Разбор сочинений К. Д. Кавелина "Задачи Психологии"

ПРЕДИСЛОВИЕ

Статьи Ю. Ф. Самарина по поводу сочинения К. Д. Кавелина «Задачи Психологии» отчасти уже известны читающей публике. Первые две из них были включены К. Д. Кавелиным в его статьи, напечатанные в 1875 году в «Вестнике Европы» под заглавием «Психологическая критика, заключение Ю. Ф. Самарина на книгу Задачи Психологии». При этом, однако, К. Д. Кавелин с согласия Ю. Ф-ча, выпустил из его статей некоторые места, печатать которые представлялось в то время неудобным по соображениям личным и цензурным, а в других местах им была отчасти изменена редакция по тем же причинам. За смертью К. Д. Кавелина эти соображения утратили силу и значение, и потому теперь первые две статьи Ю. Ф-ча могут быть напечатаны без всяких пропусков и с восстановлением первоначальной редакции по подлинным рукописям. Третья статья, состоящая из 16 отдельных замечаний, как по содержанию своему, так и по форме не предназначалась для печати и появляется теперь в первый раз.

Для лучшего уразумения статей Ю. Ф-ча, для объяснения, почему две из них, II-ая и III-я, являются в форме незаконченной, столь необычной для Ю. Ф-ча, необходимо изложить, на основании переписки его с К. Д-чем, все обстоятельства полемики их, продолжавшейся три года — с 1872 г. по 1875 г.; при этом мы не будем скупиться на выписки, так как переписка эта представляет интерес сама по себе и знакомит читателя с воззрением, правильность которого оспаривает Ю. Ф-ч в своих статьях. В мае 1872 года К. Д. Кавелин, выпустив в свет свою книгу «Задачи Психологии», послал один экземпляр ее Ю. Ф-чу и при этом, между прочим, писал ему: «Эдита Федоровна (Баронесса Раден) передала мне, что вы готовите замечания. Я их буду ждать с величайшим интересом (избегаю слово: нетерпение, чтоб вы не торопились и могли высказаться вполне). Едва ли нужно уверять вас, что только чистосердечное искание истины придает в моих глазах особенную важность вашему отзыву и вашему суду. Я ни одну минуту не обольщал себя мыслью, что вы согласитесь с основными предпосылками книги, но именно поэтому тем для меня важнее и дороже именно ваши возражения. Время взаимных благоразумных умалчиваний, лукавых словопрений давно прошло, принеся горький плод — совершенный хаос понятий о всех предметах первостепенной важности. Растление мысли требует радикального лечения, а оно одно только: правдивая проверка основных начал без задних мыслей и умолчаний, правдивая беспощадная критика. Вот чего я от вас жду, о чем усердно прошу. Что злоупотреблять доверием я не способен — вы это знаете. Здесь моя работа отозвалась как-то странно. Реалисты молчат и дуются. Вскользь выражается, что я мало знаком с естественными науками, что совершенно справедливо, но надо было бы показать, какое влияние имело это незнание на правильность выводов, а об этом реалисты молчат. Многие ставят мне в упрек, что, говоря о реалистах, я имею в виду одного Сеченова. Это тоже справедливо, но зато Сеченов — единственный вполне последовательный реалист, проводящий свой взгляд, не морщась, до конца. С другими спорить трудно именно потому, что они не имеют строго проведенной доктрины и шатаются в разные стороны. Сеченов мне тоже обещал возражение (мы с ним много спорили на вечерах у Боткина), о чем я ему напомню письмом. Вообще же, судя по отзывам, которые мне удалось слышать о сю пору, оказывается, что люди у нас мало думают и больше пробавляются фразами. Признаюсь, я до сих пор считал лагерь реалистов и позитивистов крепче подкованным, чем есть на самом деле. Педагоги, от которых я тоже ждал серьезной критики, тоже молчат крепко. Получил анонимное письмо с разными комплиментами и с вопросом, отчего ни слова не говорю о религии и религиозном чувстве. А. Н. Аксаков упрекает, почему не изучаю спиритизма и в назидание прислал свою книжку об этом предмете. Вот и все. Есть и большие почитатели книги, но из них больше половины приписывает мне мысли, которых я не выразил и не разделяю. Потому ли, или вследствие того, что у нас разговоры и печать не выражают действительного общественного мнения, но книжка идет в продаже довольно бойко по теперешнему глухому времени. Еще нет двух недель, как она вышла, а уже экземпляров сто разошлось. Летом займусь критической статьей по поводу Гартмана „die Philosophie des Unbewussten“. Книга выдержала три издания в два года, производит огромное впечатление в Германии, написана умно, общепонятно, содержит массу материала, недурно сгруппированного, множество дельных мыслей, но в целом показывает упадок, оскудение философской мысли в Германии. Мне хочется показать это и кроме того, воспользоваться книгой, чтоб разъяснить, дополнить свою работу. Необходимость связно, последовательно излагать мысль заставляет жертвовать эпизодами, пространными отступлениями. Все боишься нарушить соразмерность частей, гармонию целого. Критическая статья о книге развязывает в этом отношении руки и дает необходимый простор. Не знаю, успею ли кончить за лето. Одна толковая передача содержания книги возьмет много труда и времени. Ищу переводчика для своей книги на немецкий язык и не нахожу. Платить я не могу за перевод, но предлагаю его проверить и исправить. Тургенев писал Юльяну Шмидту, но ответа пока нет. В Германии надо бы найти больше читателей, понимающих дело, чем здесь, на Руси. Готовлю также материал для очерка истории философии по программе, которую поместил в своей книге. Недавно читал историю философии Стекля (его есть замечательная история философии в средние века) и был несказанно обрадован, убедившись, что по высказанным у меня мыслям материал для истории философии располагается совершенно легко, просто и удобно. Теперь занимаюсь, в редкие минуты досуга, чтением истории Индии Дункера для загрунтовки изучения Индийской философии».

Ю. Ф. Самарин очень заинтересовался книгою К. Д. Кавелина. Среди своих общественных и публицистических трудов он с удовольствием уделял время занятиям философским и богословским. Эти «нерукотворные вершины человеческой мысли» с молодости привлекали к себе Юрия Федоровича; восходить на них служило для него лучшим отдыхом от трудов, посвященных злобе дня. Поэтому, он с полною готовностью взялся исполнить просьбу К. Д. Кавелина. Вот что он отвечал ему из Москвы 15 июня 1872 года на вышеприведенное письмо: «При первом чтении (книги „Задачи Психологии“) я уже набросал кое-какие отметки, а все-таки я еще не уверен, удастся ли мне написать что-нибудь сносное. Я, разумеется, не буду гнаться ни за полнотою, ни за стройностью изложения, буду иметь в виду не публику, а исключительно вас, зная хорошо, что вас интересует предмет сам по себе, а не диспут о предмете; но все-таки мне хотелось бы, чтоб вы могли уразуметь из моего письма, почему не удовлетворяют меня те выводы, к которым вы пришли, и почему я не могу признать за ними свойства окончательности. Попытаюсь, и попытаюсь добросовестно, отложа в сторону всякое авторское самолюбие — вот покуда все, что я могу сказать. Предстоящий мне дальний путь за Волгу, может быть, поможет мне отрешиться от обычных забот и занятий и отыскать опять тропу в другую область, в которую мне уже давно не приходилось даже заглядывать. Здесь, к сожалению, мне ни с кем не довелось поговорить о вашей книге, хотя я выискивал случая. Участие к философским вопросам совершенно исчезло; даже те, которые, по-видимому, интересуются ими, в сущности только увлекаются полемическим задором. Их тешит безоглядный размах крайнего радикализма, а это, на мой взгляд, есть один из признаков той же умственной и душевной лени, которая заставляет людей иного темперамента или возраста искать такого руководителя совести, которому они могли бы раз навсегда поклониться своею духовною свободою. При всем моем коренном разномыслии с вами, я не только отдаю вашему труду должную справедливость, но искренне радуюсь ему». Согласно своему обещанию, летом 1872 года, Ю. Ф. <Самарин> занялся изучением книги К. Д. Кавелина, и в октябре окончил разбор основных положений и выводов, к которым пришел К. Д. в своих «Задачах Психологии». Разбор этот составил содержание обширного письма, которое печатается вслед за сим, как статья 1-я.

К. Д. Кавелин, получив от Ю. Ф. Самарина этот отзыв о своей книге, немедленно отвечал ему письмом от 5 ноября 1872 года: «Третьего дня я получил ваше письмо, глубоко и душевно уважаемый Юрий Федорович. Весь лексикон слов для выражения хороших чувств так в наше время опошлился вследствие лганья, что я затрудняюсь, как бы передать вам приличным образом, сколько я быль польщен и тронут вашим участием и вниманием. У вас столько своего дела, что я не могу иначе принять ваше письмо, как жертву, которой предшествовала еще другая, большая — целый подвиг внимательного разбора книги. Что я польщен и вашим сочувствием и вашими строгими приговорами — это, конечно, в порядке вещей. Не только я, но и большинство людей более и более склоняется к той мысли, хотя покамест как-то чутьем, бессознательно, что суждение и приговор не есть акт одной интеллигенции, а прежде и больше всего — нравственного характера. Наконец, рассматривая ваше дорогое письмо с чисто внешней, объективной точки зрения, я вам за него благодарен, потому что оно до сих пор — единственная серьезная и сильная критика моей работы. Не считая похвал и ругательств, напечатанных в журналах и газетах, критик до сих пор появилось только две: Сеченова — в „Вестнике Европы“ (ноябрь) — и в „Отечественных Записках“ (август, октябрь и будет еще в ноябре); но обе сверх ожидания слабы, вертятся на мелочах, на недоразумениях и обходят суть дела. Только вы взглянули на вопрос в самой его сути и даете мне возможность проверить свои мысли с той стороны, с которой другие мои противники взглянуть на дело не в состоянии, — а это услуга неоценимая. Этого мне именно и недоставало. Первая мысль после внимательного прочтения ваших замечаний, в два приема, была отвечать вам на возражения капитальные и тем косвенно перенести вопрос с книги па самый предмет, составляющий основу глубокого разномыслия. Но потом я от этого отказался по двум причинам: во-первых, мне хотелось горячо поблагодарить вас как можно скорее, а чтоб вместе с тем и поднять разные вопросы, пришлось бы писать большое письмо, следовательно, оттянуть ответ надолго; во-вторых, я спросил себя: в какой мере я уполномочен дотрагиваться до вопросов, составляющих глубочайшее личное верование, в частном и личном обмене мыслей, когда точки исхода так радикально противоположны? Я просил у вас хлеба и вы мне дали хлеб. Что ж бы я был, если б в благодарность за это я поднес вам камень? Совсем другое дело — безличное обращение к публике; тут я высказываю то, что думаю, не стесняясь нимало тем, что мои выводы могут тому или другому не понравиться. Конечно, есть еще и средний путь: я могу отвечать на ваши возражения и замечания, насколько они касаются моей работы, насколько они раскрывают ее слабые стороны. Это я считаю обязанностью сделать и непременно сделаю в другом письме, чтобы не откладывать этого в долгий ящик… Теперь я засел за чтение психологических работ английских и французских, с которыми был знаком очень поверхностно, по отзывам. Меня упрекнули, и справедливо, в незнакомстве с тем, что сделано по вопросу, который меня интересует. Но до сих пор сделанное меня мало удовлетворяет. Есть превосходно обработанные частности; в целом же недостает весьма капитального: сознание, самосознание, свободная воля — или едва поверхностно и неловко затронуты, или отвергается вовсе их объяснение из боязни впасть в метафизику, а без попытки ввести и эти предметы в круг положительного научного исследования психология не может иметь твердой научной почвы; самая среда, где совершаются явления, называемые психическими, остается зыбкой и спорной. Логически формы этой среды превосходно разработали немцы, но о них ни французские, ни английские исследователи-психологи знать не хотят, как о метафизиках. Выходит, что чутье меня не обмануло и что я прав, считая их труды очень односторонними. Совсем другое вы и ваш взгляд. Нас действительно разделяет непереступаемая бездна, и я пока напрасно ломаю себе голову, придумывая, на какой почве мы бы могли разрешить вопрос, кто из нас прав и в какой мере. У меня есть твердое, непреклонное убеждение, что на почве положительной науки можно побороть и материализм и отрицание свободной воли и нравственного мира, отворить наглухо закрытую теперь дверь к нравственному развитию личности. Но какими путями сойтись воедино с вами и вашими сторонниками — решительно не знаю. При других условиях цензуры, может быть, нашелся бы способ, хотя я теперь его и не вижу и не подозреваю… Теперь ближайшая задача — разъяснить по поводу возражений мысли о психологии, привести к молчанию крайних материалистов, которые смущают поверхностных людей своею непоследовательностью. В связи с этим начну на днях писать статью о новоявленном философе Гартмане, который собрал интересные факты о бессознательной целесообразной деятельности природы и человека, но сделал из них безобразнейшие выводы на Шопенгауэровский лад. Немецкая философия окончательно умирает».

Намерение, высказанное К. Д-чем, написать еще письмо, в котором он предполагал отвечать на возражения и замечания Ю. Ф-ча <Самарина>, насколько они касаются его работы, хотя и было осуществлено, однако нескоро и не совсем так, как он первоначально предполагал. Сначала он занялся другими возражателями на его книгу. «Читали ли вы статью Сеченова? — писал К. Д-ч 10 апреля 1873 года. — Ею недовольны даже его поклонники и реалисты по убеждению и по призванию. Статья по-моему тоже слаба. Такая profession de foi главы школы (в России) не послужит к утверждению доктрины. И то великое дело, что из неприступной высоты порешенных вопросов, из которой сыпались, в виде манны, одни аксиомы и изречения истин, школа опустилась на арену дискуссии, и каждый может теперь сам судить, кто прав и кто нет… Нынче летом займусь в деревне разбором всех возражений (часть уже написана) и к осени преподнесу моим противникам в „Вестнике Европы“. Дело выясняется, и я этому до смерти рад. Это — большая заслуга моей работы, хотя бы от нее и не осталось живой строки». На вопрос о критике Сеченова, Ю. Ф. <Самарин> отвечал в письме 20 апреля 1873 года: «Я еще не дочитал статью Сеченова и потому не решаюсь судить о ней. Правда, произвольное сужение источников и путей познавания, вообще, видно на первых же страницах, но все же нельзя не признать в его приемах отсутствия некоторых пороков, очень у нас обыкновенных, и не вменить ему этого отрицательного достоинства в заслугу. Я разумею отсутствие безоглядочной заносчивости, своего рода скромность, свойственную человеку науки, и довольно ясное разумение границ достижимого при тех средствах познавания, которыми он орудует и сам себя ограничивает. С такого рода противником можно, по крайней мере, договориться до конца, то есть до существенного разномыслия в исходных положениях, которые принимаются, но не выводятся. Искренне и от всей души желаю вам успеха в предпринятом вами труде, от которого я ожидаю многого, может быть, большего, чем вы сами». Окончив осенью 1873 года и сдав в печать ответ на возражения Сеченова и других оппонентов своих, К. Д. возымел мысль на возражения Ю. Ф-ча <Самарина> отвечать тоже печатно и по этому поводу обратился к нему с письмом от 8 ноября, в котором между прочим высказал следующее: «С религиозной точки зрения возражали мне кроме вас еще двое и все в письмах. По самому свойству возражений, ваше занимаете первое место. Согласиться с вами я не могу, как и вы не можете принять мою точку зрения. Но как для нас обоих дело не в занимательности турнира со всеми его мнимыми победами и поражениями, а в разъяснении вопросов, с каждым днем вырастающих в своей жизненности и важности, то было бы, мне кажется, особенно полезно для дела, если б до сведения читателей было доведено в печати только то из нашего спора, что, по зрелом обсуждении с обеих сторон и с общего нашего согласия, оказалось бы действительно предметом разногласия, а не случайных недоразумений, вертящихся часто на одном недосмотре или неловкой фразе. О других соображениях, чисто личного свойства, я считаю совершенно лишним распространяться, так как они подразумеваются сами собою. Не только с вами, но и с самыми несочувственными из моих критиков и был бы рад точно таким же образом столковаться перед печатным ответом в виду важности и серьезности вопросов. Все это дает мне решимость просить вас вот о чем. Ваши возражения я хотел бы, пользуясь вашим позволением, пропечатать вместе с моим ответом. Вчерне эта часть работы окончена нынешним летом. Будьте так добры, не откажите прочесть и то и другое в рукописи. Если вы найдете, что некоторые из ваших возражений вызваны одними недоразумениями, в которых отчасти виноват я сам, примите на себя труд сделать в рукописи те перемены, какие признаете нужными, вообще, дайте ей тот вид, в каком вы бы могли согласиться на ее напечатание. Вы, конечно, не захотите обидеть меня сомнением, что, при глубоком различии взглядов, я могу, пожалуй, впасть в искушение злоупотребить вашим доверием. Фокусы-покусы не властны придать лжи вид истины и запятнать правду. Мне же особенно бы хотелось как можно рельефнее оттенить в моей работе различие взглядов рядом с полнейшим отсутствием всего, что имело бы хотя тень придирчивости и раздражения».

Соглашаясь вполне исполнить выраженное в этом письме желание К. Д. Кавелина, Ю. Ф. <Самарин> просил прислать приготовленную им рукопись и при этом писал ему 11 ноября 1873 года: «Я вполне понимаю ваше желание и, как нельзя более, сочувствую мысли сопоставить ваш и мой взгляд в форме возможно точной и ясной; но я предвижу, что при этом встречу те самые затруднения, которые издавна парализировали литературную деятельность покойных моих друзей, Хомякова и Киреевского. В виду предупредительной и карательной цензуры, довольно нетрудно, усвоив себе условную терминологию (ключ к которой у всех в руках), оспаривать и опровергать те начала, которых она считается оберегательницею. Доказательством может служить вся литературная деятельность Белинского, Герцена (в России), Добролюбова и других. Гораздо труднее писать в защиту этих начал, потому что здесь самые простые и ни в каком споре неизбежные приемы принимают невольно характер обвинений, по крайней мере могут быть приняты за обвинения. Впрочем, повторяю, я попытаюсь».

Выразив Ю. Ф-чу <Самарину> сердечную благодарность за изъявленное им согласие, К. Д. писал ему 24 ноября и 2 декабря 1873 года: «Только таким образом вопросы и разномыслия могут выясниться скоро, и читатели, интересующиеся делом, получат возможность знать, что думать о споре, который им преподносится печатно. Вы говорите о трудности возражать, не впадая в публичное обвинение. Я нахожусь точно в таком же затруднении относительно тех возражателей моих, которые подрезывают под корень самые основания нравственности. Сказать им это печатно, при наших условиях, немыслимо. Но если перенести дело на чисто научную почву, то возражение делается совершенно возможным и приличным. Правда, оно делается доступным гораздо меньшему числу читателей, но когда подумаешь, что те, кому будет не под силу следить за спором, большею частью любители эффектов и скандалов, то и перестаешь жалеть, что арена спора суживается. Вопрос должен быть выигран по существу, а по существу он может быть выигран только в тесном кругу серьезных, понимающих людей. Кроме того, я убежден, что общие теоретические обвинения в такой переразвращенной среде, какова наша образованная, не могут иметь того характера и значения, какой они имели лет 30 тому назад. Теперь ставится в вину не неверие, а убеждение какое бы то ни было. В этом отношении мы сильно развились — вперед или назад, это другой вопрос. Положение во многих отношениях разительно сходное с тем, какое было в начале христианской веры… Работаю над статьей о Сеченове и признаюсь вам, чем глубже в него вчитываюсь, тем больше работа его теряет цену в моих глазах… Наконец, основная мысль, служащая ему точкой отправления, если ее высвободить из папильоток, в которые она тщательно завернута, крайне беднее основной мысли материалистов, не имея за себя тех оправданий, которые служат смягчающими обстоятельствами для материалистов. Взгляд Сеченова, кроме того, что он неверен, вдобавок и не долговечен. Его страшная распространенность и авторитетность есть весьма печальный аттестат нашему времени. Если б можно было открыто полемизировать с вами и с серьезными поборниками религиозной точки зрения, это — говорю не в виде угодливой фразы — имело бы несравненно более благотворные последствия для народного сознания, чем разрушение карточных домиков, построенных Сеченовым. При малейшем возмужании мысли, они рассыплются сами собою».

В январе 1874 года Ю. Ф. <Самарин> кончил работу, на которую вызвал его К. Д.; он рассмотрел его рукопись, оставил без всяких перемен свою первую статью (т. е. разбор «Задач Психологии»), но написал еще статью, в которой в восьми отдельных замечаниях ответил на возражения К. Д-ча. Замечания эти печатаются вслед за сим, как II-ая статья Ю. Ф-ча. <Самарина>. Посылая их К. Д-чу, Ю. Ф. <Самарин> писал ему 2 февраля 1874 года: «Первое мое письмо пусть печатается, как оно писано. Если б я стал его переделывать, то и вы, вероятно, захотели бы дополнить или сократить ваш ответ на него, и так далее без конца. Я сделал только одну, чисто редакционную поправку в конце, заменив безличною формулою неуместное в печати прямое обращение к лицу. По прочтении замечаний вы сами увидите, что они писаны для вас, а не для публики. Не могу же я печатно выводить из ваших слов противоречия тому, что не может быть предметом гласного диспута. Но если бы в этих замечаниях что-либо могло подать вам повод к новым дополнениям и объяснениям, и если бы вы нашли наиболее удобным изложить их в форме ответов на мои возражения, то я охотно предоставляю вам полное право пропечатать из них все те места, которые покажутся вам к тому пригодными, включив их в первое письмо или в виде отрывков из другого письма, по вашему усмотрению».

В ответ на это письмо, К. Д. Кавелин писал Ю. Ф-чу 13 февраля 1874 года: «Благодарности моей вам нет конца, поверьте, не в фигуральном смысле. Я не только благодарен, но глубоко тронут вашим вниманием и великим одолжением, которое вы мне сделали. Ни один из оппонентов, с которыми у меня больше общего в исходных пунктах, чем с вами, не отнесся к моей книге с такою серьезностью и желанием понять, что я хочу сказать, как вы. Очевидно, мне придется многое переделать в моих возражениях вам и во многих местах пояснить неточные выражения в моей книге, подающие повод к недоразумениям. Кто, как вы, глубоко вдумывался в какой-нибудь предмет, тот вполне оценит, как дорого для ищущего истины и правды, когда посторонний укажет ему промахи в выражениях и в самых мыслях, к которым он пригляделся и которые его поэтому не поражают. Ничего подобного я не нашел у других моих критиков, только вы меня освежили. Пользуясь вашим позволением, я введу многое из ваших дополнительных возражений в мой ответ, который переработаю под влиянием ваших замечаний. Но само собою разумеется, что очень многое и, конечно, самое существенное в нашем коренном разномыслии не может быть предметом публичного печатного спора. …На этих днях вышло новое сочинение Бэна: Geist und Körper. В нем высказалась вполне невозможность разъяснить задачу психических явлений, не вводя в исследование сознания, которое современные психологи тщательнейшим образом обходят. Чувствуется в этой интересной книге, что границы возможного на пути современного направления психологических исследований достигнуты, и далее идти нельзя, а между тем идти далее нужно, потому что вопрос далеко не исчерпан. Поворот в направлении неизбежен. Весь вопрос в том, пойдет ли он в вашу или в мою сторону. Попробуемте это определить».

Так как самое существенное в разномыслии К. Д-ча и Ю. Ф-ча <Самарина> не могло быть предметом публичного спора, то К. Д. прислал Ю. Ф-чу пространное письмо (26 февраля 1874 г.), в котором изложил (не для печати) свою исповедь; затем он переработал, в виду замечаний Ю. Ф-ча, свою рукопись, приготовленную для печати, включил в нее не только первоначальный отзыв Ю. Ф-ча о книге «Задачи Психологии», но и замечания, сделанные им на рукопись в первой ее редакции, и прислал ее вторично Ю. Ф-чу на «предварительную цензуру». «Я обязан это сделать, — писал он Ю. Ф-чу 25 июля 1874 г., — даже в юридическом смысле, потому что привожу ваши слова, иногда заменяя вашу редакцию другою, по цензурным соображениям. Мою редакцию вы тотчас отличите по прерывающимся кавычкам. В этой части моей работы вы, разумеется, полный, безапелляционный судья и хозяин. Затем, я прибегаю к вашей дружеской помощи построже процензуровать мой текст и устранить из него все то, что могло бы заключать в себе выражение, выходящее, прямо или косвенно, из границ спокойного и совершенно беспристрастного обсуждения. Я особенно дорожу тем, чтоб моя статья не имела характера заявления, бьющего на эффект, вертящегося около мысли поразить противника чем попало. То, что я говорю против вас, должно быть совершенно свободно от всяких красноречивых фиоритур, строго ограничиваться одними аргументами. Повторяю, вы мне окажете дружескую услугу, отнесясь с этой стороны с особенною строгостью к моей работе. Отвечая вам, я полемизирую не против вас только, но против целого образа мыслей, который вы формулируете, и только это оправдывает мою просьбу к вам. Заключительная, четвертая глава есть собственно приставка. Она нарушает гармонию целого, но я не мог удержаться и включил ее, как заключительное слово всей полемики по поводу „Задач Психологии“… Вы, вероятно, прочтете в деревне ответ мне Сеченова в июльской книжке „Вестника Европы“. На его „Несколько слов“ я послал в тот же журнал свои „Несколько слов“ в том же тоне. Очевидно, мои четыре статьи произвели свое действие… Его „Несколько слов“ плохо скрывают отступление… Особенно для меня отрадно и утешительно то, что психологически вопрос шевелится, что кое-кто интересуется полемикой Сеченова со мною. Еще в Петербурге я получил сочувственное письмо из Немирова; на днях получил другое из Тифлиса. Оказывается, что и там явились два противника, из которых один, на публичной лекции, отрицал свободу воли, а другой в печати защищал ее. Тон полемики — невообразимый. Аргументы с той и другой стороны — детские. Но так или иначе, а все-таки вопрос идет, и безусловный прогресс Сеченовского воззрения начинает понемногу приостанавливаться. Это добрый знак, которому можно радоваться. Значит, люди стали думать. И то хорошо! От нашей с вами полемики я ожидаю много доброго. Число интересующихся ею будет несравненно больше, чем в моем споре с Сеченовым. Ни мои, ни его взгляды по психологическим вопросам не пользуются особенным сочувствием вне очень тесного кружка. Напротив, ваши взгляды, правильнее сказать миросозерцание, которое вы собою представляете, обнимает огромную массу людей. Кроме того, враги и друзья ваши интересуются вашими воззрениями и тем, как вы их защищаете. Наконец, в нашей полемике будут затронуты предметы, которые в светской печати в последние сорок лет не трактовались, о которых все хранили глубокое молчание. Конечно, это обстоятельство лишило нашу литературу жизненного нерва, что многие начинают понимать. По всем вероятиям, ни вы, ни я не откажемся от спора под благовидным предлогом, что, дескать, у меня в запасе громы и молнии, но цензура мешает мне пользоваться этими неотразимыми аргументами. При доброй воле и при взаимном уважении друг к другу полемика может до конца держаться на той высоте, которая ей обязательно указывается важностью предмета. Личности между нами немыслимы. Мы с вами можем представить поучительный пример полемики, какою она должна быть и какою ей давно пора сделаться. Я убежден, что наш спор, как и мой спор с Сеченовым, сведется на вопрос о методе изучения и о законах познавания, только с той огромной разницей, что мы с ним, стоя на почве науки, никак размежеваться не можем, и один из нас должен уступить место другому, тогда как, при правильной постановке вопроса о методе, мы с вами, я полагаю, размежуемся. Если б это удалось, то великое дело было бы сделано: для русской мысли открылись бы широкие пути, которые теперь завалены. Если б не сразу была засыпана пропасть, разделяющая наши миросозерцания, то по крайней мере с обеих сторон были бы повыдерганы те ядовитые жала, которые держат русский ум на двух крайних оконечностях, искусственно разъединяя людей даже в том, в чем собственно и не следовало бы никогда расходиться. Вот с какими надеждами я посылаю вам свою статью на просмотр и цензуру. Во всяком случае, спор наш не пройдет незамеченным и принесет свои плоды. Время крайнего реализма начинает проходить; я имею на это доказательства, словесные и письменные, в отзывах молодежи».

Ю. Ф. Самарину не скоро удалось исполнить просьбу К. Д. Кавелина. Письмо его от 25 июня застало К. Д-ча за границею, откуда он отвечал 27 августа: «Я здесь пробуду недолго и не успел бы заняться вашею статьею с должным вниманием. Что я исполню ваше желание с радостью, совестливо и в меру крайнего моего разумения — в этом вы, я надеюсь, не сомневаетесь. До отъезда из Москвы я только пробежал начало вашей полемики с Сеченовым и не успел втянуться в дело, так что я ничего о ней не могу сказать. Здесь на водах принялся я за чтение Гартмана (Philosophie des Unbewussten). Помнится, если я не ошибаюсь, вы печатно или в разговоре со мною отзывались об этой книге с некоторым пренебрежением. Признаюсь: она превзошла мои ожидания и сильно меня занимает; я, впрочем, прочел еще только одну треть и еще не дошел до метафизики. То, что он говорит о присутствии и участии во всех жизненных процессах несознаваемых представлений и особенно несознаваемой воли, как посредствующего органа между сознательною волею и механическими аппаратами (нервною системою и т. д.), заслуживает полного внимания. Чуть ли это не открытие, по крайней мере для меня. Правда, я встречаю много предубеждений и много недоговоренного, но в то же время я сознаю очень еще смутно (даже не сознаю, а просто ощущаю), что выводы, к которым он приходит, могут со временем примкнуть к таким началам, о которых он и не думает или с которыми он давно покончил. Подземная траншея, которую он ведет, должна, мне кажется, встретиться с другим, давно проложенным, но потом заброшенным путем». На это письмо К. Д. отвечал Ю. Ф-чу 4 сентября 1874 г.: «Я не удивляюсь, что первая треть книги Гартмана произвела на вас сильное впечатление. Она — свод опытов и наблюдений и в самом деле интересна в высокой степени. Но читайте дальше, выводы: это совершеннейший упадок не только философской мысли, но, что гораздо хуже, — требований, которые ставятся философии, как „Жизнь Иисуса Христа“ Ренана есть признак не отрешения от христианства, а полного непонимания христианского идеала. Гартман есть прямой продолжатель Шопенгауэра, и его книга есть последний камень, положенный на могиле германской философии. После этой книги, возрождение ее немыслимо, как после Наполеона III возрождение политической жизни и свободы во Франции. Не спешите возвращением моей статьи. Чем вы ее спокойнее обсудите, тем лучше для дела. Но, признаюсь вам, мне было бы особенно дорого узнать ваше мнение о моей полемике с Сеченовым. Вы, разумеется, не можете разделять моей точки зрения вообще, т. е., я хочу сказать, той точки зрения, с которой я против него полемизирую. Но мое авторское самолюбие сильно заинтересовано слышать ваше суждение о том, в какой мере моя полемика, говоря объективно, сильна или слаба. Мне хочется воспользоваться удобным случаем, который недавно представился, познакомить европейскую публику с существенными пунктами моего спора с Сеченовым, и по этому поводу связно высказать, в нескольких словах, свой взгляд. Дело не совсем легкое, но я хочу попытаться. Увидим, что из этого выйдет. Речь идет о статье в Revue des deux Mondes, которую предполагается написать. Не будь я убежден, что я так же далек от позитивистов, материалистов и реалистов, как от метафизиков, идеалистов и мистиков, я бы, конечно, и не подумал заявлять своих взглядов в иностранном журнале. Побуждает меня к этому глубочайшее убеждение, что никакой успех, выходящий из ряда технических усовершенствований, не мыслим, пока основные философские вопросы будут оставаться в теперешнем тумане, и не будут расчищены пути, ведущие к правильной их постановке. В этом только смысле я считаю некоторые из своих мыслей заслуживающими более серьезной критики, чем разбор пр. Сеченова и других. Бедность мышления просто поразительная, объясняющая, как нельзя лучше, бедность и пустоту нашей жизни, обставленной снаружи всеми принадлежностями науки, знания, цивилизации. Авось либо в Европе посмотрят на дело по — серьезней. А впрочем, может быть и там не посмотрят никак. Оскудение жизни и там заявляет себя несомненными зловещими признаками. По крайней мер надо попытать».