Дочка (Достоевский) — ДО

I. Наемъ квартиры. Домикъ во Второй-Ротѣ.

Неподалеку отъ Измайловскаго-Моста, по набережной Фонтанки, въ одинъ знойный іюльскій день, часу въ четвертомъ пополудни, шелъ господинъ уже далеко-немолодой, да и несовсѣмъ-старый, а тѣхъ почтенныхъ лѣтъ, о которыхъ старички, дышащіе на ладанъ, имѣютъ обыкновеніе говорить: «что это за лѣта? когда мы были въ такихъ лѣтахъ» и пр., а молодые люди съ самодовольной улыбкой отзываются: «да вамъ хоть бы жениться такъ въ ту жь пору, Петръ Ивановичъ, или Иванъ Петровичъ». Впрочемъ, господинъ, о которомъ идетъ рѣчь, мало заботился о лѣтахъ своихъ въ эту минуту, а бодро шелъ по раскаленнымъ плитамъ тротуара, волоча за собою спавшую съ одного плеча камлотовую шинель и постукивая съ нѣкоторою удалью о камень мѣднымъ наконечникомъ синяго каленкороваго зонта. Роста онъ былъ средняго, не толстъ, но вовсе не тонокъ, а такъ мужчина, что-называется, плотный. Изъ-подъ высокаго пуховаго картуза его съ длиннѣйшимъ козырькомъ курчавились короткіе, но вымокшіе отъ поту волосы. Не смотря на то, что господинъ въ камлотовой шинели то-и-дѣло обтиралъ лицо свое платкомъ и не переставалъ имъ обмахиваться, потъ ручьями катился по его почтенному лицу и, накопляясь въ ложбинкахъ рѣдкихъ, но довольно крупныхъ морщинъ, придавалъ ему видъ усталости и утомленія. Но бойкіе глаза, нѣсколько прищуренные болѣе по привычкѣ, нежели отъ солнца, блистали такою веселостью, такимъ задушевнымъ оптимизмомъ, что входили въ открытую вражду съ подмѣченнымъ нами выраженіемъ усталости. Господинъ въ камлотѣ шелъ не спѣша. Даже можно было подумать, смотря со стороны, какъ онъ частенько останавливался, приставлялъ зонтъ къ чугуннымъ периламъ набережной, вынималъ изъ кармана табакерку и, преспокойно нюхая табакъ, смотрѣлъ на высокіе, каменные домы — можно было подумать, говорю я, что господинъ не шелъ, а такъ-себѣ прохлажался въ своей камлотовой шинели, еслибъ солнце не такъ пекло, что прохлаждаться могли развѣ только однѣ мухи, а ужь никакъ не существа, называемыя, въ отличіе отъ прочихъ животныхъ, смертными. Домы, на которые заглядывался прохлаждавшійся господинъ въ камлотѣ, были трех-этажные, четырех-этажные, желтые, бѣлые, а иногда и первобытнаго цвѣта, т. е. невыштукатуреные, а просто красно-кирпичные — вообще все домы капитальные. Окна ихъ были во многихъ мѣстахъ, особенно въ мѣстахъ ближайшихъ къ крышѣ, испещрены бѣлыми ярлычками, наклѣенными на нихъ вѣроятно не для красы, потому-что при этомъ не соблюдалось ни какой симметріи. По-видимому, эти-то ярлычки и привлекали вниманіе почтеннаго пѣшехода. Потогонное солнце нисколько не мѣшало ему останавливаться предъ каждымъ изъ такихъ домовъ; прищуря глаза и закинувъ назадъ голову, онъ съ какою-то насмѣшливою строгостью поглядывалъ на верхи домовъ и, казалось, мысленно взвѣшивалъ ихъ удобства и неудобства. Видно было, что онъ выбиралъ, потому-что миновалъ уже нѣсколько домовъ, осмотрѣнныхъ имъ съ большою тщательностью. Разъ только замѣтилъ онъ, что, кромѣ домовъ, его безпокоитъ нѣчто постороннее, и какъ-будто инстинктивно взглянулъ на раскаленное небо, чистое и безоблачное въ серединѣ, но пѣнившееся легкими облаками вдали по окраинамъ. «А гроза-то будетъ», сказалъ онъ про себя, подобравъ съ выраженіемъ самодовольнаго лукавства губы, такъ-что онѣ сдѣлались вполовину тоньше обыкновеннаго: «двумя часами ошибся, а будетъ», и, понюхавъ кстати табаку, онъ снова началъ постукивать о плиты своимъ зонтомъ, да поглядывать на домы, выстроившіеся въ рядъ вдоль Фонтанки. Выбравъ наконецъ одинъ изъ нихъ, онъ перешелъ улицу, вошелъ въ пролетные ворота, бросилъ пытливый взглядъ на дворъ, дернулъ за ручку колокольчика и, нисколько не изъявляя нетерпѣнія, сталъ ждать что будетъ.

Прошло минуты двѣ, а ничего еще не было.

Онъ снова дернулъ за колокольчикъ и снова началъ ждать съ тѣмъ же спокойствіемъ, что и въ первый разъ. — Только проворчалъ про себя: — здѣсь все дворники, не то что во Второй-Ротѣ.

Черезъ минуту выскочилъ откуда-то, будто изъ земли выросъ, встрепаный малый и бойко спросилъ:

— Вамъ кого надо?

— Ты дворникъ?

— Да вамъ кого-съ?

— Ты мнѣ, братецъ, сперва скажи: ты дворникъ или нѣтъ?

Малый затрепеталъ, однакожъ бойко и скороговоркой отвѣтилъ:

— Старый дворникъ въ конторѣ, пашпортъ себѣ справляетъ. Тетка у него умерла, такъ онъ въ деревню уходитъ. Я на его мѣсто-съ.

— Квартиры есть…

— Десять комнатъ по контракту, перебилъ его невыслушавъ, взбалмошный парень…

— Самъ живи въ ней, братецъ…

И господинъ сталъ выходить изъ воротъ, не изъявляя, впрочемъ, ни малѣйшей досады.

— Есть и поменьше-съ, въ двѣ комнаты есть, кричалъ ему въ догонку встрепаный малый…

— Въ двѣ комнаты? а есть ли…?

— Есть-съ.

— Что есть?

Малый снова затрепеталъ и собрался-было исчислить все, что есть въ этой квартирѣ; но господинъ лишилъ его этого удовольствія.

— То-то, братецъ! ты сначала выслушай, а тамъ ужь и отвѣчай. Ни дать, ни взять Евграфъ Матвѣичъ, прибавилъ онъ съ улыбкою, смотря на оторопѣвшаго дворника. — Есть ли кухня, погребъ и чердакъ? хотѣлъ спросить я.

— Все есть-съ.

— Покажи.

— А обождите маленько. Я къ управляющему сбѣгаю, у него ключи — только онъ никакъ вышелъ…

Услышавъ, что, кромѣ дворника, ему сулятъ еще и управляющаго, господинъ только махнулъ рукою и вышелъ изъ воротъ, несмотря на увѣщанія встрепанаго малаго обождать маленько. Но пошелъ онъ уже не по набережной, а по противоположной сторонѣ, которая въ этомъ мѣстѣ, къ великому дня него удовольствію, была въ тѣни. Пройдя нѣсколько домовъ, необратившихъ на себя его вниманія, онъ остановился наконецъ передъ воротами одного, дернулъ точно такъ же, какъ и прежде, за колокольчикъ и сталъ ждать что будетъ.

Между-тѣмъ, въ воротахъ происходила сцена вотъ какого рода: стоялъ мужикъ въ красной рубахъ, съ бѣлымъ фартукомъ и съ рыжей бородкой, и отъ всей души забавлялся съ чернымъ псомъ, мохнатой наружности, поучая его такимъ штукамъ, какимъ можно учить развѣ однихъ только псовъ. Черный песъ стоялъ или лучше сказать сидѣлъ на заднихъ лапахъ и, облизываясь, зарился на рыжую, клинообразную бороду своего хозяина. Служи, жучка, приговаривалъ онъ: — щей дамъ тебѣ, мошенникъ ты этакой!

Видя, что на звонъ его никто не является, господинъ въ шинели дернулъ еще разъ за колокольчикъ и сталъ смотрѣть отъ нечего-дѣлать на мужика съ бородкой и на его собаку. — Бьюсь объ закладъ, подумалъ онъ, что онъ-то и есть дворникъ, да лѣнь откликнуться! Мужикъ, съ своей стороны, тоже взглянулъ на него, поглядѣлъ, поглядѣлъ, но только ничего не подумалъ и снова обратился съ поучительною рѣчью къ черному псу.

— Да кто здѣсь дворникъ? ты что ли? спросилъ наконецъ господинъ рыжую бороду.

Дворникъ, потому-что онъ точно былъ дворникъ, отвелъ глаза отъ жучки, усердно моргавшей и облизывавшейся, и устремилъ-было ихъ на господина въ камлотѣ; но, предчувствуя, что въ эту самую минуту жучка вмѣсто двухъ становится на всѣ свои четыре лапы, быстро оборотился къ послѣдней и, вмѣсто всякаго отвѣта, крикнулъ на свою собаку: «служить, разбойникъ, служить!»

— Ты дворникъ здѣсь? спросилъ господинъ нѣсколько-строже и теряя наконецъ терпѣніе.

Дворникъ снова устремилъ на него взглядъ, защитивъ глаза свои какъ-будто отъ солнца, хотя солнце и не думало заглядывать въ ворота, и, посмотрѣвъ сомнительно на пожилаго господина, отвѣчалъ:

— Вы не къ Еремѣю ли Ильичу?

Богъ-знаетъ почему могъ дворникъ заключить, что спрашивавшій его господинъ пришелъ къ Еремѣю Ильичу; однако онъ, казалось, былъ въ этомъ твердо увѣренъ, потому-что прибавилъ:

— Онъ вчера бумажникъ обронилъ, двѣ тысячи рублевъ денегъ въ немъ лежало. Во, какая оказія!

Тутъ онъ нагнулся-было къ жучкѣ, но, увидѣвъ, что ея уже и слѣдъ простылъ, пришелъ въ неописанное изумленіе, выразившееся у него тѣмъ, что онъ снялъ шляпу и началъ почесывать въ затылкѣ.

— Эхъ ма! шельма, ты, шельма! собаки те ѣшь! проворна больно ты не кстати; я жь те доѣду! сказалъ онъ, покачивая голову, нѣсколько на распѣвъ и такимъ голосомъ, какимъ обыкновенно читаются нравственныя сентенціи. Потомъ онъ преспокойно направилъ шаги къ своей каморкѣ.

— Ей, любезный? — крикнулъ ему вслѣдъ господинъ въ камлотѣ, котораго впредь мы будемъ звать Савельемъ Ѳомичемъ и который все это время болѣе съ любопытствомъ, чѣмъ съ досадой слушалъ надзирательные монологи дворника.

Дворникъ обернулся и, какъ-будто удивившись, что человѣкъ, которому онъ далъ такой положительный отвѣтъ, могъ еще о чемъ-нибудь его спрашивать, примолвилъ:

— Нешто вы не къ Ерем… да вамъ кого надо?

— Квартиры, комнаты въ двѣ, съ кухней, погребомъ и чердакомъ; есть?

— Есть, есть въ четвертомъ этажѣ, отвѣчалъ гораздо-привѣтливѣе дворникъ, снимая шляпу: — пожалуйте! А я ефто изволилъ думать, что ваша милость къ Еремѣю Ильичу; надысь тоже къ нему приходилъ одинъ баринъ изъ чиновныхъ, продолжалъ дворникъ, шагая по лѣстницѣ и побрякивая ключами. Вотъ онъ здѣсь въ одиннадцатомъ нумерѣ проживаетъ, вчерась бумажникъ обронилъ, двѣ тысячи рублевъ денегъ, говоритъ, въ немъ лежало…

Казалось, что потеря бумажника крѣпко занимала мыслящіе органы дворника, и что она еще надолго послужитъ ему тэмою для разговоровъ. Вообще, промышленный народъ любитъ говорить о пропажахъ, грошахъ и т. п. интересныхъ предметахъ. Иногда ѣдешь зимой на какомъ-нибудь ванькѣ и молчишь-себѣ цѣлую дорогу; вдругъ онъ, стегнувъ свою клячу, ни съ того ни съ другаго скажетъ: «а у насъ казаки стоятъ; къ одному казаку триста рублевъ денегъ отцы прислали, вотъ какъ!» и замолчитъ опять на всю дорогу.

Комнаты были хорошенькія, чистенькія, и оклеены веселенькою бумажкою. Савелй Ѳомичъ, осмотрѣвъ ихъ, зашелъ въ кухню и тщательнѣйшимъ образомъ обревизовалъ плиту, взглянулъ даже въ духовую печку; но и плита и печка оказались въ исправности. Все это онъ дѣлалъ не спѣша, а методически и всякій разъ, когда ему что нравилось, кивалъ одобрительно головою. Изъ кухни онъ снова вошелъ въ комнаты, снова взглянулъ на нихъ своими прищуренными глазами и, открывъ окно, преспокойно сѣлъ на него, какъ-будто уже совсѣмъ переѣхалъ на квартиру, и сталъ смотрѣть на дворъ и на четыре ряда оконъ трехъ флигелей его.

— Домъ чиновника Полосатова? спросилъ онъ, обратившись къ дворнику.

— Полосатова. Нешто знать изволите?

— На ярлыкѣ прочелъ, братецъ. Много жильцовъ у васъ?

— Почитай всѣ фатеры заняты. Вчера тоже одну махонькую старушка какая-то наняла. Пять рублевъ задатку дала.

— Жильцы-то все народъ холостой, я думаю? спросилъ Савелій Ѳомичъ съ замѣтнымъ участіемъ.

— Жилъ одинъ и холостой, Перепадовъ Василій Андреичъ, коли знать изволите, да вотъ другой мѣсяцъ пошелъ, какъ утонулъ въ Невѣ, сердечный. И фатера все пустая стояла, да вчера, докладывалъ милости вашей, старушка наняла какая-то. Пять рублевъ задатку дала. Знать такъ ужь на роду ему написано!

— Такъ, стало, живутъ все семейные?

— Семейные.

Это извѣстіе очень понравилось Савелью Ѳомичу, и онъ, немедленно приступивъ къ торгу, спросилъ дворника, что стоитъ квартира?

Когда дворникъ объявилъ ему цѣну, Савелій Ѳомичъ подобралъ губы и раза три тихонько свиснулъ.

— Эхъ, цѣны-то здѣсь какія! сказалъ онъ наконецъ. — Во Второй-Ротѣ дешевле.

Дворникъ съ этимъ тутъ же согласился и даже замѣтилъ, что квартиры во Второй-Ротѣ вѣстимо дешевле будутъ, и что мѣсто на мѣсто не приходитъ.

Но квартира такъ понравилась Савелью Ѳомичу, что онъ долго не торговался, а, по примѣру вчерашней старушки, далъ дворнику задаточекъ, и объявивъ ему, что онъ завтра переѣзжаетъ, сталъ давать ему надлежащія наставленія касательно мытья половъ, оконъ и пр.

— А здѣсь кто живетъ? спросилъ Савелій Ѳомичъ дворника, когда они вышли въ сѣни, указывая на дверь, противоположную двери нанятой имъ квартиры.

— Тутъ-то? А вѣдь докладывалъ милости вашей, что старушка вчерась наняла, тоже завтра перебираться станетъ, сказалъ дворникъ, какъ-будто удивившись его недогадливости. — А внизу Еремѣй Ильичъ проживаетъ, нумеръ одиннадцатый.

Еремѣи Ильичъ, со времени потери своего бумажника, принялъ въ понятіи дворника колосальные размѣры; въ этомъ ужь никакъ нельзя было долѣе сомнѣваться.

Нанявъ такимъ образомъ квартиру, Савелій Ѳомичъ съ облегченнымъ сердцемъ и еще бодрѣе чѣмъ прежде подходилъ къ своей старой квартирѣ, которая, какъ уже, вѣроятно, догадался прозорливый читатель, существовала во Второй-Ротѣ Измайловскаго-Полка. Это былъ маленькій домикъ дикаго цвѣта, въ которомъ всего-на-все было три небольшія комнаты, да передняя четвертая. Дворъ былъ тоже маленькій, и на немъ, параллельно домику, въ которомъ помѣщался Савелій Ѳомичъ, весело смотрѣлъ на улицу своими тремя окнами другой домикъ, такой же маленькій, такой же дикенькій и низенкій, какъ и первый. Позади обоихъ домиковъ, принадлежавшихъ, какъ можно было сейчасъ же замѣтить, одному хозяину, потому-что у нихъ было все общее, тянулись погребки, клетушки, хлѣвъ и даже зеленѣлъ маленькій-маленькій садикъ. На дворѣ вѣчно кудахтали куры, да раздавались бойкіе голосёнки игравшихъ мальчишекъ, въ рубашонкахъ разныхъ цвѣтовъ и покроевъ, въ курточкахъ, въ шинелькахъ, въ кучерскихъ шляпахъ, картузахъ, и даже просто безъ шляпъ и картузовъ. Вмѣстѣ съ мальчуганами прыгали и рѣзвились обыкновенно двѣ или три дѣвочки въ косичкахъ съ бантиками, въ панталончикахъ и съ разорванными, полинявшими отъ солнца и болѣе уже негодными для маменьки зонтиками въ рукахъ. Все это съ давнихъ поръ веселило и радовало сердце Савелія Ѳомича, и когда онъ подходилъ къ своей квартиркѣ, ему стало вдругъ невыразимо-грустно при мысли, что вотъ, дескать, завтра, въ-слѣдствіе непредвидѣнныхъ обстоятельствъ, онъ долженъ будетъ покинуть свой отрадный уголокъ, въ которомъ протекли лучшіе дни его жизни, который видѣлъ его слезы и его радости и съ которымъ онъ не разставался въ-продолженіе семнадцати лѣтъ.

Впрочемъ, предаваться долго безплодной грусти было вовсе не въ характерѣ Савелья Ѳомича. Онъ тряхнулъ своею посѣдѣлою головою, съ особеннымъ удареніемъ стукнулъ синимъ зонтикомъ о деревянный тротуаръ, и снова добродушная, уповательная улыбка озарила доброе, почтенное лицо его. Онъ даже рѣшился на одну продѣлку, доставлявшую въ прежнія времена ему необыкновенное удовольствіе, къ которой, впрочемъ, въ послѣднее время присоединялись нѣкоторые другіе виды. Недоходя нѣсколько шаговъ до своей квартиры, онъ сошелъ съ деревяннаго тротуара и сталъ около домиковъ подходить къ своимъ тремъ окнамъ, но такъ подходить, какъ-будто хотѣлъ кого-то подкараулить. Окна всѣ были открыты; первое съ той стороны, съ которой подходилъ Савелій Ѳомичъ, смотрѣло на свѣтъ Божій изъ его кабинета и не было занавѣшено. Другія два косились изъ маленькой залы и были занавѣшаны бѣлыми каленкоровыми сторами. «Ахъ, она плутъ дѣвка!» подумалъ Савелій Ѳомичъ и строго покачалъ головою. — «Вѣчныя у ней проказы на умѣ. Правду, правду говоритъ мнѣ Ѳаддей Ѳаддеичъ». Тихонько отодвинулъ онъ стору — въ залѣ было пусто, только въ другой комцатѣ подальше ему послышалось, будто кто шептался, и только изрѣдка сквозь этотъ шопотъ прорывался звонкій дѣвическій хохотъ. Савелій Ѳомичъ медленно поднялъ стору, просунулъ голову вмѣстѣ съ высокимъ картузомъ своимъ въ залу, такъ-что желѣзный прутъ, которымъ изстари тяготѣетъ къ землѣ всякая благоразумная стора, очутилась у него прямо на затылкѣ, и сталъ наблюдать, что у него дѣлается въ квартирѣ. Все было тихо. «Нѣтъ, это мнѣ послышалось», подумалъ онъ: «это Ѳекла въ кухнѣ жаритъ, такъ оно и шипитъ. И столъ накрытъ, все какъ слѣдуетъ. Славная она у меня хозяйка!»

Въ-самомъ-дѣлѣ, посреди комнаты кокетливо стоялъ круглый столикъ, накрытый бѣлою скатертью на два прибора; съ одной стороны гордо возвышался графинъ съ водою, но бокамъ котораго блестѣли два стакана; съ другой красовались круглая стеклянная солонка, полная мелко-натолченой соли съ искусно-оттиснутою звѣздою на поверхности посредствомъ донышка граненой рюмки, и фарфоровая масляница въ образѣ утки съ розовыми крыльями. На самой серединѣ стола стоялъ такъ-называемый кабачокъ съ тремя графинчиками, наполненными разными жизненными эликсирами, противъ которыхъ могутъ развѣ возставать одни только гомеопаты — водкою, уксусомъ и перцомъ и съ одной стеклянной горчичницой, тоже изобиловавшей, своего рода жизненной силой. Все это было разставлено на столѣ съ соблюденіемъ самой строгой симметріи и съ необыкновеннымъ разсчетомъ. Такъ, напримѣръ, на томъ мѣстѣ, гдѣ на скатерти была дырочка, поставленъ былъ графинъ, а утка стояла на небольшомъ пятнышкѣ въ пятакъ, такъ-что постороннему человѣку и въ голову бы не пришло подозрѣвать скатерть въ пятнѣ и дырочкѣ. Къ одному прибору было придвинуто мягкое вольтеровское кресло, а у другаго скромно стоялъ соломенный стулъ, выкрашенный подъ орѣховое дерево. Во всей комнатѣ царствовала чистота необыкновенная и удивительный порядокъ; мебель была расположена съ такимъ искусствомъ, что вовсе не замѣтно было, какъ изъ немногаго старались сдѣлать и точно сдѣлали многое и прямо бросалось въ глаза, что все это было дѣло рукъ женщины, и непремѣнно молоденькой женщины.

Но ко всему этому Савелій Ѳомичъ уже давнымъ-давно привыкъ и въ эту минуту вовсе не восхищался кокетливымъ видомъ своей квартиры, а только прислушивался, что въ ней дѣлалось. Вдругъ зашумѣло платье, и въ залѣ очутилась, какъ-будто кто толкнулъ ее туда, стройная, бѣленькая блондинка съ вздернутымъ носикомъ, съ блестящими глазками и тучною, тучною золотистою косою. Увидѣвъ Савелія Ѳомича, она будто застыла на мѣстѣ, но на одну секунду только. Въ другую она была уже около него.

— Папочка! папочка! гдѣ вы это пропадали? говорила дѣвушка суетясь возлѣ него и снимая съ него картузъ: — ахъ, какой вы, мокрый, папочка! настоящая мокрая курица! Вотъ я васъ выжму, погодите!

И, хохоча, она стала жать его въ своихъ объятіяхъ такъ-что старику больно стало.

— Полно, Лиза, ты меня душишь; полно, цыпка, говорилъ весело старикъ. — Дай-ка лучше мнѣ картузъ, цыпка, я вотъ прійду къ тебѣ; совсѣмъ уморился.

— Зачѣмъ обходить, папочка? полѣзайте въ окно!

— Поди ты, взбалмошная…

— А я вамъ картуза не дамъ…

— Эхъ, какъ она меня испугала-то! сказалъ веселый старикъ, собравшись вынуть изъ окна свою голову. — Я и безъ картуза пойду…

— Нѣтъ, папочка, нѣтъ! я васъ не пушу; какъ хотите, а полѣзайте въ окно, сказала баловница, снова принимаясь душить отца.

— Папочка, милый папочка, голубчикъ папочка, душечка, сердечко мое! полѣзайте въ окно… Ну, если вы меня только любите… Вѣдь никто не увидитъ…

И въ голосѣ ея было столько мольбы, какъ-будто дѣло шло о чемъ-нибудь чрезвычайно для нея важномъ.

— Не хотите? Такъ я васъ насильно втащу… сказала она рѣшительно и начала, выбиваясь ихъ силъ, тащить Савелья Ѳомича.

— Эка шалунья! экой вѣтеръ! говорилъ онъ, карабкаясь на окно: — ну, погоди, погоди, я самъ влѣзу.

Вмигъ онъ очутился въ комнатѣ и въ объятіяхъ помиравшей со смѣху Лизы.

— Ништо вамъ, папочка! говорила она: — это вамъ за то, чтобъ вы впередъ не подсматривали за своей цыпкой.

И она снова стала хохотать, какъ сумасшедшая.

— Цыпка ты этакая! проговорилъ, по-видимому, сердито старикъ, а на самомъ дѣлѣ съ безпредѣльною любовью.

— Ну, что жь вы стали посреди комнаты, папочка? что жь вы шинель-то не скидаете? Батюшки мои! и зонтикъ! сказала она, всплеснувъ руками.

— А что? чья правда? признайтесь, ну, признайтесь, папочка, чья правда? продолжала она, вдругъ переставъ хохотать и очень-серьёзно: — говорила не будетъ грозы! Будетъ! будетъ! вотъ вамъ она и будетъ! ждите!

Болтая такимъ-образомъ, она успѣла спять съ отца шинель, принять отъ него картузъ и зонтикъ — все это развѣсить и поставить на подобающее мѣсто.

— Твоя, твоя правда, цыпка! отвѣчалъ ей Савелій Ѳомичъ, скидавая фракъ и въ одномъ жилетѣ садясь на диванъ. Ошибся, вижу самъ, что ошибся, цыпка!

— То-то же, папочка, не всегда вотъ и вы правду говорите.

— Фу, какъ умаялся! говорилъ старикъ, съ восторгомъ впивая въ себя комнатный воздухъ и въ нетерпѣніи закурить трубку, которую подносила ему уже Лиза.

— Гдѣ жь вы все это время пропадали, папочка?

— Ужь и не говори, цыпка! просто-таки весь измучился.

— Только прошу не сердиться; мы съ Ѳеклой не виноваты. Все подгорѣло и пересохло. Ботвинья…

— И ботвинья подгорѣла?

— Хуже, чѣмъ подгорѣла, папочка. Я попробовала — теплая, въ ротъ нельзя взять. А пирогъ-то, папочка, какъ удался вѣдь, еслибъ вы знали! сказала Лиза голосомъ, въ которомъ выражалось неподдѣльное сожалѣніе.

— Что же съ нимъ случилось? спросилъ старикъ съ комическимъ участіемъ.

— Простылъ!

— О?

— Вамъ все смѣшно, папочка! Вы ужасно-безчувственный! сказала она надувшись и отворачиваясь отъ старика, неперестававшаго любоваться своей возлюбленной дочкой.

— А гдѣ же Ѳекла? что жь она не подаетъ обѣдать? Ея никакъ и дома нѣтъ?.. Цыпка, что жь, ты не отвѣчаешь, цыпка?

— Она, она сейчасъ пріидетъ, папочка!

— Такъ ея не было дома, какъ я вошелъ сюда? спросилъ Савелій Ѳомичъ, отдѣляясь отъ стѣнки дивана и такъ посмотрѣвъ на дочь, что та вся вспыхнула.

— Она только-что передъ вами вышла, папочка!..

— Признайся, Лиза началъ-было Савелій Ѳомичъ, да вдругъ и замолчалъ и только покачавъ головою прибавилъ: — эхъ, цыпка, цыпка!

— Да чѣмъ же я виновата, папочка? Она говоритъ: мнѣ нужно къ столу огурцовъ; ну, и прекрасно, пойди, купи огурцовъ. Она и пошла, папочка…

Но старикъ не сводилъ глазъ съ Лизы, а Лиза все болѣе и болѣе краснѣла, потому-что чувствовала, что ее подозрѣваютъ во лжи, между-тѣмъ, какъ она говорила правду. А впрочемъ, Богъ ее знаетъ! только она краснѣла.

— А Евграфъ Матвѣичъ давно пришелъ? спросилъ онъ ее ни съ того, ни съ другаго.

— Почему жь я знаю? Что мнѣ за дѣло до вашего Евграфа Матвѣича? отвѣчала она съ сердцемъ и совершенно обратившись къ окну.

Но черезъ минуту она подошла къ старику и съ укоромъ сказала ему:

— Папочка! и вамъ это не стыдно? съ чего вы все это выдумываете?

Этихъ двухъ словъ было достаточно, чтобъ обезоружить гнѣвъ старика. Онъ привлекъ ее къ себѣ и сталъ съ нѣжностью, какъ малаго ребенка, гладить по головкѣ.

— Вы безсовѣстный папочка, продолжала она, ободрившись: — вы безчувственный. Вы меня нисколько не любите, папочка! Говорю вамъ: исправьтесь. Этакъ не можетъ продолжаться! Слышите ли, папочка? этакъ не можетъ продолжаться!

Между-тѣмъ, подъ шумокъ въ комнатѣ суетилось уже третье существо, и миска съ ботвиньемъ давно уже старалась обратить на себя вниманіе отца съ дочерью.

За обѣдомъ Савелій Ѳомичъ былъ озабоченъ и, какъ говорится, не въ духѣ. Онъ досадовалъ на себя за то, что изъявилъ дочери нѣкоторыя подозрѣнія, и, послѣ описанной мною сцены, ему уже казалось неловкимъ и неделикатнымъ объявить Лизѣ о томъ, что онъ нанялъ квартиру. Онъ нанялъ квартиру безъ ея вѣдома, по причинамъ, о которыхъ читатель узнаетъ въ свое время, и потому, во все продолженіе обѣда, большею частію молчалъ; за то Лиза болтала за двоихъ и, накладывая ему лучшіе куски на тарелку, не переставала разсказывать о всемъ, что дѣлала утромъ, что видѣла на дворѣ, кто изъ знакомыхъ проходилъ по улицѣ, однимъ словомъ, у ней на этотъ разъ, какъ и всегда, оказался неистощимый запасъ остроумія.

— Нѣтъ, ужь я лучше за чаемъ, когда встану, объявлю ей о квартирѣ, подумалъ старикъ и отправился всхрапнуть къ себѣ въ комнату!

II. Шагъ назадъ.

Между-тѣмъ, какъ Савелій Ѳомичъ предается послѣобѣденному сну, я хочу разсказать о причинахъ, побудившихъ его перемѣнить квартиру.

Но для этого необходимо сказать, кто былъ Савелій Ѳомичъ, съ какими людьми водился Савелій Ѳомичъ, и какъ жилъ онъ.

Въ томъ кружку, въ границахъ котораго безаппеляціонная судьба указала вращаться характеру, волѣ, душѣ, сердцу, наконецъ, всему Савелью Ѳомичу, вѣроятно, немного найдется людей сколько-нибудь на него похожихъ. Хотя люди и розно развиваются, но одни и тѣ же обстоятельства, одна и та же среда, въ которой имъ суждено всю жизнь свою двигаться, дѣйствовать, подводитъ наконецъ натуры ихъ подъ одинъ уровень и устроиваетъ для нихъ нѣсколько точекъ соприкосновенія, въ которыхъ они встрѣчаются другъ съ другомъ въ желаніяхъ, заботахъ, помышленіяхъ, надеждахъ. Это коньки, на которые искони садились и теперь садятся и всегда будутъ садиться страсти человѣческія и разъѣзжать на нихъ по всему бѣлому свѣту. Хотя Савелій Ѳомичъ былъ тоже, какъ и всѣ смертные, подверженъ обще-человѣческимъ слабостямъ, однако, въ-слѣдствіе неисповѣдимыхъ законовъ судьбы, онъ имѣлъ обыкновеніе кататься на конькахъ, нѣсколько-различныхъ отъ тѣхъ, на которыхъ катались люди его кружка. Онъ былъ, что называется, особнякъ-натура. Конечно, онъ развивался подъ тѣми же самыми условіями, какъ и его собратья по кружку, но въ томъ-то и сила, что натуры избранныя, натуры-особняки всегда выносятъ много своего на старость лѣтъ изъ юношескаго вихря, въ которомъ они вмѣстѣ съ другими прокружились и провертѣлись чуть-ли не цѣлыя полжизни. Между-тѣмъ, какъ другія, болѣе-обыкновенныя натуры, одарены, въ нѣкоторомъ отношеніи, завиднымъ свойствомъ отстаиваться послѣ своего броженія, оставлять на днѣ всѣ неудобныя для жизни и свѣта частицы и выставлять на показъ міру поверхность гладкую, но за то и одноцвѣтную, особняки-натуры, перебродившись, все-таки остаются нѣсколько-шаршавыми по-прежнему и всегда сохраняютъ нѣсколько своего прежняго колорита. Савелій Ѳомичъ, такъ же, какъ и большая часть грѣшныхъ, видѣлъ на своемъ вѣку разные виды, много людей насмотрѣлся и самъ себя людямъ показалъ. Такъ же, какъ и всѣмъ, и на его долю достались горе и радости, удачи и неудачи и такъ же, какъ и многимъ, пришлось и ему потереть много лямки. Который-то сынъ родителей болѣе, чѣмъ небогатыхъ, онъ получилъ образованіе весьма-недостаточное, даже просто не получилъ никакого образованія. Единственною его школою была практическая жизнь, изъ которой каждому человѣку даны отъ природы средства выработать для себя жизнь широкую, или узкую. На долю Савелія Ѳомича выпало первое. Съ раннихъ поръ пришлось ему жить своимъ собственнымъ умомъ, который, по несчастію, или по счастію, какъ кому больше нравится, былъ у него упрямый и крайне-неподдатливый. Никакого явленія, никакого общепринятаго факта не принималъ онъ на вѣру, а долго обдумывалъ, долго переворачивалъ его на всѣ стороны и каждую обозрѣвалъ особенно, прежде нежели соглашался съ нимъ или покорялся ему, какъ необходимости. Отъ-того у него подъ-старость накопилось много нажитыхъ правилъ, поколебать которыя было, если не невозможно, то по-крайней-мѣрѣ очень-трудно и на которыя, какъ на крѣпкіе контрфорсы, опиралось многосоставное зданіе его характера. Нельзя сказать, чтобъ всѣ эти правила были у него непогрѣшительно-вѣрны: между ними много проскользнуло парадоксовъ, но за то всѣ они были его собственные, нигдѣ не вычитаны, ни у кого не взяты на подержаніе и потомъ незаконнымъ образомъ себѣ присвоены, а крѣпко прочувствованы и нерѣдко выстраданы. Впрочемъ, и то правда, сама судьба ему много покровительствовала. Въ-отношеніи къ нему, она поступила, какъ сметливый минералогъ, который началъ-было дѣлать разныя разложенія и эксперименты надъ какимъ-нибудь рѣдкимъ самородкомъ, но которому, въ-продолженіе работы, пришлось до того залюбоваться своимъ сюжетомъ, что ему стало жаль его портить, и вотъ онъ бережно поставилъ его въ кабинетъ, какъ замѣчательную рѣдкость, и только изрѣдка любовь къ наукѣ заставляла его вновь приниматься за самородокъ, и опять ему становилось, жалко и опять онъ ставилъ его на прежнее мѣсто. Эта пощада со стороны судьбы, была, какъ и все, что дѣйствовало извнѣ на Савелія Ѳомича, для него не безплодна. Изъ нея онъ выработалъ для себя ровное, рѣдко-смущаемое спокойствіе духа, свѣтлый взглядъ на жизнь, и ту добродушную, частую улыбку, сквозь которую просвѣчивалъ разумъ, улыбку себѣ-на-умѣ, которая такъ нравится и, къ-несчастію, такъ рѣдка на свѣтѣ. Жизнь ему многаго стоила; но, разъ успокоившись на-счетъ жизни и ея явленій, согласившись съ одними и помирившись съ другими, Савелій Ѳомичъ, не смотря на свой нѣсколько-скептическій умъ, сталъ подъ старость большимъ оптимистомъ… Здѣсь не мѣшаетъ замѣтить, что люди преимущественно практическіе, для которыхъ жить значитъ дѣйствовать, дѣйствовать гдѣ бы то ни было и какъ бы то ни было, но только дѣйствовать и приносить пользу — всѣ такіе люди всегда болѣе или менѣе оптимисты. И оптимистами они большею частію дѣлаются, а не родятся, и этимъ отличаются отъ тѣхъ мелкихъ натуръ, которыя, кажется, съ молокомъ кормилицы впиваютъ въ себя довольство и самодовольство. Впрочемъ, у Савелья Ѳомича оптимизмъ проявлялся большею частію въ рѣдкой терпимости и снисхожденіи, сквозь которыя, какъ сквозь магическія стекла, смотрѣлъ онъ, какъ кипѣла вокругъ него жизнь и какъ жили въ ней люди.

Савелій Ѳомичъ женился рано и по любви на дѣвушкѣ очень-бѣдной. Самъ онъ тоже ничего не имѣлъ, кромѣ небольшаго жалованья, которое было совершенно въ пору его маленькому чину. Прогоревавъ года полтора съ своею молоденькою женою, успѣвъ разочароваться касательно романтической любви въ хижинѣ и семейнаго комфорта на два тощіе желудка, Савелій Ѳомичъ имѣлъ несчастіе вдругъ потерять жену свою, которую, однако, онъ не переставалъ любить, не взирая на всѣ эти бѣдствія. Она умерла въ родахъ, оставивъ послѣ себя живое напоминаніе въ образѣ Лизы, прекрикливаго и препискливаго ребенка. Но огорченному отцу эти качества нисколько не помѣшали души не слышать въ маленькой Лизѣ. Жениться въ другой разъ при тѣхъ же самыхъ обстоятельствахъ онъ не хотѣлъ: съ него и одного раза было довольно, хотя въ его широкой натурѣ оставалось еще довольно мѣста и для второй любви. И всю эту любовь, весь неостывшій жаръ сердца, всѣ надежды свои, всѣ задушевныя упованія, все, все онъ сосредоточилъ на кудрявой, бѣлокурой головкѣ своей возлюбленной дочки. Съ нею онъ одинъ перешелъ всѣ степени, какихъ требуетъ растущее человѣчество отъ взросшаго. Онъ былъ у ней и нянькою, и учителемъ, и наконецъ сталъ ея другомъ. Во всѣ эти степени, онъ, какъ характеръ прежде всего самостоятельный и человѣкъ мыслящій, внесъ такъ много своего, особеннаго, что и воспитаніе Лизы вышло какъ-будто особенное, нисколько-непохожее на воспитаніе другихъ ея сверстницъ.

Рядомъ съ этими заботами и попеченіями шла служба. Савелій Ѳомичъ еще съ первыхъ лѣтъ лизина дѣтства сталъ крѣпко задумываться о будущей судьбѣ своей дочери; а такъ-какъ задуматься у него значило уже дѣйствовать, то на службу было обращено неутомимое вниманіе. И здѣсь даже онъ умѣлъ сохранить свою самостоятельность: все, за что ни принимался онъ, дѣлалъ какъ-то по-своему, не такъ, какъ другіе. Товарищи долгое время считали его чудакомъ, но наконецъ, видя, что чудакъ этотъ болѣе и болѣе выигрываетъ во мнѣніи всѣхъ и даже въ ихъ собственномъ, стали вообще отзываться о немъ, какъ о человѣкѣ благонамѣренномъ. Впрочемъ, до суда товарищей ему и дѣла не было. Не то, чтобы онъ не дорожилъ общимъ мнѣніемъ, но товарищи эти такъ часто около него смѣнялись новыми и онъ такъ мало ощущалъ нужды съ ними знакомиться, что вовсе пересталъ обращать на нихъ вниманіе. А наконецъ и всѣ какъ-то къ нему приглядѣлись и вовсе перестали о немъ безпокоиться; даже стали смотрѣть на него, какъ на лицо необходимое, безъ котораго могъ остановиться весь ходъ многосложной административной машины. Онъ видѣлъ, какъ одни лица смѣнялись другими, какъ сдавали и принимали свои должности начальники, онъ все это видѣлъ, но самъ оставался неизмѣннымъ, по-прежнему сидѣлъ на одномъ мѣстѣ, попрежнему неослабно занимался своею частію; только голова его изъ черной сдѣлалась сѣдою, и все болѣе и болѣе бѣлѣли его бакенбарты.

Когда Лиза подросла и взяла въ свои нѣжныя руки бразды домашняго управленія, Савелій Ѳомичъ почувствовалъ, что для него насталъ рай на землѣ. И безъ того ограднымъ чувствомъ билось всякій разъ его сердце, когда, усталый и измученный послѣ утреннихъ трудовъ, онъ подходилъ къ дикому домику, гдѣ рѣзвилась его ненаглядная Лиза; а тутъ еще видѣть, какъ все въ этомъ домикѣ подъ руками ея принимало новый видъ, наслаждаться комфортомъ, какимъ можетъ окружить старика только любящее сердце дочери, и наконецъ любоваться этой дочерью, по цѣлымъ часамъ на нее заглядываться и, что всего важнѣе для такого человѣка, какъ Савелій Ѳомичъ, убѣждаться, что это милое созданіе его собственное созданіе! Есть отъ-чего быть счастливымъ; и точно: не было человѣка счастливѣе Савелья Ѳомича въ его скромномъ уголку во второй ротѣ. Это былъ ужь не серьёзный столоначальникъ, цѣлое утро просидѣвшій надъ различными бумагами, только кой-когда улыбнувшійся своею доброю улыбкою, нѣтъ — тутъ онъ, былъ самъ ребенокъ, тутъ надъ нимъ, какъ надъ какимъ нибудь греческимъ богомъ, совершались разныя превращенія, которыя не могли войдти въ голову ни древнему Овидію, ни новѣйшимъ Овидіямъ, сидѣвшимъ около него въ департаментѣ и пописывавшимъ стихи на многіе очень-замѣчательные случаи.

Итакъ, съ-тѣхъ-поръ, какъ подросла Лиза, жизнь Савелья Ѳомича потекла ровно и невозмущаемо-мирно. Вставалъ онъ рано и пилъ чай не спѣша, почитывая себѣ «Сѣверную Пчелу» или «Полицейскую Газету» «А вотъ, цыпка, новое изобрѣтеніе» говаривалъ онъ Лизѣ и прочитывалъ ей о новомъ изобрѣтеніи, или: «послушай-ка, цыпка, какъ тотъ-то разбранилъ такую-то статью или книгу», и тутъ же принимался читать ей изъ «Пчелы»… Потомъ онъ тоже не спѣша одѣвался, и тоже не спѣша шелъ въ должность. Отдохнувъ съ часикъ послѣ обѣда, онъ, если у него было дѣло, принимался за дѣло — потому-что кромѣ служебныхъ занятій у него были еще частныя работы, приносившія ему порядочныя деньги — а чаще всего и въ-особенности, когда стояла хорошая погода, онъ отправлялся гулять, оставляя занятія на вечеръ. Цыпка надѣвала шляпку и мантилью или тёплый салопъ, смотря по времени года; онъ бралъ трость, и они отправлялись или къ желѣзной дорогѣ, или куда-нибудь въ поле, а иногда и на Невскій. По воскресеньямъ и праздникамъ, они обыкновенно ѣздили куда-нибудь на дачу, въ сады послушать музыки — вообще туда, гдѣ было помноголюднѣе. Савелій Ѳомичъ любилъ толпу, пестроту, говоръ и всегда говорилъ Лизѣ, что человѣкъ не созданъ для уединенной жизни и только портится въ ней. Вообще, когда Савелій Ѳомичъ начиналъ говорить что-нибудь нравоучительное, онъ начиналъ словомъ: «человѣкъ». Привычка ли, или такое начало ему просто нравилось, только слово это произносилъ онъ очень-часто и иногда просто, что-называется, à propos des bottes. Зимой для Лизы онъ возобновлялъ нѣкоторыя знакомства и абонировался на книги. Такимъ образомъ, время проводили они не скучно.