Отец с сыном (Даль) — ДО

I. СТАРАЯ ПОГУДКА НА РУССКІЙ ЛАДЪ.

Въ Замоскворѣчьи гдѣ-то, помнится, у Троицы, не то на Шаболовкѣ, не то въ Кожевникахъ, стоялъ каменный домъ такой постройки и наружности, что всякій старый москвичъ, проходя мимо, говаривалъ: «вотъ сейчасъ видно, что хозяинъ для себя строилъ и что самъ живетъ». Все необходимое для большой семьи, для хозяевъ съ чады и домочадцы и для добрыхъ пріятелей, которые бы вздумали погостить, что нужно для простора, для привольнаго житья — все было тутъ; но безполезныхъ затѣй — никакихъ, и въ наймы здѣсь отдать нечего. «Не красиво, да спасибо», говаривалъ хозяинъ, въ ожиданіи того, что гости станутъ отстаивать даже и красоту зданія собственной его постройки: «кому охота въ кучу сбиваться», продолжалъ онъ, бывало, «ступай съ Богомъ въ Питеръ, а мы Москву все такъ строимъ, пошире: всякъ про себя, а Господь про всѣхъ; какова ни есть, прошу не прогнѣваться». Домъ этотъ, устроенный во всѣхъ отношеніяхъ по-хозяйски, былъ, какъ говорится, полная чаша и могъ бы во всякое время выдержать порядочную осаду — разумѣется, еслибъ только вздумали брать его не приступомъ, а голодомъ: полные подвалы и погреба, колодезь со студеною и чистою, какъ слеза, водою, надъ которымъ поставлено было родъ часовеньки съ иконою ангела хозяина, запасъ живности, дровъ, большой плодовый садъ и огородъ обезпечивали всѣ житейскія нужды обывателей этого хлѣбосольнаго дома. Несмотря на все это, были, однакожь, на Москвѣ и такіе люди, у которыхъ хозяинъ этотъ слылъ скупымъ; такую молву распустили и по временамъ поддерживали тѣ, для которыхъ скупость, порядокъ и бережь трудовой копейки было одно и то же, и которые страхъ не взлюбили обычая хозяина не давать взаймы людямъ, полагающимъ вообще, что кто беретъ деньги, тотъ надумался прежде, а теперь-де пришла пора думать тому, кто далъ.

«Не дать взаймы — остуда на время», говаривалъ старикъ, «а дать взаймы — ссора на вѣкъ». На милостыню былъ онъ тороватъ, но съ разборомъ, не всегда и не вездѣ; помогать, онъ помогалъ многимъ, если только видѣлъ, какъ онъ выражался, что грѣхъ былъ денежный, т. е. что можно было пособить деньгами и ждать отъ этого прока; а гдѣ приходилось не въ коня кормъ сажать, тамъ онъ былъ и глухъ и нѣмъ. «Истинникъ дорогъ нашему брату», говаривалъ онъ: «а какъ только сталъ раздавать деньги по сторонамъ, такъ ужь одна ножка подкосилась: далеко не уйдешь, каковъ рѣзовъ ни будь. Дворянскіе животы и тонкіе да долгіе тянутся; а нашъ братъ, какъ чуть только не по силамъ потянулъ, такъ и надорвался. Опричь того — не жалѣть живота, такъ знать, что прокъ будетъ; а на вѣтеръ бросать — никому угодить».

Въ воскресный день, по вечеру, хозяинъ этого дома сидѣлъ съ какимъ-то пріятелемъ у себя въ гостиной за шахматами и острилъ, между тѣмъ, какъ человѣка три гостей любовались со стороны и по временамъ смѣялись. По первому взгляду видно было, что хозяинъ и эти три посѣтителя принадлежали къ русскому торговому сословію, а противникъ перваго въ игрѣ походилъ на что-то въ родѣ разночинца.

— Я тебѣ улью щей на ложку, погоди! — говорилъ хозяинъ, сдѣлавъ прехитрый ходъ конемъ.

— Ваша воля — наша доля, — отвѣчалъ задумавшись противникъ его, и сдѣлалъ самъ хорошій ходъ, между тѣмъ, какъ старикъ затянулъ было опять ту же пѣсню: «я тебѣ улью… вотъ онъ каковъ»! продолжалъ онъ, «не труситъ: умеръ, а глядитъ… боекъ ты, боекъ — постой, я тебя угомоню… кабы на горохъ не морозъ, такъ онъ бы и черезъ тынъ переросъ… Не суйся жь напередъ отца въ петлю», прибавилъ онъ, и убилъ слона.

Противникъ предвидѣлъ уже ударъ этотъ, но все-таки немного прикусилъ губу и молча сходилъ пѣшкой.

— По грибы не часъ, и по ягоды нѣтъ — такъ хоть по еловыя шишки, — продолжалъ тотъ спокойно, погладивъ бороду, и убилъ пѣшку. — Бей ворону и сороку — добьешься и до бѣлаго лебедя.

— Худо! — замѣтилъ противникъ, покачивая ногой, такъ что сапогъ началъ громко скрипѣть.

— На свѣтѣ и съ худомъ худо, — сказалъ старикъ, вскинувъ веселые сѣрые глаза на зрителей: — а безъ худа и вовсе худо. Не плачь, козявка, только сокъ выжму, прибавилъ онъ, пододвинулъ ферезь, подгоняя ее въ два перста, вплоть къ королю противника и всталъ молча, утирая потъ платкомъ. Зрители засмѣялись, а старикъ, взглянувъ черезъ плечо на своего противника, который все еще сидѣлъ задумавшись надъ доской, сказалъ: — Что сидишь? Кончено; тутъ, братъ, и комаръ носу не подточитъ. Пройдись маленько, не то одурѣешь.

Стѣнные часы ударили девять, и посѣтители, будто сговорившись, по этому знаку всѣ взялись за шапки; разночинецъ сталъ было оправдываться въ проигрышѣ своемъ и доказывать, что игра его сперва стояла лучше, но старикъ забросалъ его поговорками, а потомъ взялъ у него изъ рукъ шапку, сказавъ: «постой же, не бѣги; надо еще съ тобой потолковать слова два». Прочіе, простившись, ушли, а этотъ остался.

— Ну, — сказалъ хозяинъ: — намъ вѣдь помѣшали; присядь, да доскажи… или, правда, тебѣ не сидится, такъ, пожалуй, ходи маятникомъ передо мной, только смотри, чуръ не по ногамъ.

— Есть предатели, Гаврило Степанычъ! — началъ тотъ скороговоркой, и каріе глаза его заблестѣли искрой самоотверженія и злобы, губы сжались, подбородокъ задрожалъ, по лицу пробѣгали какіе-то судорожные порывы. — Есть предатели отечества, по самозабвенію долга, чести и присяги

— Что жь? — спросилъ спокойно старикъ: — губные старосты, что ли? аль опять разбойный приказъ? — (Замѣтимъ, что въ то время, когда это происходило, давно уже не было этихъ мѣстъ и званій, но собесѣдники наши понимали другъ друга, и въ подобныхъ случаяхъ, даже глазъ-на-глазъ, всегда выражались иносказательно).

— Нѣтъ, Гаврило Степанычъ, повыше-съ: не деревянная изба горитъ, а каменны палаты, — совершаются беззаконія: кто правъ, тотъ и виноватъ, а кто виноватъ, тотъ правъ.

— Кто жь у тебя въ обыскѣ облихованъ?

— Да дѣло Калугина проиграно.

— Не ужто? Да, то-есть, проиграно въ продажномъ?

— Нѣтъ, за Никольскими. Перенесли; все какъ на ладонкѣ развернули; думали: гдѣ правда, коли не у Спаса… пять тысячъ, да коляску съ лошадьми (тутъ онъ шепнулъ что-то на ухо старику, перегородивъ ротъ ладонью) да…

— Эй, прикуси языкъ!

— Да, тысячу; да пять-сотъ на мелкую Сашку — а передавалъ тотъ, какъ его — съ Собачьей Площадки — и рвали ассигнаціи пополамъ: одну половину отдали въ задатокъ, а другую, для вѣрности, оставили у себя: дескать сдѣлаете — отдадимъ, а обманете — пусть же не достается ни вамъ, ни намъ. Ну, и сдѣлали; а вчера повечеру отвезли другую половину; могарычей просилъ, не дали; а донскимъ запили.

— Экъ онъ счетъ-то знаетъ въ чужихъ карманахъ! хоть бы тебѣ за это по денежкѣ съ рубля положили, коли вѣрно сочтешь… ну!

— А коляску съ лошадьми объявили въ вѣдомостяхъ въ продажѣ; а кто пришелъ спросить, такъ говорятъ: нѣтъ ея, ужь продана-де такому-то.

— Ну, а тотъ же что, сердечный, въ Кречетникахъ?

— Что жь? и радъ бы всплакаться, да не кому. Это-съ, Гаврило Степанычъ, не приведи Богъ; это просто, ложись живьемъ подъ холстину, да и скажись мертвымъ; это извергу подобное; это ни жить, ни умереть… (Голова его тряслась, онъ произносилъ слова съ сильнымъ удареніемъ, подтягивалъ жесткія губы, а руки, несмотря на горячность своего разсказа, почти все время держалъ по швамъ, изрѣдка только дозволяя себѣ махнуть рукой въ сторону, и спѣшилъ тотчасъ же опустить ее на свое мѣсто, какъ человѣкъ, привыкшій стоять на-вытяжку).

— Ну, братъ, — сказалъ хозяинъ: — опять у тебя легкихъ не хватаетъ — опять заговорилъ печонкой! Брось; куда и шестомъ не достанешь, туда носомъ не тянись: щелчка дадутъ.

— Нельзя-съ; помилуйте, Гаврило Степанычъ, это… это хоть святыхъ вонъ понеси отъ такого позору; этого стерпѣть нельзя; это, сами изволите видѣть…

— Ну, нельзя, нельзя… полно молоть: утро вечера мудренѣе; переспи, такъ угомонишься, и выйдетъ, что можно. Мало ли чего нельзя, да можно!

— Нѣтъ-съ, я вотъ и Михаилѣ Гаврилычу докладывалъ..

— Сыну? А гдѣ ты его видѣлъ? Когда? Гдѣ онъ шатается?

— Видѣлъ-съ около полудня ныньче, въ городѣ, въ Троицкомъ. Ужь каковъ ни есть-съ, а по крайности способный, человѣкъ и съ благородствомъ. Я и Михаилѣ Гаврилычу говорилъ, то-есть…

— Шатунъ онъ, сударь ты мой! шатунъ!

— Оно нееомнительно; можетъ статься, что и такъ.

— Да, оно такъ, — продолжалъ старикъ: — ему, сыну Гаврилы Степанова Гребнева, не приходилось бы жить такъ — отъ утра до вечера, а помянуть нечего; недѣля прошла, до насъ не дошла. Ему бы старика отца надо слушаться: старикъ умнѣе его; а онъ щенокъ еще, даромъ, что ему двадцать-шестой годъ. За перо — не мы, за счеты — не мы, а попѣть да поплясать, противъ насъ не сыскать.

— Истинно такъ; свѣтъ ныньче избаловался; одна порча нравственности первенствуетъ…

— Чѣмъ бы ему заняться дѣломъ, учиться у старика наживать копейку, да въ помощь быть ему — а онъ наровитъ только выскочить куда на просторъ, ровно лихой песъ, прости Господи! и пошелъ рыскать. Варъ у сердца мнѣ Миша этотъ, вотъ что. Знаетъ одна грудь да подоплека, чего онъ мнѣ стоитъ. А жалѣлъ ли я на него расходу? Такъ ли онъ выросъ, какъ вскармливали насъ грѣшныхъ? Простите, благословенные покойники мои, батюшка Степанъ Гаврилычъ и матушка Анна Сергѣевна — не васъ я лихомъ поминаю, успокой васъ Господь! а тогда, знать, такая пора была. Лишу хотѣлъ я вывести въ люди, хотѣлъ пустить на свѣтъ такимъ, чтобъ не стыдно было показаться, а онъ вонъ куда глядитъ… правда говорится: не рожденъ — не сынъ, не купленъ — не холопъ; не вскормя, не вспоя, ворога не увидишь…

— Что жъ, Гаврило Степанычъ? на то ваша воля родительская — не давать потачки…

— Своя воля — спола-горя; какъ мнѣ, такъ и ему: оба луки, оба туги; ужь у него кутніе зубы всѣ вышли, не ребенокъ; на него распашонки не надѣнешь. Сынъ-то онъ мой, а умъ у него свой. Ну, не слушается отца и матери — послушается телячьей шкуры. Видно, такъ Богу угодно. Я говорилъ, говорилъ — и языкъ обмололъ. Скажешь ему слово, хоть намекомъ — вотъ какъ вчера спросилъ я только: это-де какое диво, что ты нынѣ пришатнулся въ контору съ самаго утра? Онъ броситъ книги, хлопнетъ дверью и былъ таковъ. Я только погляжу вслѣдъ и принимаюсь за работу съ наемными… Коли выростилъ я тебя такого, что переросъ ты и меня — такъ учить тебя поздно. Ступай съ Богомъ. Не учили покуда поперекъ лавочки ложился, а во всю вытянулся — не научишь.

— Подвергнуть бы его отеческимъ взысканіямъ…

— Нѣтъ, братъ, ты дѣла этого не разумѣешь. У тебя, вишь, все на умѣ служба, да подъячьи продѣлки, да мѣры взысканій — ты гнешь, не паришь, переломишь не тужишь; а толку въ тебѣ мало; не хочу вымещать на дѣтяхъ того, что было съ нами — царство вамъ небесное! (и перекрестился) — чтобъ дѣти не вымещали на внучатахъ…

— А можетъ статься они, Михайло Гаврилычъ, то-есть, безлестно сказать, еще исправятся-съ, Гаврило Степанычъ; есть примѣры…

— Привыкла собака за возомъ бѣжать — бѣжитъ и за санями; коли глупъ безъ усовъ, такъ борода одну дурость только и вынесетъ на Божій свѣтъ — а сѣдина въ бороду, такъ еще хуже: и договаривать не надо — старая пословица! Кайка-то есть у насъ, у всѣхъ, да воротьки-то нѣту.

— Надобно надѣяться на Бога, Гаврило Степанычъ, — продолжалъ тотъ скороговоркой: — сами знаете — оно все отъ Бога, больше ни отъ кого-съ.

— Нѣтъ, братъ, Филиппъ Егорычъ, полно: самъ будешь плохъ, такъ уже и не подастъ Богъ. Когда бы не ѣда, да не одежа — такъ всѣ бы мы лежа опузырились. Наше торговое дѣло такое: копѣйка рубль бережетъ; а въ который день не нажилъ, такъ прожилъ: въ одной порѣ не станешь. А ты, думаешь, наживешь, рыскавши по Москвѣ, на погулкахъ? На кого я хозяйство покину, домъ, торговлю? Гдѣ у меня хозяинъ? Нѣмецъ мой занятъ своимъ — а онъ одинъ только и гожъ. Бабье дѣло пироги — а сынъ не туда глядитъ. Это все, прости ей богъ, Голомянинова! Не такъ, скажешь, Филиппъ Егорычъ, ась?

— Должно быть, что истинно такъ, Гаврило Степанычъ; у Голомяниновой и дочь есть.

— Да, на бѣду есть она. Чего-жь онъ къ нимъ чалится? Онъ думаетъ, никто этого дѣла и не видитъ?

— Должно быть, думаетъ, Гаврило Степанычъ.

— Зарѣжетъ онъ меня тупымъ ножемъ, вотъ что. Я покойнику Голомянинову говорилъ давно: ты, братъ, съ пирушками своими далеко не уйдешь; либо пѣть, да плясать, либо дѣло дѣлать, а я дѣловаго скомороха еще не видалъ родясь. Ну, говоритъ, самъ посуди, какъ же мнѣ не помирволить моей Аннѣ Ивановнѣ, да и Аленушку надо потѣшить — нельзя безъ того; а того не зналъ покойникъ, что гдѣ волосъ дологъ, тамъ умъ коротокъ. Вотъ онъ и сѣлъ; еще за умъ хватился, царство ему небесное, что взялъ да померъ — хоть стыда нѣтъ на живой головѣ его.

— Слышно было, однакожь, что нашелся благодѣтель, что по исправности, то-есть, разсчитываетъ дѣла ея, Анны Ивановны, потому что ей не подъ силу.

— Вѣрно, что не подъ силу! Да вѣдь она же сама и мотала?

— Должно быть, она-съ, — отвѣчалъ разночинецъ весьма утвердительно.

— Такъ чего-жь тутъ въ порядокъ приводить? Ужь видно она привела въ порядокъ все. А кто взялся?

— Не могу знать-съ; только что кредиторы приступили къ ней… извѣстно рады бы хоть что-нибудь получить, просили хоть бы полтинку за рубль выдать; такъ она, какъ будто этакъ, спроста ли, или по злоумышленію, — должно быть, что по злоумышленію — упросила ихъ еще на отсрочку, и будто, то-есть, обѣщаетъ больше выдать.

— Ну, да; извѣстное дѣло, эти козы бывали и на нашемъ торгу: лишь бы отвязались на время; а тамъ, авось опять чѣмъ-нибудь проведемъ. Не такъ, скажешь?

— Должно быть истинно такъ-съ. Опричь худа, како добро нынѣ отъ кого ожидать? Пора такая… время скудное и тяжелое, только тѣмъ и живется, что авось на небось…

— Да, а тѣмъ часомъ авоська веревку вьетъ, а небоська на тебя и петлю накидываетъ.

— Истинно такъ. Вотъ хоть бы въ продажномъ приказѣ, о которомъ изволили помянуть, что тамъ дѣлается? Заподлинно извѣстно, что за пять рублей не только человѣка утопить, душу съ начинкой дьяволу продать рады: только бери. Вотъ хоть бы дѣло Исакова — чистое, святое — ну, проигралъ… А вотъ у Николы въ Толмачахъ…

— Полно, Филиппъ Егорычъ, отъ твоего прихода къ ночи такая сутолока къ сердцу подступитъ, что самъ отъ себя не скажешься дома. Что-жь, матушка Авдотья Ивановна, продолжалъ онъ, обратившись къ вошедшей въ комнату хозяйкѣ своей: — аль не пора еще ужинать? чай, пора?

— Готово все, Гаврило Степанычъ, — отвѣчала она самодовольно: — я затѣмъ и вошла; милости просимъ.

— Смекаемъ — подумалъ про себя старикъ — стало быть, сына нѣтъ дома, а она меня задобриваетъ. Такое заключеніе вывелъ онъ изъ того, что у Авдотьи Ивановны столъ былъ готовъ минута въ минуту, по положенію, что она сама пришла звать къ ужину, и что вышла къ вечернему столу при такомъ ненавистномъ гостѣ, каковъ былъ для нея Филиппъ Егоровичъ. Но старикъ не хотѣлъ болѣе сердиться въ воскресный вечеръ, а потому не показалъ и вида, что понялъ, въ чемъ дѣло, не спрашивалъ даже о сынѣ, а велъ бесѣду о постороннихъ вещахъ и утѣшилъ этимъ Авдотью Ивановну до-нельзя: она радовалась за сына и за себя, за ловкость свою и умѣнье обдѣлать щекотливое дѣло. Это, впрочемъ, была слабая струнка ея, отъ которой Гаврило Степановичъ не могъ отучить ее въ тридцать лѣтъ: она, во-первыхъ, всегда немножко хитрила, даже и тамъ, гдѣ хитрить было вовсе нечего; а во-вторыхъ — всегда хитрила неудачно, особенно съ мужемъ, который зналъ ее насквозь и, не слышавъ голоса ея, по одной поступи всегда безошибочно угадывалъ, какой масти козыри пойдутъ въ ходъ.

II. ГРЕБНЕВЪ СЪ ПРИЧТОМЪ.

Оставимъ же ихъ за щами съ кулебякой и гречневой кашей, и скажемъ нѣсколько словъ для поясненія разсказа.

Гаврило Степанычъ Гребневъ, именитый купецъ на Москвѣ, человѣкъ безукоризненной честности, большаго ума и способностей, былъ привязанъ душой и тѣломъ къ своему званію, велъ дѣла свои въ примѣрномъ порядкѣ, не занимался почти ничѣмъ, кромѣ дѣлъ этихъ, и развѣ только изрѣдка игрывалъ по вечерамъ въ шахматы, да по воскресеньямъ, возвращаясь отъ обѣдни, навѣщалъ къ обѣду свою замужнюю дочь: болѣе онъ не зналъ никакихъ удовольствій, занятій или развлеченій и хотѣлъ, чтобъ всѣ жили, какъ онъ. Врагъ всего перемѣннаго, моднаго, неосновательнаго, всѣхъ тягостныхъ и неразумныхъ условій приличія, онъ требовалъ, чтобъ разсудокъ, умъ и разумъ руководили человѣкомъ во всѣхъ дѣлахъ и поступкахъ его и порицалъ сухою и рѣзкою насмѣшкою все то, что было противно смыслу и потребности. Самъ онъ всегда оставался вѣренъ себѣ; онъ былъ вовсе не безчувственъ, но выказывалъ чувства не болѣе, какъ ему казалось нужнымъ и полезнымъ; никто и никогда не видалъ, чтобъ онъ забылся и вспылилъ не у мѣста; онъ всегда былъ ровенъ, иногда только шумѣлъ и горячился словами, языкомъ, когда считалъ это нужнымъ, но не сердцемъ; изрѣдка, можетъ быть, самый близкій сердцу предметъ, какъ, напримѣръ, разговоръ о сынѣ, могъ увлечь его нѣсколько за предѣлы душевнаго спокойствія; никто не видалъ, чтобъ онъ запустилъ какую-нибудь работу, отложилъ ее до другаго дня, сдѣлалъ какъ-нибудь, или положился въ ней на другихъ; занятія были для него жизнью, но только занятія дѣльныя, по торговлѣ, которую онъ предпочиталъ всему на свѣтѣ, и потому Гаврило Степановичъ бичевалъ поговорками своими немилосердно всякаго, у кого были свои слабости, и кто иногда дозволялъ себѣ кой-какія льготы и упущенія. «Этотъ не затянется въ хомутѣ своемъ, хоть ему вѣкъ не распускай супони; и этотъ не надорвется возомъ своимъ, а чтобъ не свалилъ его куда-нибудь въ канаву, такъ за это не поручусь: смотрите, доведется подпрягать всѣмъ намъ». Такими и подобными выраженіями онъ коротко и рѣзко отдѣлывалъ людей, которые были ему не по нутру и, надобно сказать правду, ошибался рѣдко или почти никогда не ошибался; если онъ пророчилъ, что придется подпрягать, то человѣкъ этотъ на короткѣ разорялся и вылеталъ изъ трубы, т. е. дѣлался несостоятельнымъ. При опытности и прозорливости своей, Гребневъ съ нѣсколькихъ словъ разгадывалъ человѣка, видѣлъ его насквозь и нерѣдко могъ бы говорить за него, вглядѣвшись немного въ лицо его и въ пріемы. Если онъ давалъ кому-нибудь прозвище, то клеймилъ имъ человѣка на вѣкъ. Гребневское прозваніе всегда сшито было на такую мѣрку, что всякъ узнавалъ въ немъ человѣка, и что, казалось, человѣкъ этотъ былъ неполонъ безъ клички, а кличка создана была для него.

Гребневъ былъ по-московски тороватъ на нужное и полезное, но онъ не давалъ мѣднаго гроша тамъ, гдѣ это, по убѣжденію его, было безполезно. Такъ, напримѣръ, онъ выручалъ многихъ купцовъ отъ несостоятельности, если они попадались въ бѣду по чужой винѣ, или по одной неосторожности; но въ этомъ случаѣ онъ самъ разсматривалъ всѣ книги и дѣла этого человѣка, приводилъ все въ порядокъ и извѣстность, рѣшалъ, однимъ словомъ, участь его, давалъ ему полезные совѣты и, давъ ручательство, въ чемъ слѣдовало, помогалъ, сколько нужно, наличными деньгами и кредитомъ своимъ и передавалъ ему опять дѣла, сказавъ: «Съ Богомъ, разживайся съ легкой руки, да смотри, чтобъ все было чисто у тебя: коли ты у меня во снѣ увидишь, что-де живутъ же люди кривдою, такъ и намъ не лопнуть стать, то я тебя живьемъ утоплю, безъ пощады; издохни, коли на то пошло, да по правдѣ — такъ ты одинъ весь кредитъ купеческій на Москвѣ подымешь вершкомъ. Тогда будешь богатъ, передъ Богомъ, а у Гребнева за столомъ сытъ». При такомъ нравѣ, Гребневъ могъ быть хорошъ только съ тѣмъ, кого онъ уважалъ; а съ кѣмъ онъ не былъ хорошъ, тому трудно было съ нимъ ужиться, и старикъ неумолимою строгостью и крутостью своею могъ всякаго, какъ говорится, со свѣта сжить, не только выжить изъ своего дома. И вотъ ключъ и корень тому, почему онъ такъ дурно уживался съ сыномъ.

Михайла Гребневъ, которому дано было такое хорошее воспитаніе, какое рѣдко достается человѣку его круга, въ сущности стоилъ своего отца, по способностямъ и качествамъ ума и сердца; но онъ былъ, во-первыхъ, еще молодъ въ сравненіи съ отцомъ, во-вторыхъ, искалъ иногда внѣ дома тѣхъ развлеченій, которыхъ, конечно, въ домѣ родительскомъ не находилъ, а въ-третьихъ, былъ мягче и пламеннѣе отца, увлекался иногда тѣмъ и другимъ и скучалъ нѣсколько сухостью своего домашняго быта. Отецъ воспиталъ его такъ, чтобъ его сдѣлать самостоятельнымъ, чтобъ онъ, какъ старикъ выражался, смолода привыкалъ своею рукою кашу ѣсть и не проносилъ бы ложки мимо рта, за ухо; поэтому ребенку всегда давали много воли, и отецъ довольно хорошо умѣлъ заставить его во-время судить здраво и поступить со смысломъ; но изъ этого мало-по-малу вышло другое неудобство: сынъ, такъ-сказать, отъ рукъ отбился; онъ по вошедшему въ законъ обычаю приходилъ и уходилъ когда и какъ хотѣлъ, не давая никому въ томъ отчета, и въ послѣднее время сталъ уже пропадать по цѣлымъ днямъ. Отецъ, которому это крѣпко не нравилось, видѣлъ, однакожь, самъ, что нѣтъ придирки, нѣтъ повода потребовать вдругъ отчета въ поступкахъ человѣка двадцати-пяти лѣтъ, когда это не водилось съ пятнадцатилѣтняго возраста его; что строгостью и вообще приказаніями и запрещеніями можно только испортить дѣло, а не поправить его; да Гаврило Степановичъ, впрочемъ, и всегда держался того правила, что человѣку нужна воля, что онъ долженъ дѣйствовать по разумному убѣжденію, а не по слѣпому повиновенію; но Гаврило Степановичъ, въ обращеніи съ сыномъ, не умѣлъ держать языка своего на привязи, и потому сынъ съ давняго времени почти не слыхалъ отъ него добраго слова. Михайла занимался у него въ конторѣ особою частью: дѣлами по сплаву и гужевой перевозкѣ товаровъ, или вообще по выпискѣ, укладкѣ и доставкѣ ихъ, какъ въ Москву, такъ и изъ Москвы; онъ былъ исправенъ, велъ дѣла эти хорошо, нѣсколько разъ даже старикъ былъ очень доволенъ сыномъ и почти рѣшался сознаться мысленно, что изъ Михаилы будетъ современемъ большой толкъ; но несправедливость его и какая-то дикость передъ отцомъ, стараніе кончить только скорѣе работу и, не сказавъ лишняго слова, бѣжать со двора — эти-то несчастныя обстоятельства все опять портили, и Гаврило Степановичъ, къ крайнему прискорбію своему, былъ увѣренъ, что сынишка его никуда не годится, что онъ шатунъ, мотыжка, и торговыхъ дѣлъ въ порядкѣ вести не можетъ.

А между тѣмъ, ларчикъ открывался очень просто: если Михайла, по причинамъ, о которыхъ мы говорили выше, и по другимъ, о которыхъ будемъ говорить ниже, и точно велъ себя не совсѣмъ такъ, какъ бы слѣдовало по строгимъ правиламъ Гаврила Степановича, то холодность и сухость между ними возникли болѣе по волѣ отца, нежели сына, а сознаться въ этомъ старику Гребневу было мудрено; онъ привыкъ уже къ тому, что былъ правъ всегда и вездѣ, что онъ все дѣлаетъ умнѣе, основательнѣе и лучше другихъ; словомъ, онъ слишкомъ полагался на твердый умъ свой и на безпристрастіе. Проступки или слабости сына были у него передъ глазами, не подлежали никакому сомнѣнію; ихъ можно было отдать на чей угодно судъ — и сынъ былъ виноватъ кругомъ: это такъ; но за то на обращеніе отца съ сыномъ суда и судьи не было, и Гребневъ самъ объ этомъ забывалъ.

Неумолимою строгостью своихъ сужденій, передъ которыми каждая вина была виновата, и оправданій никакихъ не спрашивалось, еще болѣе рѣзкостью и колкостью замѣчаній, произнесенныхъ нерѣдко, по неосторожности, а, можетъ быть, и съ умысломъ, въ присутствіи стороннихъ людей и даже прислуги, Гаврило Степановичъ отчудилъ сына своего отъ себя, поставилъ его въ невозможность обращаться къ отцу съ любовію и довѣріемъ и сдѣлалъ для бѣднаго Михайла изъ отчаго дома мѣсто пытки, томительной скуки и огорченій. Одного взгляда Гаврила Степановича на вошедшаго въ контору и принимающагося за дѣла свои Михаила было иногда достаточно, чтобъ у бѣдняка отнялись для работы на весь день руки и ноги и самая голова: онъ покидалъ все и пропадалъ опять на день. А Гаврило Степановичъ, продолжая хладнокровно занятія свои, говорилъ самъ себѣ: "Чтожь, неужто и этому я виноватъ? Неужто и теперь тоже я его выгналъ или обидѣлъ, тогда, какъ я не говорилъ даже съ нимъ ни слова и только взглянулъ на него, не вѣря подъ старость глазамъ своимъ, точно ли у меня сынъ въ десятомъ часу пришелъ уже за работу, тогда какъ отецъ сидитъ тутъ съ пяти часовъ? Стало быть, онъ и приходитъ за тѣмъ только, чтобъ опять улизнуть, да сказать послѣ сестрѣ и зятю: я-де былъ, да житья нѣтъ — согналъ отецъ. Нѣтъ, ужь кто зачѣмъ пойдетъ, тотъ то и найдетъ. Я-то старъ, да вѣдь ужь и онъ не малъ: какъ себѣ знаетъ! Люди въ его лѣта съ женой живутъ, да съ дѣтьми, а онъ все еще толчится по Голомяниновымъ.

Жениться… отъ этого бы, конечно, Михайла, въ его годы, не прочь — скажемъ мимоходомъ и объ этомъ слово — да и тутъ вышла такая бѣда, что отецъ съ сыномъ никакъ не могли сойтись. У Гаврила Степановича на этотъ счетъ, при всемъ его умѣ, понятія были немного старовѣрческія: «Яжь ему указалъ вотъ невѣсту», говорилъ онъ, напримѣръ, «хоть бы Андреянову вотъ — ну, чтожь ему? чего жь онъ топорщится? Эта ли не по немъ? и съ достаткомъ, и съ толкомъ про домашній обиходъ, и изъ хорошаго дома; а собой краля червонная — такъ нѣтъ, видно, ему искать пойти какой-нибудь Несмѣянны царевны, либо Василисы прекрасной». А когда сынъ наводилъ глазами на какую-нибудь дѣвушку, которая ему казалась по немъ, то Гаврило Степановичъ давалъ ей какое-нибудь дикообразное прозвище, и дѣло разстроивалось само собой еще далеко прежде всякаго устройства. «Сивая кобыла черноволосому покупателю не ко двору», замѣтилъ онъ сухо, разсмѣшивъ всѣхъ, когда однажды Авдотья Ивановна, съ великаго ума, стала выхвалять дѣвицу, которую втихомолку прочила за сына; и если сынъ и не думалъ, можетъ быть, объ этой невѣстѣ, то не менѣе того ему такое замѣчаніе не могло понравиться, убѣждая его въ томъ, что если бы онъ и самъ когда-нибудь рѣшился на выборъ, то могъ бы ожидать такого же отвѣта и привѣта.

Авдотью Ивановну, то есть супругу свою, которая все еще по старой привычкѣ, повязывалась пирогомъ, хотя платье носила нѣмецкое, Гаврило Степановичъ любилъ и уважалъ, какъ скопидомку и добрую хозяйку — и въ этомъ ставилъ онъ все достоинство женщины, прощая ей въ такомъ случаѣ много другихъ недостатковъ. Мы сказали уже, что Авдотья Ивановна всегда хитрила, и всегда очень неудачно; но это не только не мѣшало доброму согласію супруговъ, и, напротивъ, нерѣдко способствовало большому утѣшенію Гаврила Степановича. Дѣло въ томъ, что если бы только Авдотья Ивановна была въ самомъ дѣлѣ. хитра и скрытна, то Гаврило Степановичъ, безъ всякаго сомнѣнія, не ужился бы съ нею ни за что; но какъ она только сама воображала себѣ, что она очень хитра, на дѣлѣ же была довольно проста, довольствуясь тѣмъ, что сама себя считала знахаркой, то это только забавляло его и тѣшило. Въ 30 лѣтъ Авдотьѣ Ивановнѣ не удалось ни одного разочку схитрить и провести мужа чѣмъ и какъ бы то ни было; но ей казалось, что хитростію ея и умѣньемъ держится весь домъ, и что не будь только ея, Гаврило Степановичъ все бы испортилъ. Мнимая хитрость эта, у которой, какъ Гаврило Степановичъ выражался, было для обиходу и всего то двѣ либо три масти, безъ козырей, хитрость эта ему нисколько не мѣшала: онъ читалъ по глазамъ Авдотьи Ивановны, какъ по открытой книжкѣ, я очень забавно водилъ ее иногда по цѣлымъ часамъ вокругъ да около, не давая ей въ руки клада, за которымъ она ухаживала; или же прямо и съ перва, то слова озадачивалъ ее, отвѣчая на вопросъ о праздникахъ отвѣтомъ о новыхъ обояхъ, къ которымъ она намѣревалась дойти не прежде, какъ къ вечеру на другіе сутки. Впрочемъ, подобный отвѣтъ нисколько не сбивалъ ее съ кону, и она оставалась все-таки въ полной увѣренности, что дѣло приняло столь неожиданно и внезапно такой выгодный оборотъ собственно по ловкому складу вступительной рѣчи ея.

Марья Гавриловна, дочь Гребнева, была замужемъ за нѣмцемъ, фабрикантомъ Иваномъ Андреевымъ Шрейеромъ. Отъ матери ей досталось въ удѣлъ нѣсколько извѣстной намъ наклонности: держать про запасъ и иногда пускать въ оборотъ немножко хитрости, подъ личиной кротости и смиренія; но ей также далось и отцовское наслѣдье — здоровый и весьма дѣльный умъ, почему она и не переступала никогда лисьимъ обычаемъ своихъ извѣстныхъ предѣловъ и всегда во-время умѣла свернуть, гдѣ нужно, на другую колею. При врожденной живости и веселомъ нравѣ, искреннихъ добродушіи ея и ловкомъ умѣ, она хитрила несравненно успѣшнѣе матери и не разъ успѣвала даже своимъ обычаемъ, подъ-стать непритворнаго простосердечія, склонить отца на какое-либо дѣло — и это была одна только особа, съ которою Гребневъ рѣдко состязался, а всего охотнѣе ей уступалъ.

У Марьи Гавриловны было уже трое малютокъ, и это была для матери сильная пружина, могучій рычагъ, которымъ она нерѣдко довольно успѣшно приподымала сердце Гаврила Степановича и направляла чувства и мысли его по произволу. Если только у старика была какая-нибудь слабость — кромѣ избытка силы, самонадѣянности и рѣзкости — то это любовь къ дѣтямъ вообще и въ особенности къ внучатамъ. Воскресенье было для старика большимъ праздникомъ, съ тѣхъ поръ, какъ у Маши расплодились ребятишки. Онъ непремѣнно каждое воскресенье ѣздилъ съ женою, послѣ обѣдни, на Прѣсню, гдѣ стояла фабрика Шрейера, и оставался у нихъ обѣдать. Старикъ тутъ всегда былъ веселъ, любя безъ памяти дочь, умную живую, веселую и примѣрную хозяйку — и нѣжась на большомъ диванѣ, среди внучатъ своихъ, съ которыми хохоталъ до слезъ и рѣзвился самъ, какъ ребенокъ.

За безпутнаго человѣка Гребневъ не отдалъ бы дочери своей, единственной, которую любилъ притомъ, какъ любить можно. Познакомившись съ Шрейеромъ коротко въ торговыхъ дѣлахъ и узнавъ въ немъ человѣка по себѣ, онъ подумалъ, когда замѣтилъ, что этотъ сталъ посѣщать его гораздо чаще, чѣмъ требовали ихъ дѣла: «человѣкъ по сердцу — половина вѣнца; суженаго и на кривыхъ оглобляхъ не объѣдешь — а хорошій нѣмецъ лучше плохаго земляка». Когда же дѣло, наконецъ, состоялось, то Авдотья Ивановна ровно съ полатей свалилась — хотя все дѣлалось у нея передъ глазами; она видѣла, что нѣмецъ увивался около Маши, что онъ жалуетъ часто и что между ними есть какія-то шашни; одну половину этой необычной тревоги она однакоже складывала на живость и вѣтренность Маши, которая, какъ любимица отца, позволяла себѣ много; другую же часть сваливала прямо на Шрейера, которому прощалось лишнее потому только, что онъ былъ нѣмецъ; но она никогда не могла себѣ вообразить, чтобъ такое дѣло состоялось безъ помощи добрыхъ людей, чгобъ не пріѣзжали за этимъ по нѣскольку разъ и съ разныхъ сторонъ, чтобы пара каретъ или колясокъ не стояли цѣлыя двѣ недѣли до покончанія дѣла у подъѣзда. Впрочемъ, она вскорѣ утѣшилась тѣмъ, что и Гаврило Степановичъ и Маша, повидимому, повѣрили ей на-слово, будто она все это давно видѣла и знала и даже сама все къ тому вела и приспособляла. Шрейеру и подавно не было никакой надобности сомнѣваться въ дальновидности Авдотьи Ивановны, отъ которой зависѣло счастье его, и потому, когда онъ, потряхивая головой и съ пріятностью улыбаясь, расшаркивался передъ матушкою и на всѣ замѣчанія и доказательства ея безпрекословно соглашался, то она была очень довольна и собою и имъ, и со слезами обняла своихъ дѣтей.

Шрейеръ былъ полуобрусѣвшій московскій нѣмецъ, поселившійся въ Москвѣ съ отцомъ и наслѣдовавшій отъ него небольшую, но устроенную фабрику, которую самъ нѣсколько расширилъ, и довелъ еще до лучшаго состоянія. И онъ, какъ многіе другіе, кряхтѣлъ подчасъ о томъ, что мастеровые распились, что на воровство ихъ не найдешь суда; что продажи товару нѣтъ иначе, какъ на долгіе сроки, при которыхъ нерѣдко теряется вся мнимая выгода производителя; что нельзя принудить къ уплатѣ того, кто платить не хочетъ, за что и должны отвѣчать хорошіе платильщики, отчего выгода теряется вмѣстѣ съ довѣріемъ, а товаръ дорожаетъ; что при уплатѣ золотомъ, покупщики устанавливаютъ свой произвольный курсъ, который не входилъ въ разсчетъ продавца за 13 мѣсяцевъ, а между тѣмъ крайность вынуждаетъ принять, что даютъ, лишь бы не лишиться всего — и прочее; но Шрейеръ кой-какъ перебивался, былъ очень остороженъ и осмотрителенъ, а потому дѣла его шли. Правдивость его была извѣстна всякому, кто съ нимъ знался, и всякій съ удовольствіемъ имѣлъ съ нимъ дѣло. Первые годы замужества дочери своей, Гребневъ испытывалъ зятька и ловко его искушалъ, полагая, что тотъ непремѣнно разсчитывалъ на стариковскій карманъ. Но когда, въ теченіе двухъ лѣтъ, объ этомъ и рѣчи не было, и Иванъ Андреевичъ ни разу не прибѣгалъ къ пособію его и даже, какъ будто съ намѣреніемъ, того чуждался, а изворачивался своимъ и стороннею помощью — то Гаврило Степановичъ попросилъ зятя посвятить его во всѣ подробности дѣлъ по заведенію и оборотовъ его, входилъ во всѣ мелочи, повѣрялъ и пересматривалъ его и, убѣдившись въ добромъ и надежномъ балансѣ, выждалъ рожденія перваго внука и выдалъ зятю изрядную пачку на обзаведеніе. «Замужняя дочь — отрѣзанный ломоть», сказалъ онъ тогда: «за нею слѣдомъ и хлѣбъ соль идетъ изъ отцовскаго дома». Маша была счастлива съ этимъ мужемъ и онъ съ нею.