Самарканд во время Тамерлана по описанию очевидца

Самарканд во время Тамерлана по описанию очевидца

Нынешний Самарканд привлекает внимание путешественника более всего грудами развалин, лежащих посреди зеленых садов. Глядя на них, невольно переносишься мыслью к тому далекому времени когда он был столицей огромного царства {1}. Самая блестящая пора его существования относится к царствованию Тимура, и в его развалинах и теперь еще живет воспоминание о великом хане, как о самом знаменитом из его государей и о строителе лучших его украшений. Для нас, Русских, эта связь с Тимуром дает ему особенное, исключительное значение по той важности которую Тимур имеет для нашей истории.

Наши собственные, русские источники, летописи и народные предания {2}, по естественной причине дают о Тимуре одностороннее и неясное понятие. Еще меньше знаем мы [690] из них о древнем Самарканде. И в том и в другом отношении литературы восточных народов конечно гораздо богаче. Из числа им принадлежащих памятников всего более сведений о Тимуре и о Самарканде дают: 1) записки самого Тимура; 2) постановления его, также им самим записанные, и 3) история Тимура написанная на персидском языке шериф Эддином-Али Уездским. Но при односторонности их взгляда их одних было бы недостаточно для того чтобы составит по возможности верное понятие о характере Тимура как человека и государя. Другое жизнеописание, написанное по-арабски Ахмедом-бен-Арабшахом, представляет его в совершенно другом свете. Но ему можно верить только с большою осторожностью, ибо автор очевидно смотрел на Тимура враждебно и желал обращать внимание только на его дурные стороны; даже имя его постоянно сопровождается или заменяется выражениями: тиран, грабитель, обманщик и т. п. {3} Ко всем этим разнохарактерным сведениям важным дополнением служит еще один исторический памятник, принадлежащий европейской литературе, которому не было никакой причины, ни надобности быть пристрастным; это путевые записки Испанца Клавихо, совершившего путешествие ко двору Тамерлана в качестве посланника от кастильского короля Генриха III {4}. Они [691] полны любопытных подробностей касающихся самого Тимура, его двора, столицы и самых владений с их государственным устройством, насколько с ними можно было познакомиться во время довольно быстрого путешествия.

Посольство в котором принимал участие Клавихо не было первым сношением Генриха III с Тимуром. Генрих, вообще заботясь о том чтоб утвердить величие и благосостояние Кастилии, не редко отправлял послов в разные христианские и нехристианские государства, частью для того чтобы поддержать мир и дружеские отношения с другими державами, частью для того чтобы приобретать о них как можно большее количество сведений, которые могли бы быть полезны ему в трудном деле правления {5}. Таким образом в 1402 году он послал двух вельмож в Малую Азию, где в это время приближалась к развязке борьба между Тимуром и турецким султаном Баязетом. Им было дано приказание собрать верные сведения «о нравах, обычаях, религии, законах, о силах этих отдаленных народов и о том какие могут быть их стремления и интересы» {6}. Судьба помогла посланникам и показала им на деле силу и богатство Тимура: им удалось присутствовать при Ангорской битве, в которой был положен конец могуществу Баязета и сам султан был взят в плен. Тимур, после окончания битвы, принимавший многих послов, присланных к нему из разных городов с выражением покорности, сделал и Испанцам почетный прием; а так как по случаю победы в стане было устроено много великолепных празднеств, то они могли составить понятие и о роскоши азиятского двора. Отпуская послов назад, Тимур богато одарил их и отправил вместе с ними и своего посла, по имени Магомета-аль-кази, с грамотами к королю Кастилии и с богатыми подарками, в числе которых были две христианские [692] пленницы, как думают некоторые, захваченные им из гарема Баязета.

Такое выражение приязни со стороны великого завоевателя требовало ответа от Генриха, и тогда-то послал он у же прямо ко двору Тимура второе посольство «с целью закрепить дружбу зародившуюся между двумя государями». Посланниками были назначены три придворные: одно духовное лицо, магистр богословия Алонзо Паес-де-Санта-Мария, Рюи Гонзалес де-Клавихо и Гомес де-Салазар, королевский телохранитель. Главным из трех лиц был Рюи Гонзалес де-Клавихо {7}. Он принадлежал к древнему и знатному мадридскому роду, владел обширными богатствами и занимал при дворе Генриха III важное место шамбеллана. Служа одной из главных целей своего государя — знакомиться со всеми странами и народами, Клавихо во все время своего далекого и трудного путешествия, длившегося три года, вел дневник, подробно записывая обо всем что ему казалось достойным замечания, «чтоб оно не забылось и чтобы можно было полнее и яснее вспоминать об нем и рассказывать». Он узнавал историю местностей и народов с которыми ему приходилось знакомиться, обращал внимание на разные подробности, пользовался даже случаем узнать и о таких местах которые лежали совершенно вне его пути. Так он расспрашивал одного князя, приезжавшего на поклон к Тимуру, о местонахождении и способе обработки рубинов, которыми славились его владения. От китайского посланника он узнал о величине Пекина и военных силах Китайского императора.

Генрих III вероятно не остался недоволен исполнением поручения возложенного на него: до самой его смерти Клавихо оставался при дворе и потом был в числе свидетелей при составлении его завещания. Остальные немногие годы своей жизни он провел в своем родном городе Мадриде и был похоронен в монастыре Св. Франциска, в капелле которую он отделал на свой счет и где покоились его предки {8}. [693]

Первое время после того как записка Клавихо были изданы в свет, к ним отнеслись не с полным доверием; но в последствии новые географические и исторические исследования подтвердили их, и теперь упрекнуть его в своевольном искажении правды или в выдумывании небылиц нет никакого основания. Кроме того что многое подтверждается записками самого Тимура {9}, историей Шерефеддина {10} и некоторыми другими источниками, по самому изложению видно что он относится к своему предмету беспристрастно и добросовестно. Конечно, рассказ его не свободен от многих неверностей и не может быть совершенно полон. С одной стороны, неизбежный и вполне естественный недостаток предварительного знакомства с историей и географией заставлял его принимать на веру то что ему приходилось слышать, а иногда мешал и понять слышанное; с другой стороны, трудность вести разговоры чрез посредство переводчиков и известная неохота с которою мусульмане отвечают на расспросы лишали его возможности узнать многое. Тем не менее рассматривая записки Клавихо в числе других произведений этого рода, сделавшихся известными в Средние Века, им нельзя не дать одного из первых мест даже и по обширности круга стран им посещенных. По количеству же сообщаемых им сведений, по подробности и обстоятельности изложения и по живости рассказа они превосходят многие из самых знаменитых и им не повредит сравнение даже с записками Марко Поло или Плано Карпини.

Сознавая всю важность такого источника и его почти совершенную у нас неизвестность {11}, я постараюсь пересказать здесь то что в нем касается пребывания Клавихо в царстве великого царя Тамурбека, как он называет [694] Тимура, и особенно в Самарканде, о котором он и говорит с особенною подробностью.

Исторические сведения о происхождении Тимура и его подвигах, о его предках и разных других азиатских ханах пропущены в моем пересказе, так как они не представляют ничего особенно важного, будучи только более или менее наивными повторениями слышанного. В них нередко перепутаны местности, искажены имена, а иной раз ошибочно переданы события, что вероятно зависело уже от лиц сообщавших Клавихо эти сведения. Так, объясняя почему Тимур сделался хромым, он рассказывает известную сказку о том как он воровал стада у соседей. Подобные ошибки неизбежны, и мы встречаем их у всех путешественников посещавших отдаленные и неизвестные страны. Клавихо даже менее грешит ими чем другие: у него всегда отделено ясно что принадлежит его собственным наблюдениям и что известно ему из других рук; между тем как многие, в том числе и Марко Поло, часто перепутывают то и другое и таким образом чрезвычайно затрудняют и отчетливое понимание и критику.

Выехав из Испании в мае 1403 года, на торговом корабле, отправлявшемся на Восток, Клавихо со своими спутниками должен был останавливаться всюду куда заезжал корабль чтобы сгрузить свои товары и нагрузить новые. Только уже в октябре месяце приехали они в Константинополь. Здесь он должен был остановиться, потому что с его посольством к Тимуру соединялось также посольство к императору Мануилу; да и кроме того как было не осмотреть город священный для всех христиан, первую христианскую столицу, полную столькими святынями и памятниками древности. Он располагал пробыть в Константинополе около месяца. Но когда в конце ноября надобно было продолжать морское путешествие до Трапезунда, бурное время уже началось и заставило его воротиться и перезимовать в Константинополе. Это расстраивало планы посланников: они надеялись застать Тимура на его зимнем кочевье, в Карабаге, около реки Аракса. Теперь это было уже невозможно; да и кроме того нельзя было даже знать где в какое время он мог быть. Думая все-таки как-нибудь наверстать время, они выехали из Перы с первым [695] кораблем, который в ту весну выходил в море. Еще они не доехали до Трапезунда, когда Тимур уже окончил свой зимний отдых и выступил из Карабага по дороге в Самарканд. Они узнали об этом уже в Ерсингаве и решили идти по следам его. Переезжая из города в город, везде слышали они что около месяца тому назад проходил тут великий хан и все шел дальше, приближаясь к Самарканду. В одном месте, именно в крепости Фиргузку, которая была на этом самом пути взята приступом войском Тимура и потому задержала его на несколько времени, расстояние между ханом и ими сократилось на двенадцать дней. Здесь их встретил гонец хана, получившего известие об их приближении, с приказанием поторопиться. Тимур желал непременно показать европейским посланникам свою столицу, на украшение которой он не жалел издержек, и ему вероятно хотелось чтоб они не опоздали к празднествам которые должны были быть там тотчас после его прибытия. Торопиться человеку привычному к быстрой и безостановочной езде было не трудно во владениях Тимура, благодаря удивительной деятельности и настойчивости с какой этот необыкновенный человек вводил благоустройство в своем государстве. По всему обширному пространству которое находилось под властью его и управлялось его сыновьями, внуками или родственниками, было введено почтовое устройство, с такими удобствами для едущих какие возможны только в деспотическом государстве. Через каждый день пути были учреждены станции, где находилось от ста до двухсот лошадей, назначенных для проезжающих. Станции эти были устроены где возможно в населенных местах, а если не встречалось по пути ни города, ни селения, то были выстроены постоялые дворы, вероятно не кое-какие, а со старанием об удобстве и красоте, так как Клавихо называет их большими дворцами (grandes palacios). жители ближайших городов и деревень должны были доставлять в эти гостиницы все припасы какие были нужны. Иногда станцию приходилось построить в таком месте где даже не было воды, что в степях Азии случается очень нередко. В таком случае воду проводили к ней с помощью водопроводов. Клавихо останавливался в одной гостинице в которую подземными водопроводами была проведена вода из места [696] находившегося за целый день пути оттуда. жители соседних местностей доставляли также и лошадей в эти гостиницы. При лошадях находились люди смотревшие за ними и провожавшие их до следующей станции. Бог знает сколько удобств и выгод доставляло это учреждение купеческим караванам, но что касается ханских посланных или чужеземных послов, то им доставлялось больше чем могло быть нужно. Вот как говорит об этом Клавихо: «когда приезжают царские посланники или кто-нибудь другой с вестями к царю, тотчас эти люди берут лошадей на которых они приехали, снимают с них седла и седлают других; когда они уезжают оттуда, с ними идут два или три из этих проводников чтобы смотреть за лошадьми. Когда они приезжают в другое место где есть царские лошади, тот ворочается со своими лошадьми и едет другой. Этого мало. Если какая-нибудь из этих лошадей устанет на пути и попадется им другая у какого-нибудь человека который едет своею дорогой, то его заставляют сойти с лошади и берут ее себе, а уставшую лошадь ведут про запас. Такой у них обычай, что если кто-нибудь едет по дороге верхом, будь он князь, или кто-нибудь другой, или купец, или посланник, и попадется ему такой человек который едет к царю, и прикажет встать и отдать ему лошадь, потому что он едет к царю, или пошлет его с каким-нибудь поручением, он должен сейчас же исполнить и не смеет отказаться, потому что за это заплатит головою: такова воля царя. И не только у всяких таких людей, но даже, говорят, и у сына царя или у жены его можно отнимать лошадей, если будет недостаток. Посланникам рассказывали что уже случалось что послы ехавшие к великому царю заставляли сходить с лошади старшего царского сына». Устраивая дороги, Тимур установил также и меру расстояния, отметивши ее по дорогам столбами, и определил какое количество этих мер должно быть проходимо.в день при обыкновенной езде. Эта мера, говорит Клавихо, вдвое больше кастильской лиги, и обыкновенно их проходят от десяти до двенадцати в день {12}. Ханские же послы едут и [697] пятнадцать и двадцать в сутки, так как они не останавливаются в пути, а гонят лошадей пока они в.состоянии идти. Если измученная лошадь не монет больше двигаться, они убивают ее и продают, когда есть кому продать, а нет, так просто бросают, и оттого часто по дорогам попадаются валяющиеся тела мертвых лошадей. С легким оттенком иронии замечает Клавихо что Тимуру приятнее если его гонец заморит двух лошадей и проскачет пятьдесят мер в сутки чтоб усдужить ему, чем если он проедет это самое расстояние в три дня. Кто сам не видал, прибавляет он, тот не поверит как ездит этот проклятый народ (estos malditos).

Еще не доезжая до Фирузку, когда у них была возможность ехать не торопясь и останавливаться на несколько дней в городах встречавшихся на пути, Испанцы были у же так утомлены путешествием что многие из них с трудом продолжали путь. Некоторые из слуг даже захворали от усталости и их пришлось оставить в Тегеране, где, как мы узнаем после, они провели время очень приятно, окружеввые вниманием и заботами хозяев у которых были оставлены. Понятно, какое неудовольствие возбудило в бедных посланниках ханское приказание торопиться. У них едва хватало сил идти так как они шли до тех пор; а тут приходилось лишиться даже возможности отдыхать. Тимур, сам деятельный и быстрый в исполнении задуманного, не терпел промедления ни в ком: он беспрестанно присылал гонцов узнать все ли делается как следует для посланников, оказывают ди им долж — ные почести, нет ли задержки и скоро ли они будут. А бедные посланники наверное не раз ложелали чтоб им оказывали меньше почестей, потому что встречи и пиры отнимали у них последнюю возможность отдохнуть. Везде куда они приезгкади, их встречали с угощением; где-нибудь в тени, в поле, расстилались ковры, приносилось множество рису, молока и хлеба, и они должны были сходить с лошадей и принимать что им подносили. Это угощение вероятно было чем-нибудь в роде нашего [698] хлеба-соли, потому что делалось только для встречи, как говорит Клавихо (para en llegando). Если же они должны были остановиться на несколько времени, то являлись кушанья в большем количестве и разнообразии: различно приготовленное мясо, рис, маис, плоды, и всего столько что хватило бы еслиб их было втрое больше. Случалось что приезжали в какое-нибудь место где по той или другой причине не было ничего приготовлено для встречи. Тогда провожатые производили такую расправу что наводили ужас не только на виновных, но и на самих путешественников. Вот как Клавихо рассказывает об этом: «Прежде всего слуги тех вельмож которые провожали посланников требовали старшин; первого человека какого встречали на улице, схватывали, навязывали ему на шею покрывало, снявши его с головы (они имеют обыкновение носить покрывало на голове), и сидя сами на лошадях, тащили его пешком и били палками и кнутами, чтоб он показал где дом старшины. Люди которые видели их на дороге и узнавали что это царские слуги, догадавшись что они являются с каким-нибудь приказанием от царя, принимались бежать, точно будто дьявол гнался за ними, а те которые были в своих палатках и продавали товары, запирали их и тоже пускались бежать и прятались у себя в домах; а проходя говорили друг другу: Ельчи, то есть посланники, так как уже все знали что с посланниками приходят черные дни. Когда находили старшин, вы подумаете что они говорили с ними кротко? Нет, они прежде бранили их и били дубинами, а потом заставляли бежать, приносить все что нужно для посланников и прислуживать им, и не позволяли отлучаться без спроса. Приводили людей чтоб охранять посланников и вещи их день и ночь, и стеречь также лошадей их; и если что-нибудь пропадало, то должен был заплатить за это город». В местах где жил какой-нибудь родственник хана или важный сановник, делались более торжественные приемы: посланники должны были сами являться к ханскому родственнику, принимать участие в пирах и получать подарки, что совершалось с особенною церемонией. Эта подарки обыкновенно состояли из лошадей и одежд. Любопытен рассказ Клавихо об одной из подобных церемониальных встреч. В одном городе их ожидал вельможа, присланный Тимуром [699] нарочно для того чтобы встретить их и оказать им должный почет. «Он назначил им помещение и приехал навестить их; и так как они не могли отправиться к нему на пир, потому что приехали совсем больные, то он прислал к ним на дом много кушаний и плодов. Когда они подкрепились, он прислал сказать чтоб они приехали к нему во дворец где он жил, оказать честь великому царю и принять царские одежды. Они отвечали что ведь видно какие они, что они не в состоянии двигаться и покорно просят извинить их. Тогда во второй раз прислал за ними. И столько их принуждали что наконец магистр должен был отправиться туда. На него надели две одежды из камки (camocan). Обычай был такой, когда давались эти одежды от царя: устраивали большой пир и после пира надевались эти одежды; в это время нужно было три раза преклонять колена в честь царя. Когда все это было кончено, рыцарь (coballero) прислал посланникам и людям их царских лошадей, чтобы продолжать путь, так как они де отдохнули уже, и велел просить их уезжать сейчас же, потому что царь приказал чтоб они его догоняли как можно скорее и ехали день и ночь. Они отвечали что ведь он видел в каком положении они приехали, что они не могут продолжать путь и просят чтоб им позволили остаться дня два, хоть немного отдохнуть. Он приказал сказать им что не смеет остановить их ни на сколько, что если царь узнает об этом, то ему придется поплатиться головой. Что они ни делали, надо было уехать, хоть это было им очень тяжело, потому что они были так слабы что казались ближе к смерти чем к жизни. Рыцарь приказал положить им на переднюю луку седла деревянный брусок с подушкой по средине; на эти подушки они легли грудью и так отправились в путь». Один из спутников Клавихо, Гомец де-Салазар, не вынес этого трудного путешествия: еще далеко не доезжая до Самарканда, не переехавши самой трудной части пути, близь города Нишапура, он ослабел до такой степени что его положили на носилки и так принесли в Нишапур. Присланный от Тимура новый гонец сделал все возможное чтоб облегчить его страдания: устроил удобное помещение, прислал лучших врачей, но все напрасно. «Врачи были хорошие, говорит Клавихо, но Богу угодно было чтобы Гомец умер [700] в Нишапуре», и они предали чужой земле тело своего товарища, которому не суждено было воротиться на родину. Несколько недель спустя умер также один из слуг.

Вытерпев много трудностей на пути, перенесши мучение жажды в безводной пустыне, расстилающейся на запад от реки Мургаба, испытав там же горячий песчаный вихрь, достигли наконец Испанцы границы собственно Самаркандского царства, как его называет Клавихо, т. е. реки Аму-Дарьи, за которой начинались владения предков Тимура. Чрез эту реку не было свободного проезда из Маверальнагера. Стража поставленная на берегах пропускала только тех у кого было письменное позволение с указанием куда и зачем едут. Это делалось для того чтобы пленные, которых Тимур переселил в свои владения, не могли разбежаться, как тому уже и были примеры в других местах. Тимур непременно желал гуще населить свой любимый Самарканд и принадлежавшую к нему страну. Потому те которые хотели перейти через Аму-Дарью в Маверальнагер, пропускались свободно, а шедшие обратно должны были иметь позволение. Из всех завоеванных им мест Тимур привозил с собою множество пленных, выбирая всегда людей наиболее полезных, т. е. всякого рода ремесленников, ткачей, золотых дел мастеров, оружейников и пр., так что не было такого мастерства которое бы не имело своих представителей в Самарканде. Кроме того, по приказанию хана, по Хорассану и Персии ездили люди и приглашали всех сирот, безродных и бездомных переселиться к нему во владения, обещая всевозможное довольство. Множество народу склонялось на эти приглашения и ехало на новые места; а жители тех стран через которые они проезжали должны были по приказанию Тимура кормить переселенцев. Таким образом, говорит Клавихо, переселилось более 150.000 человек.

Переехав Аму-Дарью против города Термета, которого посланники даже не успели рассмотреть, так скоро их провезли чрез него, они через ущелье железные Ворота направились к Кешу, родине хана. Как ни любил Тимур Самарканд и как ни заботился об увеличении его, он не забывал однако и города своих отцов, украшал его великолепными зданиями и называл своей второю [701] столицей {13}. Историк его говорит что он любил этот город потому что он пробуждал в нем воспоминания детства. Кроме того Кеш нравился ему и своим прекрасным местоположением. По равнине его протекало много чистых прозрачных ручьев, с прекрасною водой, лучшею драгоценностью и первою необходимостью степных поселений Азии. Роскошная зелень окружала ее и наполняла город, за что он даже получил прозванье Шахри-Зебз, т. е. зеленого города. Клавихо приехал туда уже в конце лета, в августе месяце, и следовательно не мог видеть всей красоты его; но он все-таки обратил внимание на богатство садов и огородов, и заметил что летом вся местность должна быть очень красива. Часто проводя время в Кеше, Тимур построил в его окрестностях не один дворец и окружил самый город новыми стенами. Самый великолепный из дворцов был Аксарай, т. е. белый дом; прозванный так за белизну стен. Шерефеддин говорит что ни какой другой дворец не мог сравняться с ним по красоте; а Клавихо описывая богатое убранство бесчисленного множества комнат, отделанных золотом и изразцами, замечает что даже в Париж, славящемся лучшими мастерами в мире, похвалили бы красоту этого дворца. Над входной дверью был изображен знак {14} хана, лев и солнце. По свидетельству Клавихо это был знак Самаркандского царя, а не собственно Тимурова рода. Тимур же имел другой знак, который чеканился на монетах и вводился во всех странах плативших ему дань. Это было изображение трех кругов, расположенных треугольником. Три круга обозначали владение тремя частями света {15}. После этого дворца, стоявшего в великолепном саду, лучшим зданием в Кеше была мечеть построенная над могилой Терагая, отца Тимура, в которой был похоронен также и старший сын его Джеангир, умерший в молодости. Она тоже была украшена золотом, лазурью и изразцами и стояла на площади усаженной деревьями. Клавихо рассказывает что в эту мечеть ежедневно отпускалось двадцать баранов для поминовения душ Терагая и [702] Джеангира. Здесь же желал быть похоронен и сам Тимур; по крайней мере Клавихо видел еще не конченную гробницу которую он приказал строить для себя {16}.

Отдохнув в Кеше посланники отправились дальше, 31-го августа приехали к Самарканду и остановились в одном из загородных дворцов, окружавших его, где они долны были ждать дня который Тимур назначит для того чтобы принять их. Судя по описанию Клавихо, общий вид Самарканда был совершенно таков каким он должен представляться тому кто видел его теперешние развалины {17}. Подъезжая к нему уж издали видна была целая масса зелени: это были сады, окружавшие его со всех сторон, или лучше сказать, целые предместья расположенные в садах. Промежду виноградников, дынных огородов, хлопчатников, плодовых и густых тенистых садов тянулись улицы, площади, водопроводы. На улицах и площадях шла оживленная торговля всякого рода товарами. Здесь находились дома самых знатных и богатых жителей, несколько дворцов; здесь же были главные ханские кладовые. Пространство которое занимали сады было несравненно больше чем самый город, находившийся в центре их; по свидетельству Клавихо, он был в то время не больше Севильи. Его окружал земляной вал и глубокие рвы. В одной стороне его находилась крепость, окопанная глубоким рвом, наполненным водою; этот ров делал крепость неприступною, несмотря на то что она стояла на плоском пространстве и нисколько не возвышалась над окрестностью. В крепости, говорит Клавихо, хан хранил свою казну и никто не имел права входить в нее, кроме городского старшины (Клавихо называет его алькадом) и его подчиненных. Здесь же содержались пленные оружейные мастера, приведенные из Дамаска, которые под присмотром занимались там изготовлением вооружения. По улицам и площадям Самарканда было постоянное движение, и продажа не прекращалась ни днем ни ночью. Город был чрезвычайно богат и вел торговлю со многими [703] самыми отдаленными странами. В него привозились из Китая лучшие шелковые ткани, которыми Китай превосходил все страны мира; особенно замечателен был гладкий, не узорный, атлас. Из Китая же привозились драгоценные камни, мускус, из Индии дорогие пряности, из России и Монголии кожи и полотна. Кроме того самая страна изобиловала множеством произведений: хлебом, вином, плодами, пряностями, красками, драгоценными камнями и металлами, дорогими тканями, шелком и даже мехами. Продовольствие было в ней так дешево что в то время когда вся ханская орда стояла около Самарканда, пара баранов стоила один дукат; за полреала {18} можно было купить полторы фанеги {19} ячменю, а рису, по словам Клавихо, просто не было конца. За такое богатство Самарканд и получил свое имя, которое значит богатое селенье.

Тимура сильно заботило то что в его богатой столице не было места где бы ее разнообразные товары могли продаваться в порядке и чистоте, и что вся торговля производится на улицах и площадях. Чтоб устранить это неудобство, он затеял огромную постройку: чрез весь город, от одного конца его до другого, он велел провести широкую улицу, покрытую сверху сводом с окнами, сквозь которые должен был проходить свет. По обеим сторонам этой улицы-галлереи должны были быть поставлены палатки с прилавками, покрытыми белыми камнями, для продажи разных товаров, а по средине ее, на некотором расстоянии, предполагалось устроить фонтаны. Надзор за исполнением этой работы он поручил нескольким лицам, дав им знать что если они не приложат всего старания, работая день и ночь, то поплатятся жизнью. Они принялись за дело и начали разрушать дома которые стояли на тех местах где царь велел провести улицу, чьи бы они ни были, не обращая внимания на хозяев; так что хозяева, видя что их дома разрушают, собирали все свое [704] добро и бежали. Как только одни работники кончали ломать, сейчас являлись другие и начинали строить, а едва оканчивалась работа в палатках, тотчас же помещали в них торговцев и они начинали торговать. Народ работавший здесь получал плату от города, и работников являлось множество, сколько бы ни потребовали те которые заведывали этим делом. Работавшие днем уходили когда наступала ночь, и приходили другие работать ночью. Одни ломали дома, другие уравнивали землю, третьи строили, и от всего этого стоял шум точно в аду. Прежде чем прошло двадцать дней, было сделано столько что на удивленье. Люди которым принадлежали разрушенные дома жаловались на это, но не смели ничего сказать царю. Однако некоторые собрались и пришли к шерифам (cayres) которые были близки к царю, прося их поговорить с ним; эти шерифы происходят из рода Магомета. Раз, играя в шахматы с царем, один из них сказал что так как ему угодно разрушить эти дома чтоб устроить помещение для торговли, то не заплатит ли он убытки. Говорят, царь рассердился и сказал: «Этот город мой; я его купил на свои деньги; у меня есть на то грамоты, и я вам покажу их завтра. Если окажется справедливым, то я заплачу народу то что вы требуете». Это он сказал таким тоном что шерифы раскаялись что заговорили, и потом, говорят, даже удивлялись как он не велел их казнить. Эта замечательная постройка не была кончена во время пребывания Клавихо в Самарканде; работа приостановилась с наступлением зимы. Другие здания которыми Тимур украшал Самарканд были мечети и дворцы. Из мечетей самая лучшая и важная была, по словам Клавихо, та которую Тимур построил в честь матери своей главной жены Ханым {20}. Когда она была окончена, Тимур остался недоволен постройкою: по его мнению, входная дверь была слишком низка, и он приказал ее сломать. «Пред нею сделали две ямы чтобы через них вынимать фундамент, и чтобы дело шло скорее, царь сказал что он берется сам наблюдать за одною частью, а приближенным своим [705] приказал взять на себя присмотр за другою половиной, чтоб увидеть кто скорее приготовит свою часть. В это время царь был уже болен и не мог двигаться ни пешком, ни верхом, а только в носилках; он приказывал каждый день носить себя туда и оставался там часть дня, присматривая за работами. Потом он приказывал приносить вареное мясо и бросать его работавшим в яме точно собакам; иногда он сам своими руками бросал мясо и трудился удивительно; иногда он приказывал бросать, в ямы даже деньги. За этою постройкой работали день и ночь; она прекратилась, точно также как и работы по проведению улицы, оттого что начал падать снег» {21}.

Клавихо не дает никакого описания этой мечети, которая между тем долженствовала быть очень богата и великолепна, так как она была главная в городе; историк Тимура, Шерефеддин, упоминает о построении ее с восторгом. Эта мечеть должна была вмещать в себе всех правоверных жителей города. Для закладки ее было выбрано самое счастливое время, судя по положению звезд и луны; лучшие мастера были вызваны из чужих стран для совершения работы, и все они должны были показать в полном блеске свое искусство; 500 человек были заняты ломкой камней в горах, 95 слонов перевозили их с помощью машин и колес, 200 работников обтесывали камни на месте; над постройкой надзирали члены ханского семейства и сам Тимур не отлучался из медрессе-и-Ханым (медрессе — высшая школа), находившейся возле этой мечети, откуда он мог наблюдать за работами. Вот описание этой мечети, которое делает Шерефеддин: "В ней четыреста восемьдесят колонн из тесаного камня, каждая в семь локтей вышиною. Свод покрыт тесаными и полированными плитами мрамора. От верха архитрава до верха свода девять локтей. На каждом из четырех углов мечети стоит минарет. Дверь вылита из бронзы. Вся поверхность стен как внутри так и снаружи, а также своды украшены выпуклыми письменами. Кафедра для проповеди и Джубе, где читаются молитвы за царя, необыкновенно роскошны; ниша алтаря покрыта пластинками позолоченного железа и тоже замечательной красоты. [706]

Трудно себе объяснить отчего Клавихо, так обстоятельно описывающий все, пропустил эту мечеть. Он говорит только о доме принадлежавшем к этой мечети, вероятно медрессе. Этот дом, по его словам, был убран необыкновенно хорошо, хотя вообще у Джагатаев нет обычая особенно украшать свои дома. Подробнее говорит он о другой мечети, поставленной над могилой внука Тимура эмира Мегемет-Султана, умершего в Турции во время войны Тимура с Баязетом. Мечеть эта по приказанию хана была начата еще в его отсутствие. Он прислал в Самарканд тело своего внука и приказал похоронить его и поставить над его могилой гробницу. Приказание было исполнено, но Тимур, возвратившись, остался недоволен работой; гробница оказалась слишком низка. Он приказал ее сломать и в десять дней поставить новую, под страхом строгого наказания. Делать было нечего и в десять дней была готова новая гробница. Нельзя не удивляться, говорит Клавихо, как такую большую работу могли окончить в такое короткое время. Она была четырехугольная, очень высокая, и как внутри, так и снаружи расписана золотом лазурью и отделана изразцами. При ней был также дом.

Самый город Самарканд был окружен, как уже сказано выше, широкою полосою садов. Вне этой полосы по равнине были разбросаны многочисленные селенья и тут-то жили переселенцы приведенные Тимуром из покоренных им стран.