Трескинцы (Чаплыгин) — ДО

ТРЕСКИНЦЫ

(ИЗЪ МОИХЪ ВОСПОМИНАНІЙ).

Почтенные была люди Семенъ Алексѣевичъ и Анна Гавриловна Поморцевы. Во всемъ околоткѣ пользовались она особымъ почетомъ и уваженіемъ; въ селѣ же Трескинѣ, въ которомъ они проживали безвыѣздно болѣе двадцати лѣтъ, на нихъ смотрѣли чуть не съ какимъ-то благоговѣніемъ. Отецъ Евлампій, дородствомъ и осанкою своею походившій скорѣе на каѳедральнаго протоіерея нежели на сельскаго священника, по праздничнымъ днямъ не начиналъ до ихъ прибытія обѣдни и, проходя мимо ихъ дома, всякій разъ почтительно снималъ шляпу, хотя бы въ окнахъ кромѣ жирнаго сибирскаго кота Василія Васильевича и никого не было видно; сосѣди дорожили ихъ знакомствомъ и расположеніемъ, ѣздили къ нимъ не считаясь визитами и совѣтовались съ ними о семейныхъ дѣлахъ своихъ. Никто изъ нихъ никогда не позволялъ себѣ ни сдѣлать на ихъ счетъ злаго намека, ни произнестъ двусмысленнаго слова. Даже Егоръ Михайловичъ Брёховь, не сказавшій во всю жизнь свою ни о комъ ничего хорошаго и умѣвшій на самомъ чистомъ лицѣ найти прыщикъ или какой-либо другой никѣмъ не замѣченный изъянецъ, отзывался объ нихъ сдержанно, а если и позволялъ себѣ когда отпустить красное словцо, такъ всегда какъ-то уклончиво и условно: «пріятная дама Анна Гавриловна, говорилъ онъ сосѣдямъ, да заѣлъ ее мужъ-брюзга; хорошій бы человѣкъ Семенъ Алексѣевичъ, да ужь больно подъ башмакомъ у жены привередницы», говорилъ онъ, балагуря съ сосѣдками. И этимъ почетомъ, этимъ премьерствомъ своимъ обязаны были они не богатству, которое обыкновенно на вѣсахъ общественнаго мнѣнія кладетъ тяжелую, золотую гирю свою на сторону своихъ любимцевъ, ни какому-либо видному на службѣ мѣсту, выдвигающему избранниковъ своихъ изъ ряда обыкновенныхъ смертныхъ, ни даже слѣпому случаю; нѣтъ, они обязаны были имъ исключительно самимъ себѣ, — умѣнію поставить себя на ту точку на которой стояли и не менѣе его рѣдкому умѣнію въ продолженіе долгихъ лѣтъ удерживаться на ней. Поморцевы были помѣщики средней руки: у нихъ было всего сто душъ крестьянъ при четырехъ стахъ десятинахъ земли, что, какъ извѣстно, едва давало право на шаръ на дворянскихъ выборахъ; на службѣ Поморцевъ не состоялъ, да и прежде никакого виднаго мѣста не занималъ и не могъ похвалиться особымъ расположеніемъ къ себѣ или баловствомъ слѣпой богини.

Когда я познакомился съ Поморцевыми, Семену Алексѣевичу было уже подъ шестьдесятъ лѣтъ; но онъ былъ еще старикъ свѣжій и бодрый. Роста былъ онъ средняго, сложенія сухаго, но крѣпкаго. Изъ-подъ крутаго и высокаго лба, который отъ примыкавшей къ нему во все темя лысины казался еще выше, устойчиво смотрѣли умные каріе глаза; взглядъ его былъ серіозенъ, даже какъ бы суровъ. Никогда я не видалъ на лицѣ его улыбки; но за то и не помню чтобъ онъ когда-нибудь вышелъ изъ себя или чѣмъ-либо далъ замѣтить волновавшее его чувство. Онъ вполнѣ умѣлъ владѣть собою. Движенія его были постоянно тихи и сдержанны; поступь медленная, но твердая, какъ бы съ примѣсью чего-то театральнаго, — онъ точно не шелъ, а выступалъ. Говорилъ онъ внушительно, не торопясь, какъ бы взвѣшивая каждое произносимое имъ слово, отъ времени до времени дѣлая паузы, въ продолженіе которыхъ всѣ, слушавшіе его какъ оракула, благоговѣйно молчали. Если же кто дерзалъ перебить его, онъ тотчасъ же останавливался и, давши предерзкому договорить, спокойно продолжалъ недоконченную рѣчь съ того слова на которомъ она была прервана, еслибы даже приходилось продолжать со средины фразы. Если кто возражалъ ему, онъ терпѣливо выслушивалъ возраженіе до конца, даже нѣсколько медлилъ отвѣтомъ, какъ бы ожидая не скажетъ ли молъ еще чего, и лишь удостовѣрившись что противникъ высказалъ все что имѣлъ сказать, начиналъ свою реплику. Выслушивая возраженія, онъ нѣсколько наклонялъ голову и отводилъ въ сторону глаза, даже прикладывалъ иногда къ губамъ указательный палецъ правой руки, при чемъ лицо его принимало видъ глубокаго сосредоточенія и весь онъ какъ бы превращался въ слухъ. Обыкновенныхъ банальныхъ разговоровъ онъ не любилъ и всячески избѣгалъ; если же приходилось ему принимать въ нихъ участіе, то старался дать ихъ серіозное направленіе. Иногда любилъ онъ блеснуть своихъ краснорѣчіемъ, причемъ прибѣгалъ къ риторическимъ фіоритурамъ, приводилъ тексты изъ священнаго писанія, статьи изъ свода законовъ или цитаты изъ затверженнаго имъ когда-то еще на семинарской скамьѣ разнороднаго хлама, такъ какъ дальше этого эрудиція его не шла. Интереснѣе всего былъ Семенъ Алексѣевичъ въ гостяхъ на именинномъ пирогѣ или званомъ обѣдѣ. Пріѣзжалъ онъ на нихъ обыкновенно изъ послѣднихъ, когда уже всѣ гости были въ полномъ сборѣ. Войдя въ залу или гостиную, онъ пріостанавливался и, наклонивъ голову, съ чувствомъ собственнаго достоинства дѣлалъ одинъ общій круговой поклонъ въ родѣ того какъ дѣлаетъ его за обѣднею діаконъ послѣ возгласа: «Господи спаси благочестивыя». И сколько было вполнѣ сознаннаго собственнаго достоинства въ этомъ поклонѣ!

Послѣ этого онъ мѣрными шагами подходилъ къ хозяину или къ хозяйкѣ дома и, сдѣлавъ виновнику торжества приличное случаю привѣтствіе, снова обращался къ гостямъ, изъ которыхъ однимъ протягивалъ руку, другимъ лишь концы пальцевъ, третьимъ просто кланялся. Точно также и въ разговорѣ: иныхъ онъ называлъ по имени и отечеству, къ другимъ обращался съ словами: милостивый государь, иныхъ же просто сударь или государь мой. Полное же рукопожатіе свое онъ цѣнилъ высоко и удостоивалъ имъ лишь не многихъ избранныхъ. Когда, пріѣхавъ въ деревню, онъ въ первый разъ подошелъ подъ благословеніе къ священнику и тотъ хотѣлъ вмѣсто благословенія пожать ему руку, онъ ее отдернулъ и тутъ же, снова протянувъ ее, сказалъ: я, батюшка, прошу васъ благословить меня въ силу даннаго вамъ на то чрезъ рукоположеніе права; рукопожатіе же есть изъявленіе пріязни; а подобныхъ отношеній между нами еще установиться не могло. Священникъ не забылъ этого преподаннаго ему урока и никогда послѣ того не позволялъ уже себѣ жать ему руку.

Не хуже Семена Алексѣевича знала себѣ цѣну и умѣла заставить всѣхъ уважать себя Анна Гавриловна. Подобно ему, въ пріемахъ, рѣчахъ, въ самомъ взглядѣ ея было что-то внушающее; въ поступи же еще болѣе театрально-величаваго нежели въ поступи самого Семена Алексѣевича. Войдя въ комнату она не кланялась, а лишь поводила кругомъ глазами. Если она не обладала тѣмъ краснорѣчіемъ какимъ при случаѣ любилъ блеснуть Семенъ Алексѣевичъ; за то умѣла такъ тонко подмѣтить въ каждомъ его слабую струпу и такъ мѣтко попадать полу-словомъ, даже намекомъ въ больное или уязвимое мѣстечко что всѣ боялись ея пуще огня и избѣгали всякаго серіознаго съ нею столкновенія. Но и высказывая самыя горькія истины, говорила она всегда тихо и сдержанно какъ будто и въ головѣ у нея не было уколотъ кого словами или намеками своими. «Хотя Анна Гавриловна и тихо говоритъ, да сильно поражаетъ», говаривалъ про нее Брёховъ. Особенно же хорошо умѣла она съ перваго же знакомства узнавать каждому цѣну и давать то ему почувствовать, — что называется всякаго сверчка сажать на свой шестокъ. Не было кажется на свѣтѣ двухъ человѣкъ съ которыми она обходилась или говорила совершенно одинаково; разница была иногда самая ничтожяая, едва замѣтная; но была непремѣнно. Уже на что Авдотья Емельяновна и Ѳедосья Петровна Рожновы были одного поля ягоды, точно отъ одного куска отрѣзаны, и тѣ по голосу ея понимали къ кому изъ нихъ она обращалась, если, разговаривая съ ними, и не поднимала глазъ съ своей работы. Не менѣе замѣчательнымъ обладала она умѣніемъ сдерживать и маскировать себя: никогда нельзя было узнать по ея лицу что было у нея на душѣ или на сердцѣ. Ни разу не видалъ я ее ни смѣющуюся, ни улыбающуюся: было ли то слѣдствіемъ особой неподвижности личныхъ мускуловъ, неправильности ли рефлективнаго процесса; но если существовалъ человѣкъ смѣявшійся постоянно (l’homme qui rit), то она могла быть названа человѣкомъ который никогда не смѣялся. Выраженіе лица ея было постоянно серіозно, сурово, точно она смолоду на кого-нибудь нe на шутку разсердилась, да такъ на всю жизнь и осталась. «Она, когда и любимаго кота своего ласкаетъ, говорилъ тотъ же Брёховъ, такъ смотритъ за него точно удавить его хочетъ».

Семенъ Алексѣевичъ былъ чрезвычайно аккуратенъ и во всемъ любилъ чистоту и порядокъ. Борода его была всегда тщательно выбрита и остатки волосъ съ висковъ и затылка приподняты кверху и зачесаны въ пучокъ или кокъ, что издали придавало головѣ его, особенно сзади, видъ рѣпчатой луковицы. Усовъ онъ не носилъ, какъ потому что не считалъ себя имѣющимъ на то право, такъ и потому что ношеніе усовъ и бороды было въ глазахъ его признакомъ лѣни и нерадѣнія о себѣ. Одѣвался онъ всегда чисто и прилично; халата, этого chez-soi нашихъ помѣщиковъ, онъ терпѣть не могъ; а дома ходилъ онъ постоянно въ пальто съ повязанною на шеѣ бѣлою батистъ-декосовою косынкою.

Поморцевъ, хотя почти безвыѣздно жилъ въ деревнѣ, хозяйствомъ своимъ вовсе не занимался, предоставивъ его въ полное распоряженіе старосты, который впрочемъ для вида приходилъ къ нему съ докладами и даже получалъ отъ него иногда кое-какія приказанія; читалъ онъ также очень мало, такъ что трудно было сказать что онъ день-деньской дѣлалъ. Правда, было у него одно постоянное занятіе, но оно требовало мало времени. Онъ велъ дневникъ или вѣрнѣе ежедневныя замѣтки. Въ нихъ входили метеорологическія, агрономическія, психологическія и другія наблюденія, входили даже такія которыхъ ни подъ какую категорію подвесть было нельзя. Чтобы дать о нихъ понятіе приведемъ двѣ, три выдеракки: «20го мая. У.+10°, П.+17°, В.+12°; вѣтеръ SW; пасмурно. Барометръ падаетъ; піявки опустились на дно банки; страшно сверлитъ мозоль на лѣвой ногѣ, быть ненастью. Прохорычь сѣетъ сегодня ленъ, боюсь какъ бы дождь не помѣшалъ. Приказалъ было разорить въ рощѣ грачиныя гнѣзда: страшно высушили деревья; да и кричатъ невыносимо. Пришла Анна Гавриловна, говоритъ грѣхъ и Прохорычъ говоритъ грѣхъ. Ну а грѣхъ; такъ не надо.

»21го іюля. У.+18°, П.+26°, В.+20°; вѣтра нѣтъ; такъ и паритъ. Барометръ спускается на бурю; піявки лежатъ на днѣ: быть грозѣ, да и рѣдкій годъ Ильинъ день безъ нея обходится. Угодникъ говорятъ грозенъ. Кто тамъ что ни говори, какъ ни объясняй, а стало-быть тутъ что-нибудь да есть такое. Не было бы лишь града; а то рожь еще на корню; съ завтрашняго дня Прохорычъ хотѣлъ было начать жнитво. Такой плетень молодой дьячокъ: сегодня за обѣдней опять растянулся, всю рожу раздалъ. Говоритъ: баба наплевала, не замѣтилъ.

«20го сентября. У.+6°, П.+12°, В.+8°; вѣтеръ NW съ порывами. Барометръ на ясной погодѣ пупомъ стоитъ; по землѣ стелется паутина; пыль по дорогѣ столбомъ несется. Быть продолжительнымъ ведрамъ. Были у Климушиныхъ на именинномъ пирогѣ. Скверное у нихъ обыкновеніе поить пріѣзжую прислугу. Кучеръ Матюшка до того нализался что едва на козлахъ сидѣлъ. Ты, говорю, Матюшка, пьянъ? — Никакъ нѣтъ-съ. — Отчего жъ ты такъ бокомъ на козлахъ сидишь? — Такой, говоритъ, теперь фасонъ вышелъ. Ну и задалъ же я ему по пріѣздѣ домой фасону.»

Въ такомъ духѣ велся дневникъ круглый годъ.

Утромъ, окончивши туалетъ свой и сдѣлавъ нужныя замѣтки въ дневникѣ, Семенъ Алексѣевичъ отправлялся пить чай къ Аннѣ Гавриловнѣ, которая уже ждала его въ угольной комнатѣ за самоваромъ. Проходя чрезъ залъ и гостиную онъ смотрѣлъ хорошо ли подметены и убраны комнаты, и если замѣчалъ на столахъ пыль, писалъ на нихъ пальцемъ: дуракъ, болванъ, соня и проч. и призвавъ мальчика указывалъ ему на написанное. Мальчикъ, стеревъ пыль, долженъ былъ придти къ барину и перечислить ему всѣ стертые имъ лестные для него эпитеты. Дѣлалось это для удостовѣренія дѣйствительно ли вся замѣченная пыль была стерта; если же эпитетовъ этихъ набиралось болѣе полудюжины, дѣло иногда не обходилось и безъ дисциплинарнаго взысканія. Брёховъ увѣрялъ будто Поморцевъ собственно для этого мальчиковъ своихъ и грамотѣ училъ; такъ какъ онъ былъ противникъ распространенія въ народѣ грамотности и всегда ратовалъ противъ учрежденія сельскихъ школъ. Напившись чаю, онъ принимался за чтеніе Московскихъ Вѣдомостей, въ которыхъ съ особымъ любопытствомъ слѣдилъ за распубликованіемъ сенатскихъ указовъ, правительственными распоряженіями и объявленіями о продажѣ съ аукціоннаго торга помѣщичьихъ имѣній за долги Опекунскому Совѣту, подчеркивая особо интересовавшія его мѣста, смотря по степени возбужденнаго ими въ немъ интереса, синимъ или краснымъ карандашомъ. Если же всѣ полученные NoNo вѣдомостей были имъ уже прочитаны, онъ бралъ въ руки Сводъ Законовъ, 9й, 10й и 15й томы котораго онъ зналъ почти наизусть. Поморцевъ получалъ выходившія къ нему приложенія и отмѣчалъ ихъ противъ статей Свода къ которымъ они относились. Чтеніе это было любимымъ его занятіемъ, и не безъ причины: съ одной стороны, онъ имѣлъ природную къ нему, склонность, еще болѣе развившуюся службою въ судѣ; съ другой, онъ дорожилъ упрочившеюся за нимъ въ околоткѣ репутаціею законовѣда, а репутація эта въ свою очередь не мало способствовала поддержанію того почета и уваженія которыми онъ въ немъ пользовался.

Анна Гавриловна была также плохая хозяйка. Она почти постоянно сидѣла въ своей комнатѣ за чулкомъ или какою-нибудь другою работою, или же раскладывала гранъ-пасьянсы, которыхъ знала безчисленное множество; любила же тѣ которые рѣдко сходились. Иногда присоединялся къ ней и Семенъ Алексѣевичъ съ совѣтами своими; самъ же никогда пасьянсовъ не раскладывалъ, находя занятіе это недостойною его тратою времени. Въ хорошіе дни Поморцевы ходили въ садъ, при чемъ прогуливались по аллеямъ его также чинно какъ бы гуляла въ Лѣтнемъ Саду. Отъ времени до времени ѣздили они и провѣдать сосѣдей; но больше сидѣли дома. Такъ коротала она свое время.

Поморцевъ былъ сынъ чиновника, прослужившаго вѣкъ свой въ Казенной Палатѣ и вышедшаго подъ старость въ отставку съ туго набитыми карманами и Владимірскимъ крестомъ за 35лѣтнюю безукоризненную службу, предоставивъ такимъ образомъ сыну своему не только право потомственнаго дворянина, но и матеріальную возможностъ вполнѣ воспользоваться имъ. Онъ учился сначала въ уѣздномъ училищѣ, потомъ въ семинаріи, откуда изъ философіи поступилъ въ гражданскую службу, въ которой можетъ-быть остался бы подобно отцу на всю жизнь свою, еслибы случай не свелъ его съ Анной Гавриловной. Женившись на ней, онъ вскорѣ же выбранъ былъ въ уѣздные судьи и, прослуживши въ этой должности шестигодовой срокъ, вышелъ наконецъ въ отставку и поселился въ имѣніи жены своей, въ селѣ Трескинѣ. Говорили будто, бывши судьею, онъ не могъ похвалиться безукоризненною честностію, — что рыльце было и у него въ пушку; приводили даже въ доказательство тому нѣкоторые факты; но достовѣрно то что онъ сошелъ съ судейскихъ креселъ съ честью, оставивъ по себѣ въ городѣ добрую память. «Мошенникомъ и подлецомъ его назвать нельзя, говорилъ о немъ Брёховъ: если бывало возметь съ кого взятку, то ужь непремѣнно въ его пользу рѣшитъ, хотя бы дѣло было и вовое неправо.» Какъ бы то ни было, но если Поморцевъ и дѣйствительно былъ прежде таковъ, то нельзя было не сознаться что поселившись въ Трескинѣ онъ совершенно измѣнился, и насколько прежде хлопоталъ о стяжаніи благъ матеріальныхъ, т.-е. денегъ, настолько же теперь заботился о стяжаніи благъ нравственныхъ, т.-е. почета и общаго уваженія, чего и вполнѣ достигъ. Поморцевъ былъ центръ около котораго группировались и къ которому волею-неволею тяготѣли сосѣди помѣщики. Нуждался ли кто изъ нихъ въ деньгахъ, онъ охотно ссужалъ ими и не только не бралъ процентовъ, но даже обижался когда ему ихъ предлагали. Обращались ли къ нему за совѣтами, онъ никогда въ нихъ не отказывалъ; если же дѣло было серіозное или подлежало судебному разбирательству, то давалъ сверхъ того и письменное наставленіе какъ вести его, съ выпискою приличныхъ статей изъ Свода Законовъ (тогда еще адвокатовъ въ уѣздныхъ городахъ не было). Правда что общее уваженіе къ Поморцеву сосѣдей выразилось кромѣ оказываемаго ему и женѣ его почета, лишь избраніемъ его въ ктиторы Трескинской церкви; но онъ казалось былъ и этимъ вполнѣ доволенъ и умѣлъ достойнымъ исполненіемъ той ничтожной должности такъ возвысить ее въ лицѣ своемъ что самымъ нагляднымъ образомъ оправдывалъ пословицу что не мѣсто краситъ человѣка. Была у него мечта которую лелѣялъ онъ чуть не съ самаго выхода своего изъ судейства: ему страшно хотѣлось быть выбраннымъ въ уѣздные предводители; но къ крайнему прискорбію его, лицо занимавшее уже въ продолженіи нѣсколькихъ трехлѣтій эту должность пользовалось такимъ же уваженіемъ въ цѣломъ уѣздѣ какимъ онъ пользовался въ околоткѣ своемъ; а потому эта сладкая мечта его должна была оставаться лишь одними ріа decideria.

У Поморцевыхъ дѣтей не было, о чемъ впрочемъ Семенъ Алексѣевичъ и не очень тужилъ. «Съ дѣтьми лишнія забота и хлопоты, говорилъ онъ: пока малы, пріискивай имъ нянекъ, да мамокъ, — крикъ, визгъ, нечистота; а какъ подростутъ, еще и того хуже». Анна Гавриловна, хотя и не раздѣляла образа мыслей своего мужа, но волей-неволей должна была покориться своей горькой судьбѣ и, чтобъ утѣшить себя, сосредоточила всю нѣжность своею материнскаго сердца на большомъ сибирскомъ котѣ, съ которымъ и нянчилась какъ съ ребенкомъ. Котъ этотъ былъ дѣйствительно замѣчательной величины и извѣстенъ былъ всему селу подъ именемъ Василья Васильевича.

Поморцевы были не единственными помѣщиками села Трескина. Большая половина его принадлежала Александру Николаевичу Сущову, очень богатому еще молодому человѣку, жившему постоянно въ Петербургѣ и ни разу еще не давшему себѣ труда посѣтить свое родовое имѣніе. Большой, опустѣлый домъ его стоялъ противъ самой церковной паперти и какъ мертвецъ съ незакрытыми глазами тускло и неподвижно смотрѣлъ сквозь длинный рядъ покосившихся отъ ветхости оковъ, наводя на проходившихъ мимо его какой-то безотчетный страхъ и уныніе.

Немного поодаль отъ Сущовской усадьбы изъ-за деревьевъ окружавшаго ее сада виднѣлись мезонинъ и красная тесовая крыша дома Лядовыхъ. Владѣлецъ его, Петръ Васильевичъ Лядовъ, былъ человѣкъ лѣтъ сорока, высокаго роста, дюжаго, почти атлетическаго сложенія. Коротко остриженные, постоянно взъерошенные волосы и длинные рыжіе, спускавшіеся ниже бороды усы давали ему видъ какой-то лихой рѣшимости и отваги; обрюзглое же лицо и сипло гортанный голосъ свидѣтельствовали о буйно проведенной имъ молодости. Онъ нѣкогда служилъ въ военной службѣ и, вышедъ въ отставку, женился на дочери небогатаго сосѣда помѣщика и поселился въ имѣніи своемъ. Заплативши кое-какіе сдѣланные имъ на службѣ долги, онъ принялся за хозяйство и былъ бы не дурной хозяинъ, еслибы вмѣстѣ съ тѣмъ не былъ страстный псовый охотникъ и не имѣлъ, какъ краснорѣчиво выражался Поморцевъ, пагубной привычки и горе и радости топить въ искрометной влагѣ. Эти два послѣднія качества конечно не могли сблизить двухъ сосѣдей такъ діаметрально другъ другу противоположныхъ въ наклонностяхъ своихъ; но у Лядова были и другія качества, заставлявшія Поморцева забывать о первыхъ. Онъ былъ добрый малый, готовый на всевозможныя услуги, а главное: онъ всегда съ терпѣніемъ плслушивалъ совѣты своего брюзгливаго сосѣда и даже не рѣдко обращался къ нему самъ за ними, что пріятно щекотало его щепетильное самолюбіе. Къ тому же Лядовъ зачастую нуждался въ деньгахъ и Поморцевъ никогда ему въ нихъ не отказывалъ; а это, какъ извѣстно, золотитъ и самыя горькія пилюли. Словомъ, если Поморцевъ и Лядовъ не были друзьями, то была добрые сосѣди и хорошіе знакомые. Жена Лядова была молодая, двадцативосьмилѣтняя бабёнка, рѣзвая, веселая, имѣвшая завидную способность отъ души смѣяться, а при случаѣ отъ души и поплакать, легко краснѣвшая отъ лишне сказаннаго слова и наивностями своими подчасъ также легко заставлявшая краснѣть и другихъ, словомъ, была женщина какихъ въ то время было также много какъ ихъ въ наше время становится мало. Понятно что она ни по лѣтамъ, ни по характеру своему сойтись съ Поморцевой не могла, живая натура ея не могла подчиниться требованіямъ ея чопорнаго этикета; язвительные намеки послѣдней она не рѣдко обращала въ шутку и къ великому ея скандалу на замѣчанія ея и совѣты отвѣчала иногда добродушнымъ, не сдержаннымъ смѣхомъ. Несмотря однако на все это, добрыя отношенія ихъ, благодаря уступчивости Лядовой, поддерживались, чему не мало способствовало и то обстоятельство что у Лядовыхъ было много дѣтей и всѣ они были крестники или крестницы Поморцевой, и та, не имѣя своихъ собственныхъ дѣтей, очень любила ихъ. Одно время она даже хотѣла старшую дочь взять къ себѣ на воспитаніе; но Семенъ Алексѣевичъ рѣшительно этому воспротивился, болѣе въ видахъ соблюденія въ домѣ надлежащей частоты и опрятности.

Наконецъ, въ самомъ концѣ села, почти на выѣздѣ изъ него, стояли еще одинъ возлѣ другаго два небольшихъ, пятиоконныхъ домика; въ одномъ изъ нихъ жила вдова титулярная совѣтница Авдотья Емельянова Рожнова съ пятнадцатидѣтнею дочерью, а въ другомъ золовка ея, пожилая дѣвица Ѳедосья Петровна. Авдотья Емельянова была добрая, простая женщина, но страшная сплетница, или лучше сказать великая охотница какъ собирать всевозможныя новости, такъ и распускать ихъ безъ всякаго злаго умысла и задней мысли. Едва узнавала она что-нибудь новое, какъ всячески старалась, что называется, добиться подноготной; добившись же ея, не могла уснуть спокойно пока не удавалось ей подѣлиться ею со всѣми знакомыми. Это было у нея что-то въ родѣ призванія; точно лежалъ на ней священный долгъ, не исполнитъ котораго она не могла не придя въ разладъ съ совѣстью своею. Съ приходомъ ея всѣ разговоры прекращались и навострились уши въ ожиданіи, даже въ увѣренности услышать отъ нея какую-нибудь животрепещущую новость, и рѣдко ожиданія эти не оправдывались. «А нутка, какую ношу принесла пчелка златая?» спрашивалъ съ пріятною улыбкой, встрѣчая ее, Поморцевъ. Ѳедосья Петровна была такъ себѣ старая дѣва, немножко ханжа, немножко лицемѣрка, какъ и бываютъ большею частію подобныя ей старыя дѣвы, немножко пожалуй и съ придурью, но добрая, не злая, словомъ, личность вполнѣ безцвѣтная, и если мы упоминаемъ о ней, то лишь потому что слова изъ пѣсни не выкинешь. И безъ того ужъ, чтобы не слишкомъ утомить читателя, выкидываемъ мы не мало подробностей о которыхъ можетъ-быть и слѣдовало бы сказать хоть пару словъ. Я говорю о помѣщикахъ жившихъ въ недальнемъ разстояніи отъ села Трескина въ отдѣльныхъ деревенькахъ и хуторахъ своихъ и тѣсно связанныхъ съ Трескинцами, какъ однохарактерностью жизни, такъ и одинаковостію двигавшихъ ею интересовъ. Но вѣдь всѣхъ комаровъ въ лѣсу не передавишь.

II.

Я уже сказалъ что большая половина села Трескина принадлежала Сущову. Онъ получилъ имѣніе это по наслѣдству отъ роднаго дяди своего, умершаго лѣтъ за шесть до начала вашего разказа. Онъ въ немъ еще ни разу не былъ, и Трескинцы знали о немъ лишь по наслышкѣ. Когда умеръ старикъ, всѣ были увѣрены что новый владѣлецъ поспѣшитъ пріѣхать, какъ для отданія послѣдняго долга покойнику, такъ и для приняла доставшагося ему отъ него наслѣдства; но ожиданія эти не сбылись. Онъ ограничился присылкою кое-какихъ, впрочемъ очень богатыхъ, приношеній въ пользу церкви; для принятія же наслѣдства прислалъ повѣреннаго. Черезъ полгода надъ могилою покойнаго поставленъ былъ и великолѣпный памятникъ, который какъ по великолѣпію, такъ и по загадочности своей былъ долго предметомъ толковъ и догадокъ не только въ Трескинѣ, но и во всемъ околоткѣ. На высокомъ, черномъ мраморномъ пьедесталѣ стоялъ насѣченный изъ бѣлаго мрамора молящійся, колѣнопреклоненный ангелъ. На лицевой сторонѣ пьедестала золотыми буквами изображено было имя покойнаго съ означеніемъ года и числа его рожденія и кончины; на боковыхъ же сторонахъ его были надписи: «Боже! отпусти ми; не вѣдахъ бо что творихъ» и «Господи! Не по грѣхамъ моимъ сотвори ми, ниже по беззаконіямъ моимъ воздаждь ми». Эта двѣ боковыя надписи и возбудили нескончаемые толки и догадки. Одни говорила что молодой Сущовъ хотѣлъ выразить ими свое неудовольствіе на покойнаго дядю за то что онъ оставилъ ему лишь одно родовое имѣніе, которое и по закону помимо его никому завѣщать не могъ; деньги же и всю движимость предоставилъ какимъ-то воспитанникамъ и воспитанницамъ; другіе же доказывали что напротивъ того онъ этимъ хотѣлъ выразить смиренномудріе покойнаго. Нашлись и такіе которые въ этихъ надписяхъ видѣли какой-то мистическій смыслъ, въ подтвержденіе чего указывали на изображеніе Адамовой головы на четвертой сторонѣ пьедестала, что, какъ утверждалъ Поморцевъ, есть одна изъ эмблемъ массонства. Какъ на разногласны были всѣ эти толки, но они почему-то привели спорившихъ къ одному и тому же заключенію, что если молодой Сущовъ и не поселится на постоянное житье въ Трескинѣ, то непремѣнно будетъ пріѣзжать проводить въ немъ лѣтніе мѣсяцы, потому что для чего бы ему было въ противномъ случаѣ дѣлать такія богатыя приношенія въ Трескааскую церковь и ставить такой великолѣпный памятникъ на могилу дяди. «Вѣдь извѣстно, говорили они, что всѣ эти богатыя приношенія и памятники дѣлаются людьми изъ тщеславія, т.-е. для самихъ же себя, а не для успокоенія души покойнаго, которая въ нихъ нисколько не нуждается». Поморцевъ по этому случаю привелъ даже нѣсколько строфъ изъ извѣстнаго завѣщанія князя Долгорукаго.

Вѣрно или нѣтъ было остроумное заключеніе Трескинцевъ, но прошло долгихъ четыре года, а оно все еще не оправдывалось. Впрочемъ если и не удалось имъ видѣть Сущова среди себя, то такъ интересовавшая ихъ личность его мало-по-малу переставала быть для нихъ загадочнымъ миѳомъ и, благодаря неусыпнымъ розыскамъ и стараніямъ Авдотьи Емельяновны, съ каждымъ годомъ все болѣе и болѣе выдѣлялась изъ окружавшей его туманности и очерчивалась болѣе опредѣленными штрихами. Такъ узнали они что онъ былъ женатъ на дочери какого-то генерала Нѣмца, что у него было трое дѣтей; узнали даже что старшую дочь звали Зенаидой; но лютеранскаго или православнаго исповѣданія была жена его, что очень интересовало трескинскихъ дамъ, все-таки, узнать никакъ не могли. Узнали между прочимъ и то что Сущовъ былъ человѣкъ общественный и любилъ развлеченіе, что очень всѣхъ обрадовало, подавая надежду что онъ, поселившись въ Трескинѣ или даже пріѣзжая въ него на лѣтніе мѣсяцы, оживить его. Трескинцы потирали себѣ отъ удовольствія руки: «да скоро ли же онъ наконецъ пріѣдетъ?» спрашивали они другъ друга; но на этотъ-то капитальный вопросъ никто и не могъ датъ никакого положительнаго отвѣта.

На пятый годъ наконецъ всѣ обрадованы были неожиданною новостью: въ Трескино присланъ былъ Нѣмецъ-садовникъ съ приказаніемъ возобновить полуразвалившуюся оранжерею, разбить предъ домомъ англійскій садъ и обратить примыкавшую къ нему заглохшую липовую рощу въ удобный для прогулки паркъ. Взялись разумѣется за Нѣмца, даже Анна Гавриловна пригласила его къ себѣ разбить предъ домомъ цвѣтникъ, но ничего путнаго добиться отъ него не могли. Онъ выписанъ былъ изъ Риги отъ Вашера и видѣлся съ Сущовыми проѣздомъ черезъ Петербургъ лишь самое короткое время; въ добавокъ онъ по-русски не говорилъ почти ни слова, а Трескинцы были плохіе филологи. Нѣмецъ оказался дѣйствительно очень искуснымъ садовникомъ и привелъ все въ примѣрный порядокъ; показывалъ любопытнымъ привезенные имъ садовые ножи и ножницы самыхъ причудливыхъ формъ и разные другіе невиданные еще въ Трескинѣ садовые инструменты, растолковывая, какъ могъ, ихъ назначеніе. Все это очень занимало простодушныхъ Трескинцевъ; но прошло лѣто, а Сущовы все не пріѣзжали.

На слѣдующій годъ любопытство Трескинцевъ возбуждено было въ высшей степени очень знаменательнымъ фактомъ и на этотъ разъ пріѣздъ Сущовыхъ казался уже не подверженнымъ никакому сомнѣнію: присланъ былъ архитекторъ для реставрированія дома. Пріѣхавъ въ Трескино, онъ немедленно же принялся за работу. Домъ былъ перестроенъ почти сызнова; отъ стараго остались лишь однѣ стѣны. Осенью же привезена была и мебель, и Авдотья Емельяновна узнала изъ самыхъ вѣрныхъ источниковъ что въ слѣдующемъ году Сущовы пріѣдутъ непремѣнно на лѣтніе мѣсяцы въ деревню. «И какъ могли мы ожидать ихъ раньше, говорила она; вѣдь не въ старомъ же сараѣ имъ было остановиться».

Всѣ согласились съ этимъ вполнѣ справедливымъ замѣчаніемъ.

Зима прошла въ тревожныхъ ожиданіяхъ и наконецъ дѣйствительно въ концѣ Великаго Поста пріѣхалъ въ Трескино какой-то старикъ въ родѣ дворецкаго съ поваромъ и тутъ же двое изъ старыхъ лакеевъ старика Сущова, жившіе уже шесть лѣтъ на покоѣ, взяты была снова въ домъ и одѣты въ ливрейные фраки. Прабывшій изъ Петербурга дворецкій обрилъ, остригъ и выдрессировалъ ихъ какъ слѣдуетъ, при чемъ немалаго труда стоило ему пріучить ихъ къ цѣлесообразному употребленію носоваго платка и растолковать имъ что розданныя имъ бѣлыя, нитяныя перчатки имѣютъ совершенно иное назначеніе. Авдотья Емельяновна была въ полномъ удовольствіи: предсказаніе ея сбывалось, оставалось лишь пріѣхать самимъ Сущовымъ; но прошелъ и Великій Постъ, миновала и Святая недѣля, а ихъ все еще не было. Она взялась за дворецкаго, съ которымъ познакомилась какъ бы случайнымъ образомъ въ церкви (онъ старикъ былъ набожный и на Страстной недѣлѣ не пропускалъ ни одной службы); но оказалось что насколько онъ былъ набоженъ, настолько же угрюмъ и молчаливъ, и все что она могла добиться отъ него новаго сводилось лишь къ тому что Сущовъ, служившій-де тѣхъ поръ въ военной службѣ, незадолго предъ тѣмъ вышелъ въ отставку, что домъ дѣйствительно отдѣланъ и меблированъ на случай его пріѣзда; но пріѣдетъ ли онъ и на сколько времени, ему положительно неизвѣстно. Какъ ни незначительны были эти свѣдѣнія, ихъ было достаточно для Трескинцевъ чтобы построить на нихъ кучу предположеній, изъ которыхъ самымъ вѣроятнымъ казалось то что если Сущовъ вышелъ въ отставку и одновременно отдѣлалъ домъ въ Трескинѣ, то конечно для того чтобы переѣхать въ него на житье. Противъ этого предположенія не возражалъ и Поморцевъ, добавивъ только что если Сущовы пріѣдутъ, то въ самомъ непродолжительномъ времени и ни въ какомъ случаѣ не позже мая. Былъ уже конецъ апрѣля и Трескинцы съ каждымь днемъ приходили все въ болѣе и болѣе лихорадочно возбужденное состояніе.

Въ одинъ вечеръ Поморцевы, напившись чаю, сидѣли по обыкновенію въ угольной комнатѣ: Семенъ Алексѣевичъ докуривалъ трубку, Анна Гавриловна раскладывала пасьянсъ. Она загадала пріѣдутъ ли Сущовы и нарочно выбрала самый трудный изъ извѣстныхъ ей пасьянсовъ, именно тотъ который вышелъ у нея всего два раза съ тѣхъ поръ какъ она стала его раскладывать, и къ крайнему удивленію ея онъ сходился, мѣшалъ лишь валетъ бубенъ. Правда можно было переложить его на даму, но въ такомъ случаѣ закладывалась вся пиковая масть. Анна Гавриловна, приложивъ указательный палецъ правой руки къ губамъ, серіозно призадумалась надъ трудною задачей; задумался надъ ней и подсѣвшій къ столу Семенъ Алексѣевичъ.

— А ты сперва переложи девятку трефъ на десятку, сказалъ онъ вдругъ, какъ бы озарившись внезапно проблеснувшею у него въ головѣ мыслію; — а потомъ....

Но не успѣлъ онъ договорить, какъ въ передней послышался шумъ, смѣшанный съ пискливымъ женскимъ говоромъ.

— Затрещала, сказала, стараясь сохранить свое хладнокровіе Анна Гавриловна, хотя слышанный ею голосъ страшно подстрекалъ ея любопытство. Она узнала въ немъ голосъ Авдотьи Емельяновны и очень хорошо понимала что приходъ ея въ такой неурочный часъ былъ не даромъ. Тѣмъ не менѣе она и предъ мужемъ не хотѣла высказать волновавшаго ее чувства и казалось еще болѣе сосредоточила вниманіе свое на разложенныя предъ нею карты, хотя ясно было какъ день что съ переложеніемъ девятки трефъ пасьянсъ сходился.

— А я къ вамъ съ свѣжею новостью, кричала еще изъ залы Авдотья Емельяновна.

— Съ какою такою? спросила повидимому очень спокойно Анна Гавриловна, не сводя глазъ съ картъ. Рожнова была изъ тѣхъ которыхъ она не удостоивала своимъ рукопожатіемъ, считая ее достаточно осчастливленною уже тѣмъ что отъ времени до времени называла ее по имени и отчеству.

— Да ужь съ такою, продолжала трещать Авдотья Емельяновна, — что на этотъ разъ и сомнѣваться-то ужь кажется нечего.

Анна Гавриловна казалось очень равнодушно поглядѣла на нее; но несмотря на умѣніе маскировать свои чувства, опытный наблюдатель прочелъ бы въ ея глазахъ происходившую внутри ея тревогу. Даже Семенъ Алексѣевичъ отнялъ отъ рта трубку и молча стоялъ въ какомъ-то выжидательномъ положеніи.

— Сейчасъ былъ у меня сущовскій поваръ, поеннаго телка купилъ, говорила Розкнова, присаживаясь на стулъ и съ трудомъ переводя духъ, — того самаго телка котораго я выпаивала къ вазовской свадьбѣ. Думаю себѣ: тамъ еще что за него дадутъ, а онъ сразу три рубля далъ: я и торговаться не стала; лишь двугривенный Аксиньѣ за хлопоты выговорила. Говоритъ господъ къ ужину ждетъ.

— Какъ къ ужину? едва могла выговорить Анна Гавриловна.

Самъ Семенъ Алексѣевичъ отъ удивленія раскрылъ ротъ и чуть не выпустилъ изъ рукъ чубука.

— Говоритъ нарочный прискакалъ изъ города съ извѣстіемъ что они ужъ тамъ. Самъ Сущовъ остался у предводителя обѣдать, а вечеромъ будутъ сюда безпремѣнно; того и гляди что мимо вашихъ оконъ проѣдутъ. И управляющій встрѣчать ихъ укатилъ. Однакожь пора и мнѣ домой, добавила она вставая торопливо.

— Куда же это вы такъ скоро? спросили въ одинъ голосъ Поморцевы.

— Нельзя; я къ вамъ только на минуточку забѣжала новостью подѣлиться. У меня дома очень спѣшное дѣло есть.

Поморцевы очень хорошо понимали что спѣшное дѣло было у нея не дома, а спѣшила она обѣгать съ новостью своею сосѣдей: ей предстояло еще побывать у Лядовыхъ, забѣжать къ попадьѣ, а если успѣетъ, и къ кумѣ дьяконицѣ, — и все то должна она была успѣть сдѣлать до пріѣзда Сущовыхъ, потому что тогда новость ея потеряла бы ужь всякую цѣну, — дорого яичко къ Свѣтлому дню. Уговаривать въ настоящую минуту остаться Рожнову было бы все равно что удерживать того у кого въ глазахъ домъ горитъ. И дѣйствительно, выйдя отъ Поморцевыхъ, она пошла какъ будто къ себѣ домой; но обѣжавъ переулокъ, перемѣнила свой маршрутъ; и они вскорѣ же увидѣли изъ окна вдалекѣ за церковью ея развѣвавшееоя по вѣтру зеленое платье по направленію къ Лядовской усадьбѣ.