завещания, сделанные некоторыми офицерами франклиновой экспедиции, теперь представлены в судебные места для засвидетельствования и приведения в исполнение.

Если немного нового узнали мы от путешественников, издавших свои рассказы в последние месяцы, то еще меньше представят нам раскопки древних городов. Серьезным образом эти раскопки не производились нигде в последнее время: у одних изыскателей не доставало ревности, у других — денег, как, например, у Бонуччи, управляющего раскопками в Канозе, и Пласа, отрывавшего развалины Ниневии; у третьих, как у большей части заведывавших раскопками в Италии, ни того, ни другого. Так, например, работы в Помпее, Геркулануме и многих других местах приостановлены теперь на некоторое время; и надобно дивиться, как, при общем невнимании, они еще не повсюду и не всегда покинуты. Бросим общий взгляд на результаты раскапываний в последние месяцы. В Геркулануме открыты дворовые площади домов, лежащих на отлогости, спускающейся к морю. Важного почти ничего не найдено. В Помпее работы остановлены на долгое время. Подле большого театра там найдена бронзовая статуя Аполлона, принадлежащая римскому периоду искусства. В Канозе найдены греческие гробницы, имеющие вид маленьких комнат с колоннами и живописью по стенам. Здесь найдено много интересных предметов: оружия, галантерейных вещей и прекрасных камеев, глиняных вещей, ваз, очень замечательных по красоте рисунка. Бонуччи предлагает послать копии с открытых им гробниц и проч. в Сейденгэмский дворец. В Капуе также открыта довольно интересная «самнитская гробница». Недавно открыли в Помпее баню, обширнее открытой прежде; кроме того, нашли увеличительное стекло, существования которых у римлян до сих пор не предполагали. Случайным образом сделано довольно любопытное открытие в Равенне: там, близ гавани, нашли могилу Одоакра, предводителя герулов, нанесшего последний удар Западной Римской империи, отняв императорский титул у Ромула Августула 5. Рабочие, копавшие землю в этом месте, отрыли гроб, в котором лежал скелет в золотых доспехах, превосходно вычеканенных. Работники разломали доспехи и продали их по кускам. Начальство города, узнав о находке, произвело исследование; снова откопали могилу, которую работники, из предосторожности, засыпали землею; в ней нашлось еще много драгоценных вещей и камень с надписью «Одоакр».

Непонятнее всего то, что по распоряжению французского правительства остановлены дальнейшие раскапывания в Хорсабаде, на месте древней Ниневии. Причины этого странного приказания неизвестны; но самая остановка тем более прискорбна, что Плас (Place), которому были поручены работы, надеялся в самом скорейшем времени сделать открытия, еще более важные, нежели все прежние. И теперь он посылает в Париж две вновь отрытые колоссальные статуи и двух столь же огромных каменных быков. Несмотря на недостаток механических снарядов и трудность перевозки этих тяжелых громад (каждый бык весит около 2 000 пудов) до Тигра, находящегося в двадцати верстах от места, где найдены они, Пласу удалось довезти их до реки на огромной телеге, которую тащили 600 человек арабов, и в скором времени они будут доставлены во Францию.

Археология потеряла одного из основательнейших и знаменитейших своих деятелей: умер на 65 году жизни Рауль Рошетт, член и непременный секретарь Парижской академии наук, первый из современных французских археологов. Вот его краткая биография. Дезире-Рауль Рошетт родился в 1789 году; в 1811 году, 22 лет, он был уж профессором истории в тогдашнем Императорском лицее; ученая слава его прочно утвердилась около этого же времени; в 1813 году получило в рукописи премию от института, а в 1815 году появилось в печати его прекрасное сочинение: «Histoire critique de l'établissement des colonies grecques» («Критическая история учреждения греческих колоний»); столь же знаменито и особенно для нас интересно его сочинение: «Antiquités grecques du Bosphore Cimmérien» («Греческие древности Босфора Киммерийского»). Из других сочинений его назовем «Записки о греческих, римских и этрусских древностях», «Курс археологии», несколько сочинений о греческих рисунках. Его заслуги в науке чрезвычайно высоко ценятся его соотечественниками, ставящими его наряду с Нибуром — это преувеличение, но действительно Рауль Рошетт был очень замечательным археологом. Произнося, как секретарь Академии, бесчисленное множество похвальных речей своим сочленам, Рауль Рошетт слишком живо чувствовал всю внутреннюю пустоту этого обычая и потому изъявил желание, чтоб ему, как члену Академии des Inscriptions, не говорили похвальной речи.

При скудости археологических открытий тем приятнее нам представить извлечение из записки г. Гревинга (Grewingk) «О рисунках, начерченных на гранитной скале у восточного берега Онежского озера» ("Über die in Granit geritzten Bildergruppen am Ostufer des Onega-Sees), читанной в заседании Историко-филологического отделения императорской С.-Петербургской академии наук и напечатанной в №№ 271 и 272 «Известий» историко-филологического отделения 6.

«В 1848 году, во время геогностичеокого путешествия по Олонецкой и Архангельской губерниям, я нашел на восточном берегу Онежского озера гранитную скалу с вырезанными на ней рисунками, неизвестными еще ученым. Я упоминал о них в записке о своем путешествии, помещенной в „Известиях“ Физико-математического отделения Академии. Потом Географическое общество обнародовало в своих „Известиях“ (1850 г. стр. 68) снимки и краткие описания этих рисунков, сделанные г. Шведом; это подало мне теперь повод напечатать из моего неизданного отчета о путешествии место, относящееся к онежским рисункам. Они начерчены на скале Бесова-Носа, мыса, лежащего против Петрозаводска, подле деревни Бесовец. На юг от этой группы рисунков находится другая, а еще южнее — третья. Фигуры или очерчены неглубокими линиями на чрезвычайно твердом граните, или камень выдолблен во всей поверхности фигур. Они изображают людей, сохатых, собаку, лисицу, белок, выдр, лебедей, уток, журавля и рыбу; почти все они представлены в профиль. Есть и символические знаки, но письмен, повидимому, нет никакого следа. Рисунки сделаны, по всей вероятности, охотниками, частью в воспоминание об удачной охоте и местах ее, частью в честь божку, покровителю охоты или рыболовства».