Темниковская Юдифь (Салиас) — ДО

ТЕМНИКОВСКАЯ ЮДИѲЬ.

Историческая повѣсть.

(1774 г.).

I.

Уже вечеръ… Теплынь лѣтняя и темь на дворѣ…

Въ крайней избѣ села при лучинѣ, что уныло мерцаетъ, бросая дрожащія тѣни на стѣны, сидятъ семь человѣкъ мужиковъ, все пожилые и старики. Въ образномъ углу, среди нихъ, сидитъ старецъ въ длинномъ кафтанѣ на подобіе рясы и въ шапочкѣ, по виду, не то скуфья, не то ермолка. Около него котомка и посохъ. Баба-молодуха, глухая отъ природы, смотритъ за лучиной, мѣняетъ и поправляетъ…

Мужики слушали, что имъ разсказывалъ старецъ, захожій человѣкъ, но давно знаемый. Онъ утромъ пришелъ, а завтра на зарѣ уйдетъ… Въ пятый разъ приходитъ онъ на село, обходя свой край съ вѣстями. А что онъ ни скажи — слово его свято!

Теперь принесъ старецъ вѣсти не въ примѣръ диковинныя и радостныя. Все сбывается какъ давно ждали. И впрямь, Господь Батюшка взыскалъ православныхъ христіанъ, простой подлый народъ.

Выслушавъ всѣ золотыя рѣчи старца, съ опаской, тихо заговорили мужики и толкуютъ… Лучина мерцаетъ, трещитъ, искрится и озаряетъ бородатыя, сумрачно-радостныя лица.

— Сказываешь, какъ взялъ Казань, такъ на престолъ и сѣлъ. Въ Соборѣ стало, а не въ махонькомъ храмѣ бокомъ.

— Вѣстимо, въ Соборѣ… А нынѣ почитай ужъ и въ Нижнемъ въ Новогородѣ. Чрезъ недѣлю надо быть ему изъ Москвѣ-матушкѣ. И конецъ всему.

— А въ Питеръ не пойдетъ?

— Зачѣмъ ему, дурень, въ Питеръ. Приказъ будетъ разорить его, пожечь и землей засыпать, чтобы отъ окаяннаго мѣста ничего не оставалось людямъ на соблазнъ на одинъ…

— А ее, стало быть, въ монастырь постригутъ?

— Да. Альбо къ нѣмцу отправятъ. Къ себѣ домой. Цесаревичъ Павелъ Петровичъ, когда брали они вмѣстѣ съ батюшкой Казань, за нее просилъ. «Не тронемъ-де ее, а давай въ Нѣмецію отправимъ». Все жъ таки она ему, какъ хошь, мать родная.

— Вѣстимо такъ-то… Вотъ теперь къ примѣру. У меня моя старуха. Злючая… Она мнѣ хоша и мать родная, а все-таки я…

— Полно ты лясы точить… Олухъ!.. А вотъ что… Какъ же быть-то? Нашъ-то баринъ Павелъ Павловичъ вѣдь не озорной, насъ завсегда жалѣлъ. Какъ съ нимъ-то?

— Все то же. Что дѣлать. Указъ такой.

— Всѣхъ значитъ. Каковъ ни будь, а все помѣщикъ. А ихъ всѣхъ изводить указано.

— При ихъ какая же воля? А коли искоренятъ дворянъ, всѣхъ до единаго, ну тогда, понятно, мы крѣпостные хрестьяне — вольные стали.

— Пойдемъ стало ко двору и скажемъ: «Прости молъ, Павелъ Павлычъ. А царь Петръ Ѳедорычъ такъ указалъ». Мы-де тутъ не причемъ. Вотъ что!

— Ты добрый молъ былъ баринъ, да ничего не подѣлаешь. И тебя, и наслѣдниковъ твоихъ — искоренить должны мы. Чтобы и званія помѣщикова не было на Россеи.

— Такъ. Ну, а когда-же сюда-то ждать генерала-то его.

— Теперь въ скорости будетъ. Сказано чрезъ недѣлю батюшка ужъ въ Москвѣ на престолѣ сидѣть сядетъ.

— А какъ это сядетъ — самое этто будетъ время баръ-господъ давить!.. Опоздаешь — тоже нехорошо…

II.

Въ ту же теплую, темную ночь дремучимъ сосновымъ лѣсомъ и сыпучими песками тащился тарантасъ тройкой. Баринъ-помѣщикъ выѣхалъ изъ г. Темникова ранехонько утромъ, чтобы успѣть до сумерекъ проѣхать шестьдесятъ верстъ и быть въ своей усадьбѣ засвѣтло, разумѣется, давъ отдохнуть лошадямъ и покормивъ ихъ на полдорогѣ. Но человѣкъ предполагаетъ, а Богъ располагаетъ. Кучера Игната угораздило какъ-то налетѣть на какой-то пенекъ. Правда, что торчалъ-то онъ на дорогѣ. И переднее колесо ткнулось и разсыпалось. — Правда, оно было старое: его все лѣто собирались замѣнить новымъ. По счастью, приключеніе дорожное потрафилось версты за три до села, гдѣ нужно было кормить лошадей.

Баринъ — Павелъ Павловичъ Приклонскій прошелъ эти три версты пѣшкомъ и выслалъ мужиковъ въ помощь. Пока тарантасъ достигъ села, да пока нашли и приладили къ нему колесо мужицкой телѣги, да пока перековывали пристяжную, которая невѣдомо почему потеряла двѣ подковы, — время прошло, и темная ночь застигла помѣщика на дорогѣ.

Впрочемъ, бѣды большой отъ этого не было. Дома тревожить себя всѣ будутъ напрасно — вотъ только это бѣда, да зато сейчасъ же и поправимся. Павелъ Павловичъ былъ человѣкъ извѣстный на весь уѣздъ своею аккуратностью. Онъ часто ѣздилъ въ городъ, возвращался домой черезъ день и два, всегда во-время, а теперь многочисленная семья могла малость безпокоиться, не захворалъ ли онъ, или не приключилось ли чего. Впрочемъ, если что и могло приключиться, такъ именно подобное, либо что-нибудь съ экипажемъ, либо что-нибудь съ лошадьми.

Теперь до усадьбы оставалось всего верстъ съ десятокъ, только миновать лѣсъ, глубокій логъ, а затѣмъ сейчасъ же крутая гора и налѣво село Высокое — Ивановское то жъ.

Съ самаго выѣзда изъ села, гдѣ кормили лошадей, Игнатъ — старый шестидесятилѣтній крѣпостной кучеръ, ровесникъ барину, ворчалъ и охалъ отъ происшествія, увѣряя, что онъ въ городѣ опять оглядывалъ колесо, и оно показалось ему какъ быть должно, самую малую толику двѣ спицы хлебали.

— Такъ это же, онѣ, почитай, съ прошлаго мая эдакъ-то подавалися, а тутъ вотъ на, поди! Въ дорогѣ! А вся сила — пенекъ.

— Кабы впередъ знать… Эдакъ-то… Все бы… брюзжалъ Игнатъ съ козелъ, не оборачиваясь къ барину и распустивъ вожжи, такъ какъ лошади усердно, но тихо тянули тарантасъ по сыпучимъ пескамъ. — Да. Бѣда. Такова и жисть человѣчья вся. То и дѣло жди чего худого, а хорошаго никогда не жди. Бываетъ и хорошее, да не въ примѣръ рѣже.

Павелъ Павловичъ, сидя въ тарантасѣ, прислушивался къ ворчанью умнаго старика, какъ къ журчанью ручья, слыша, но не разбираяя словъ. Наконецъ, на замѣчаніе Игната, что эдакія дороги, какъ ихнія въ уѣздѣ, пуще всего тяжелы лошадкамъ, что имъ въ этакихъ пескахъ не прожить столько лѣтъ, сколько въ иныхъ другихъ губерніяхъ, — Приклонскій замѣтилъ, что разсужденіе кучера не глупое.

— А вѣдь правда твоя, Игнатъ, будь у насъ дороги вотъ какъ въ Малороссіи что ли, степныя, ровныя, песку никакого, то лошадямъ жить тамъ легче и пожалуй могутъ онѣ жить и дольше. А вотъ что я тебѣ скажу: пройдетъ годъ, я тебя на покой сдамъ, да и лошадей разъѣздныхъ буду держать всего одну пару, чтобы въ таратайкѣ по имѣнію кататься только. Понялъ?

— Какъ же, Павелъ Павловичъ, а въ городъ стало быть ѣздить уже и не будешь? Али пѣшкомъ что-ли?

— Буду! Но видишь ли, царица начала по всей Россіи проводить дороги, а по всѣмъ дорогамъ будетъ заводить лошадей разгонныхъ. И какъ кому нужно куда ѣхать, то ему выдадутъ подорожный билетъ. Онъ и будетъ на этихъ казенныхъ лошадяхъ ѣздить сколько хочешь, хоть за тысячу верстъ.

Игнатъ, слушавшій внимательно, ничего не понялъ.

— Стало быть, царица даромъ будетъ всѣхъ возить? — рѣшилъ онъ.

Приклонскій объяснилъ толковѣе и подробнѣе все, что узналъ въ городѣ. Предполагалось изъ Темникова начать проводить почтовый трактъ въ губернію и заводить лошадей. Изъ Темникова въ Шацкъ точно также вскорѣ должны были провести почтовую дорогу. Первая станція отъ Темникова должна была быть именно въ томъ селѣ, гдѣ всегда кормилъ своихъ лошадей Приклонскій, а другая приходилась около его Высокаго. Подобные тракты уже давно завелись во многихъ пунктахъ Россіи, до до трущобныхъ мѣстъ, подобныхъ тому, въ которомъ родился и жилъ Приклонскій, очередь дошла только теперь.

Обдумавъ все, что слышалъ онъ отъ барина, Игнатъ — старикъ умный — сталъ размышлять, какія диковинныя вещи придумываетъ человѣкъ.

— «Вѣдь выдумалъ же онъ эдакое, чтобы повсюду стояли казенный лошади, и чтобы всякій могъ ѣздить, платя за нихъ и не имѣя своихъ собственныхъ лошадей, проѣзжая хоть тысячу верстъ. Удивительно!»

— Ну, а что, Павелъ Павловичъ, какъ насчетъ злодѣя, что слышно? — выговорилъ, наконецъ, Игнатъ. — Что ты въ городѣ слыхалъ про его?

— Да что! Все то же! Ловятъ его.

— Ловятъ? Да ты мнѣ это почитай около года все эдакъ-то одно сказываешь. Вотъ мѣсяца три тому, чуть не на этомъ самомъ мѣстѣ ты мнѣ говорилъ, что, слышно, словили его. А вотъ, когда ѣхали мы въ Темниковъ, ты мнѣ изволилъ сказывать: «ловятъ-молъ Пугачева, скоро словятъ». И вотъ теперь уже десятый мѣсяцъ пошелъ, все то же сказываешь.

Приклонскій разсмѣялся.

— Что же дѣлать? Я въ этомъ не виноватъ! Онъ ужъ ровнехонько годъ будетъ въ сентябрѣ, что проявился. Весной прошлой, когда я тебѣ сказывалъ, что словили, генералъ Бибиковъ, дѣйствительно, прихлопнулъ было, а говорили — поймалъ и четвертовалъ. А онъ, оказалось, цѣлъ и невредимъ. А генерала-то нѣтъ на свѣтѣ. Невѣдомые лихіе люди уходили.

— Ну, что же? Конецъ-то ему будетъ?

— Вѣстимо, будетъ! Что же, по твоему, такъ ему, что ли, вѣки вѣчные и душегубствовать?

— Такъ-то такъ, Павелъ Павловичъ, да вѣдь вотъ его бы слѣдовало въ три дня словить, да въ острогъ, а онъ вотъ ужъ, выходитъ, годъ цѣлый гуляетъ.

— Авось, теперь словятъ.

— Давай Богъ! А на мой толкъ, этого не будетъ, а хуже будетъ.

— То-есть, что же хуже-то?

— Да, хуже, Павелъ Павловичъ! Вотъ весной ничего не было по нашей округѣ, а теперь уже нехорошее всякое пошло. Въ народѣ не вѣсть какія небылицы ходятъ и до насъ дошли. У насъ на селѣ какой-то солдатъ былъ, самъ хромой, а рѣчи держалъ совсѣмъ непотребныя. Староста собирался: къ тебѣ его вести, да такъ ужъ плюнулъ, велѣлъ только изъ Высокаго по-добру по-здорову убираться.

— Когда же это было?

— Да вотъ съ недѣльку назадъ.

— Что же онъ болталъ?

— Да грѣхъ сказывать! Болталъ, что царица напрасно на престолѣ сидитъ, и что никакого злодѣя нѣтъ. Все это враки. А подлинный царь Петръ Ѳедоровичъ воюетъ и къ Покрову будетъ въ Москву, и самодержавствовать учнетъ.

— Эвося! — махнулъ рукою Приклонскій въ спину Игната. — это вамъ, дуракамъ, въ диковину. Это, Игнатъ, уже цѣлый годъ вездѣ болтаютъ разные проходимцы, а въ городѣ давно уже печатные манифесты получались отъ этого, якобы, Петра Ѳедоровича. Да и не въ одномъ Темниковѣ, а по многимъ городамъ россійскимъ. Слѣдовало бы этого самого солдата выпороть, да, подержавъ въ чуланѣ на хлѣбѣ и водѣ мѣсяцъ, представить въ земскій судъ. Тамъ бы ему еще прибавили.

Въ эту минуту налѣво вдали сверкнулъ огонекъ. Это было крайнее окошко дома. Когда тарантасъ поднялся совсѣмъ на гору, вся усадьба появилась и огни мерцали изъ всѣхъ оконъ сквозь сѣть густыхъ вѣтвей окружающихъ домъ деревьевъ.

Выбравшись въ гору, тройка, прошедшая всю дорогу шагомъ и рысцой, бойко и охотливо пустилась рысью. Лошади почуяли свой теплый уголъ и сами весело подхватили тарантасъ. Колокольчикъ залился звучнѣе…

III.

Кудрявый мальчуганъ лѣтъ трехъ кубаремъ катился по залѣ изъ дѣтской въ гостиную и, влетѣвъ, заявилъ:

— Дѣдуска! дѣдуска! Коекойчикь слысно!

Двѣ женщины: пожилая и молоденькая, работавшія за пяльцами, усмѣхнулись, и молодая — его мать — отвѣтила:

— Спасибо тебѣ, Павликъ! Послѣ ужина получишь пряникъ.

Молодая женщина, отлично разслышавшая колокольчикъ за минуту передъ тѣмъ, сдѣлала видъ, что не знала еще ничего. Анна Павловна Приклонская, старая дѣвица, сестра ея свекра, тотчасъ же взяла Павлика на колѣни и стала цѣловать и хвалить, какой онъ умница, что услыхалъ колокольчикъ и пришелъ доложить о пріѣздѣ дѣдушки.

Колокольчикъ уже звенѣлъ близко за садомъ, и все въ усадьбѣ зашевелилось въ двухъ этажахъ и въ мезонинѣ. Въ одной изъ нижнихъ комнатъ красивый русый человѣкъ, старшій сынъ Приклонскаго, уже женатый, по имени тоже Павелъ, бросилъ свое занятіе: книги и тетради, и вышелъ въ столовую. А тамъ уже были, явясь изъ своихъ комнатъ, два его брата, юноши восемнадцати и шестнадцати лѣтъ. Младшая дочь Приклонскаго быстро спускалась со второго этажа, заслышавъ тотъ же колокольчикъ. А старшая торопила уже въ передней буфетчика доставать фонарь.

Всѣ были рады. Поѣздка въ Темниковъ и возвращеніе, въ особенности — со страннымъ запозданіемъ, было, конечно, событіемъ въ усадьбѣ. Даже въ дѣтской, гдѣ на рукахъ няни хныкалъ второй ребенокъ молодыхъ Приклонскихъ, — дѣвочка Оля, — всего только нѣсколькихъ мѣсяцевъ, и той няня, убаюкивая ее на рукахъ, объясняла:

— Слышишь… Динь-динь! Дѣдушка пріѣхалъ!

Въ маленькой угольной комнатѣ, въ сторонѣ отъ другихъ, въ глубинѣ коридора, сидѣла и что-то шила высокая и полная женщина, годами уже пожилая, а на видъ, благодаря особенной красотѣ, моложавая. Она тоже услыхала колокольчикъ. Когда Приклонскій случайно запаздывалъ и не возвращался изъ города во время, она болѣе другихъ безпокоилась, но Богъ вѣсть почему, такъ какъ изъ всѣхъ обитателей усадьбы она одна была совершенно чужая, никому не родня. Она прежде всѣхъ разслышала или почуяла его возвращеніе и, порывисто вставъ, бросила работу, перекрестилась и тотчасъ же вышла изъ комнаты.

И все живое въ усадьбѣ, съ людьми включительно, высыпало на подъѣздъ. Буфетчикъ Гаврила захватилъ и высоко держалъ въ рукѣ фонарь съ сальною свѣчкой, тускло освѣтившей ворота и дворъ. Впопыхахъ онъ не успѣлъ снять нагаръ, потому что щипцы куда-то завалились или кто-нибудь ихъ опять стащилъ, чтобы свою свѣчку срѣзать.

Колокольчикъ уже звенѣлъ за заборомъ, явственно слышался топотъ лошадиный, и въ ворота такъ бойко влетѣла тройка, что можно было подумать, что всю дорогу вихремъ пронесся помѣщикъ Приклонскій. И представить себѣ нельзя было, что эта тройка шестьдесятъ верстъ тащилась, еле-еле переступая и вытаскивая экипажъ изъ песковъ, Приклонскій вышелъ изъ тарантаса, перецѣловался со всѣми, взялъ на рука любимца-внучка, и всѣ двинулись въ домъ.

Приклонскій подробно разсказалъ событіе, и нѣкоторые члены семьи уже съ удовольствіемъ помышляли о томъ, какъ завтра пойдутъ въ сарай смотрѣть на привезенное, развалившееся колесо. Среди застоя трущебной жизни и это могло почесться развлеченіемъ. Понявши въ чемъ дѣло, трехлѣтній Павлуша тотчасъ же сталъ проситься у дѣдушки тоже пойти завтра поглядѣть «коесо».

Раза три разсказавъ все происшествіе, Приклонскій сталъ разсказывать и о новостяхъ, какія узналъ въ городѣ. Новаго онъ привезъ много. Соборный протопопъ померъ. Городничій назначенъ новый. Мостъ на Елатемской дорогѣ провалился подъ какимъ-то важнымъ проѣзжимъ, и лошадь съ форрейторомъ пролетѣли насквозь въ рѣчку. Въ Шацкѣ, у дома князя Еникѣева, бурей повалило весь заборъ на улицу и чуть не придавило до смерти проходившаго мимо въ ту пору члена приказа общественнаго призрѣнія.

— Ну, а о бунтовщикахъ что слышали? — спросила, наконецъ, Анна Павловна брата.

— О какихъ? О Пугачевѣ, что ли? Ничего! Все то же, матушка-сестрица. И чего это тебѣ на умъ пришло? Точно Игнатъ… Этотъ тоже дорогой меня все о немъ спрашивалъ.

— Что же, батюшка-братецъ. Это поважнѣе и полюбопытнѣе того, что заборъ дьячка задавилъ.

— И совсѣмъ не дьячка, матушка-сестрица, а коллежскаго ассесора Огнева…

— Ну, писца! Это все одно!

— Коллежскій ассесоръ писцомъ быть не можетъ. Еслибъ вы…

— Ну, полноте, полноте! — вступилась молодая женщина въ обыденное пререканіе между свекромъ и его сестрой, которое, не переходя никогда въ ожесточеніе, часто, однако, длилось подолгу, потому что ни Приклонскій, ни Анна Павловна не уступали: всякій хотѣлъ сказать послѣднее слово.

Сидѣвшая въ гостиной красивая женщина, молчавшая до тѣхъ поръ, вступилась за старую дѣвицу.

— Конечно, правду сказываетъ Анна Павловна, вѣсти о бунтовщикахъ должны быть любопытнѣе. Конца не предвидится душегубствамъ.

— Ну, и вы тоже! — отозвала Приклонскій, но улыбаясь добродушно. — Ужъ такъ-то сказать, Татьяна Ивановна, намъ-то что! Душегубствуетъ народъ чуть не за тысячу верстъ отъ, насъ. Мнѣ любопытнѣе иной заборъ, который повалится. Онъ меня пришибить можетъ, коли онъ поблизости. А за тысячу верстъ, хоть потопъ, хоть трусъ будь, такъ все равно.

— Зачѣмъ такъ сказывать, Павелъ Павловичъ. Это грѣхъ! Тамъ такіе же люди и православные, какъ мы, погибаютъ! — отозвалась красивая женщина строго.

— Коли еще годъ будутъ злодѣя ловить, да не поймаютъ, — заявила сварливо Анна Павловна: — такъ онъ и эту тысячу верстъ перемахнетъ, до насъ долѣзетъ и всѣхъ…

— Тьфу! Типунъ вамъ на языкъ, сестрица! — воскликнулъ Приклонскій.

— Да, и вправду, тетушка, что это вы! — : вымолвила молодая женщина. — Охота эдакое пророчествовать…

— Что ты! Что ты! Въ пророчицы меня пожаловала. Я мыслями кинула и къ слову сказываю.

— , Каркаешь, матушка-сестрица — вотъ что!

— А теперь я разомъ, стало быть, изъ пророчицъ въ вороны попала! — воскликнула старая дѣвица.

— Не въ вороны, а все-таки…

— Ну, полноте, полноте! — снова вступилась молодая Приклонская, но на порогѣ появился, съ салфеткой въ рукѣ, Гаврила и заявилъ:

— Пожалуйте къ столу.

Въ освѣщенной столовой, среди бѣлой скатерти, уже дымилось первое блюдо ужина. Приклонскій поднялся и двинулся, а за нимъ, соблюдая старшинство, послѣдовала вереницей и вся многочисленная семья. Красавица пошла послѣдней, ведя за руку мальчугана Павлика.

Около двадцати-пяти лѣтъ назадъ, помѣщикъ Приклонскій жилъ одинъ-одинехонекъ въ своей усадьбѣ Высокое. Домъ былъ тогда маленькій, въ четыре комнаты, а на деревнѣ еще не было храма и числилось только сто двѣнадцать душъ крестьянъ. Приклонскій считался во всей округѣ самымъ дѣльнымъ хозяиномъ и самымъ скромнымъ молодымъ человѣкомъ, а стало быть выгоднымъ женихомъ. Но сосватать его и выдать за него дочь замужъ было дѣломъ для всѣхъ его сосѣдей воистину самымъ мудренымъ, такъ какъ онъ сидьмя сидѣлъ у себя въ усадьбѣ, какъ Илья Муромецъ среди лѣса.

Однако, будучи уже за тридцать лѣтъ, Приклонскій повстрѣчалъ дѣвицу, княжну Гукушеву, маленькую, черненькую, вострую и веселую, съ татарскимъ типомъ лица и, невѣдомо какъ, черезъ двѣ недѣли былъ уже ея нарѣченнымъ. Вьюнъ была княжна! Въ теченіи семи лѣтъ супружеской жизни Приклонскій прижилъ съ женою трехъ сыновей и двухъ дочерей, а затѣмъ потерялъ тотчасъ нѣжно любимую подругу.

Овдовѣвъ, онъ собирался было жениться вновь, ради того уже, чтобы была въ домѣ хозяйка и мать у маленькихъ дѣтей… Года за два до смерти жены, въ домѣ появилась и стала проживать красавица изъ дворянокъ, дѣвица лѣтъ двадцати съ небольшимъ, которую дѣти полюбили какъ родную и къ которой привязались много нѣжнѣе, чѣмъ къ родной теткѣ, пріѣхавшей еще прежде нея изъ Москвы на жительство къ брату. Красавицу эту не мудрено было, живя подъ одной кровлей, полюбить и пожелать себѣ въ жены. Приклонскій подумалъ, погадалъ и рѣшился, а ровно черезъ годъ по смерти жены заговорилъ съ ней о бракѣ… Но красавица Татьяна Ивановна отказалась отъ этой чести и упорно отказывалась цѣлый годъ… Затѣмъ она, полюбивъ страстно Приклонскаго, сдалась… Но вѣнчаться съ нимъ все-таки не захотѣла, считая себя недостойной стать его законною подругою…

И вотъ съ той поры въ теченіе почти восемнадцати лѣтъ, какъ родная, прожила она въ чужой семьѣ, мирно и тихо… Дѣти все подростали, затѣмъ выросли и стали совсѣмъ большіе… Старшій сынъ женился въ свой чередъ и уже имѣлъ двухъ дѣтей… И всѣ считали Татьяну Ивановну — второю матерью, даже старшій, Павелъ — и тотъ помнилъ ее съ четырехъ-лѣтняго возраста распоряжающеюся въ домѣ, гдѣ все пристраиваются комнаты и вверхъ и въ ширь… Теперь всѣ дѣти, отъ этого старшаго сына и старшей дочери Ольги до послѣдняго сына, шестнадцати-лѣтняго юноши, знали, что Татьяна Ивановна «первый другъ» ихъ отца и могла бы давно стать ихъ мачихой, если бы того пожелала.

Молодая невѣстка Приклонскаго, Дарья Васильевна, тоже полюбила «хозяйку» и друга своего свекра и даже снова подняла было вопросъ о законномъ бракѣ ихъ… Но Татьяна. Ивановна отвѣчала и ей тѣмъ же упорнымъ отказомъ:

— Чѣмъ я была для него и для васъ, тѣмъ я по гробъ и останусь, хоть еще восемнадцать лѣтъ проживи я на свѣтѣ.

И на вопросъ молодой Приклонской:

— Да почему?

— Умирать буду — и тогда… не скажу! — отзывалась красавица, кротко улыбаясь.

IV.

Когда всѣ поднялись изъ-за стола и снова прошли изъ залы въ гостиную, то несмотря на поздній часъ и вопреки обычаю, въ усадьбу явился съ села староста Карпычъ и попросилъ буфетчика доложить о себѣ.

— Что ему? — удивился Приклонскій, когда Гаврила доложилъ. — Развѣ случилось что? Поди спроси! — Буфетчикъ пошелъ и вернулся со словами, что особеннаго ничего не случилось, а что Карпычъ все-таки проситъ барина допустить его къ докладу.

— Ну, позови его!

Черезъ минуту въ столовую вошелъ высокій, плотный мужикъ, лѣтъ пятидесяти, и всталъ въ дверяхъ. Приклонскому, уставшему съ дороги, лѣнь было встать и онъ крикнулъ:

— Иди сюда!

Староста двинулся беззвучно и мягко на кончикахъ большущихъ лаптей, осторожно шагая, какъ еслибы боялся раздавить что среди залы. Остановившись снова въ дверяхъ гостиной, онъ низко въ поясъ поклонился господамъ на всѣ три стороны.

— Что тебѣ? — спросилъ Приклонскій.

— Доложить надоть, батюшка! Дѣльце такое до тебя.

— Ночью-то? Бѣда, что ль, какая?!

— Нѣтути. Зачѣмъ? Помилуй Богъ!

— Чего же ночью лѣзешь?

— Да такъ ужъ… Дѣльце такое, баринъ.

— Къ спѣху?

— Не очинно… А все же таки лучше поскорѣючи.

— Ну, говори!

Староста сталъ какъ-то ежиться, оглядывать всѣхъ, началъ было, раскрылъ ротъ, но будто поперхнулся и вытеръ ротъ рукой.

— Дѣльце! — выговорилъ онъ вдругъ.

— Да ну, ну! Слышалъ!

Наступило молчаніе. Карпычъ еще пуще заежился на мѣстѣ и еще пуще озирался на всѣхъ. Не только Приклонскій, но и вся семья удивленно глядѣла на него.

— Что съ тобой? — выговорилъ, наконецъ, Приклонскій.

— Павелъ Павловичъ, позволь тебѣ самому доложить… Дѣльце такое… Несуразно при барыняхъ и при дѣткахъ…

— Вона какъ! Что же? Глазъ-на-глазъ, что ли, хочешь докладывать?

— Точно такъ, Павелъ Павловичъ.

— Скажи на милость. Вонъ, какое дѣльце! Стало на седѣ наболванилъ кто?

— Ихъ, нѣтъ! На селѣ-то бы что, а тако, стало быть…

И Карпычъ началъ что-то путать, набирая слова безъ всякой связи и безъ смысла.

Молодая Приклонская начала улыбаться, а мужъ ея громко разсмѣялся, понявъ, что Карпычъ на-веселѣ.

— Батюшка, сказалъ онъ, — прикажите ему завтра прійти…

— Э-эхъ-ма! — вздохнулъ Приклонскій, понявъ по-своему замѣшательство старосты, котораго зналъ двадцать лѣтъ.

Онъ черезъ силу поднялся съ кресла и двинулся.

— Ну, иди ко мнѣ!

Когда они были уже въ коридорѣ, онъ прибавилъ:

— Небось, пакость какую срамную на деревнѣ кто изъ парней учинилъ?

— О-охъ, нѣтъ! — вздохнулъ Карпычъ и даже рукой съ шапкой махнулъ.

Они вошли въ комнату въ концѣ коридора. Приклонскій сѣлъ, а Карпычъ снова сталъ въ дверяхъ и заговорилъ твердо:

— Ну, вотъ, разсуди ты самъ, Павелъ Павлычъ. Совсѣмъ я ума не приложу, а мое дѣло доложить. Пріѣхалъ ко мнѣ кумъ изъ-подъ города Верхняго Ломова и сказываетъ, что тамъ чудеса въ рѣшетѣ. Баре-господа въ бѣгахъ находятся, а кто не убѣжалъ, съ тѣмъ очень нехорошо происхожденіе вышло.

— Въ бѣгахъ? Что такое? Почему?

— Бѣгутъ всѣ, стало быть. А то ужъ очень негоже трафится имъ.

— Да что?

— Да такое, Павелъ Павлычъ, что языкъ не слухается — сказывать твоей милости…

И Карпычъ началъ сопѣть и мять свою шапку, которую держалъ двумя руками на животѣ.

— Ну! Не ломайся. Знаешь, не люблю!

— Да, стало быть, либо топоромъ зарубятъ, либо повѣсятъ! — рѣзко сказалъ мужикъ.

— Кто? Кого? Олухъ! — удивился Приклонскій.

— Да, стало быть, онъ же… Стало быть, вблизь подошелъ… Ну, стало быть, по нашимъ грѣхамъ, какъ бы сюда не махнулъ.

Приклонскій изумленно смотрѣлъ на старосту и какъ бы не вполнѣ понималъ то, что слышалъ.

— Да говори толкомъ! Чертъ тебя знаетъ, что ты путаешь! Про кого ты сказываешь. Оглашенный!

— Да про онаго… про самаго… про злодѣя.

— Про Пугачева, что ли?

— Ну, стало быть, про него…

— Что ты, бѣлены объѣлся! Пугачевъ за тысячу верстъ бунтуетъ, а ты его сюда…

— Анъ вотъ, выходитъ, Павелъ Павлычъ, — перебилъ барина мужикъ: — и не за тысячу! Вотъ объ эфтомъ-то я тебѣ и доложить пришелъ. Нешто Ломовъ Верхній за тысячу верстъ? А тамо помѣщика Касаткина съ супружницей, и съ дѣтками, и съ ихней съ тетенькой всѣхъ похерили — кого зарубили, кого повѣсили. Управителя замучили изувѣрски. А какъ? И сказывать мнѣ, а тебѣ слушать — не гоже. За то, главное, что онъ завсегда къ бабамъ липнулъ.

Наступило мгновенное молчаніе, а затѣмъ Приклонскій выговорилъ страннымъ голосомъ:

— Ты и взапразду пьянъ, что ли?

— Когда же ты меня, Павелъ Павлычъ, пьянымъ видалъ? — обидчиво, но рѣзко, отозвался староста.

— Что ты?! — вскочилъ Приклонскій. — Такъ спятилъ ты, что ли? Рѣхнулся? Смѣешь мнѣ эдакое врать!

— Уразумѣй! Богъ съ тобою! Бунтъ! Отомкни очи, баринъ!.. — вдругъ заговорилъ Карпычъ какъ-то торжественно.

Приклонскій оторопѣлъ отъ этого старостина голоса, сильнаго, отчаяннаго и взволнованнаго. Онъ снова сѣлъ, а Карпычъ продолжалъ, какъ бы съ укоризною.

— Вотъ и я такъ-то, Павелъ Павлычъ. Сталъ мой кумъ сказывать, а я его, грѣшнымъ дѣломъ, въ сумлѣніе совсѣмъ взялъ: мнится мнѣ тоже, не изъ кабака ли онъ? Такое дѣло, что развѣ пьяному на умъ придетъ. А оно все — точно и истинно. Слушай, отецъ родной!

И, собравшись съ мыслями, Карпычъ сталъ подробно разсказывать все, что узналъ отъ пріѣхавшаго къ нему кума.

Шайки бунтовщиковъ, по его словамъ, уже переполнили ломовскій уѣздъ, и нѣсколько усадебъ уже разрушено, разграблено, а нѣсколько семей помѣщиковъ, которыя не успѣли во-время бѣжать, перебиты и перевѣшаны. Такъ какъ его кумъ считался старостой помѣщичьимъ, строгимъ и взыскательнымъ, то и его собрались свои же мужики топить. Онъ, благодаря хитрости, спасся и бѣжалъ и, побывавъ у своей сестры, которая недалеко по сосѣдству замужемъ, отъ нея поспѣшилъ сюда, предупредить кума, чтобы онъ доложилъ барину.

Все, что разсказалъ Карпычъ о дѣйствіяхъ бунтовщиковъ, было буквально повтореніемъ того, что происходило на Руси уже съ годъ. Но только все происходило чуть не за тысячу верстъ, а теперь вдругъ происходитъ на разстояніи менѣе, чѣмъ за двѣсти верстъ.

Выслушавъ все, Приклонскій перемѣнился въ лицѣ, развелъ руками и выговорилъ, какъ бы себѣ самому:

— Да какъ же это?

— Лѣснымъ пожаромъ, Павелъ Павлычъ, бѣжитъ! — сказалъ Карпычъ.

— Лѣснымъ пожаромъ… — повторилъ Приклонскій совершенно безсознательно, такъ какъ думалъ совсѣмъ о другомъ.

«Повѣрить всему этому, или нѣтъ? Приказать наутро закладывать всѣ экипажи и уѣзжать всѣмъ въ городъ, или нѣтъ?..»

И вдругъ онъ прибавилъ вслухъ:

— Глупство какое! И я тоже уши развѣсилъ. А ну, все это — враки одни, бабьи переплеты?

Карпычъ дернулъ какъ-то плечомъ и молчалъ.

— Да ты самъ-то, какъ думаешь?

Карпычъ вздохнулъ тяжело.

— По видимости, баринъ-батюшка… Эдакаго ждать слѣдовало.

Снова наступило молчаніе.

— Такъ, такъ-таки, ты сказываешь, помѣщика Касаткина со всей семьей убили? — спросилъ, наконецъ, Приклонскій.

— Точно такъ! Да и не ихъ однихъ, а тоже и всѣхъ прочихъ въ уѣздѣ.

И Карпычъ началъ называть имена помѣщиковъ, о которыхъ Приклонскій не разъ слыхалъ. Двухъ изъ нихъ онъ знавалъ, повстрѣчавъ въ Тамбовѣ нѣсколько лѣтъ назадъ.

По мѣрѣ того, что Приклонскій думалъ, онъ все болѣе смущался и какъ-то терялся. Онъ окончательно не зналъ, что при такихъ обстоятельствахъ слѣдуетъ сдѣлать. Первая мысль — ѣхать, то-есть, тоже «быть въ бѣгахъ», показалась ему теперь безсмысленной, срамной, да и какой-то диковинной? А помимо этого предпринять было нечего. Затѣмъ, посидѣвъ и помолчавъ, онъ вымолвилъ вслухъ:

— Чудно какъ-то? Уѣзжать? Да и какъ же въ городѣ вчера никто, какъ есть никто, ничего не зналъ и не говорилъ мнѣ?

— Не дошло еще, баринъ.

— Послушай, Карпычъ. Вѣдь, ей-Богу же, все это враки! Какъ же, недѣлю назадъ сказывали, гдѣ-то подъ Казанью швырялся злодѣй и разбитъ. А тутъ вдругъ въ Ломовѣ очутился. Это не рукой подать!

Карпычъ вздохнулъ опять.

— Лѣснымъ пожаромъ, сказываю, Павелъ Павлычъ!

— Заладилъ, дуракъ, дурацкое слово! — вдругъ разсердился Приклонскій, самъ не понимая, почему.

— Какъ твоей милости будетъ угодно, а я, по усердію моему, утаить эдакое не посмѣлъ. Хоть отъ усадьбы кума сюда и отъ евоныхъ мѣстъ верстъ полтораста съ лишнимъ наберется, да вѣдь что же? Къ нимъ-то оно вѣдь ахнуло же сразу, перекинуло, какъ головню какую. Ну вотъ, стало быть, и сюда перекинетъ. А тамъ — какъ изволишь. Токмо дозволь мнѣ, Павелъ Павлычъ, Ваську Косого и Митрошку, что Улитой звать, обѣхъ для примѣру отодрать, а тамъ въ холодную запереть?

— А они что же?

— Да оба они ужъ очень разговариваютъ. Услыхалъ бы ты ихъ, сейчасъ бы приказалъ лобъ забрить, а не то, чтобы пороть.

Приклонскій насупился и брови сморщилъ.

— Что же. Покажи на нихъ примѣръ. Да вѣдь этимъ ничего не подѣлаешь и разглашателей не уймешь.

— Все лучше, Павелъ Павловичъ. По полсотнѣ вкатить, все болѣ прималкивать станутъ.

— Вѣстимо. Но все же довольно полсотни на обоихъ…

Отпустивъ старосту, Приклонскій позвалъ къ себѣ старшаго сына, который въ дѣла не вмѣшивался, хозяйствомъ вовсе не занимался, а вѣкъ свой сидѣлъ обложенный книжками, и даже самъ что-то сочинялъ.

Молодой Приклонскій отнесся къ дѣлу совершенно иначе. Его мнѣніе было, что какая-нибудь шайка грабителей воспользовалась смутнымъ временемъ и безчинствуетъ около Ломова, а предводитель ея, ради вящаго устрашенія именуетъ себя Пугачевымъ, который по прежнему за тысячу верстъ злодѣйствуетъ. На другой день, по пословицѣ «утро вечера мудренѣе», оба Приклонскіе — отецъ и сынъ, собрали дворню и заговорили громко о томъ, что до сихъ поръ держалось наполовину подъ спудомъ, неизвѣстно по какимъ причинамъ. Затѣмъ они прошли на деревню, гдѣ староста собралъ міръ. И господа разсудили дѣло, разъяснивъ холопамъ, что было нужно, и выслушавъ увѣренія стариковъ.

И дѣло оказалось какъ-то гораздо проще. Мужики любили своихъ господъ: Приклонскій на весь уѣздъ славился добрымъ бариномъ. Если что худое и случилось гдѣ-то за полтораста, двѣсти верстъ, то у нихъ приключиться подобное не можетъ. Явись сюда шайка съ Пугачевымъ ли, или съ какимъ Пугачевскимъ ставленникомъ, все село Высокое — человѣкъ въ триста — встанетъ, какъ одинъ человѣкъ. Топоры да вилы у всѣхъ есть, а по словамъ кума Карпыча — бунтовщики тоже не съ ружьями да пушками воюютъ.

Однимъ словомъ, послѣ полудня Приклонскій уже шутилъ надъ самимъ собой, что наканунѣ струсилъ отъ вѣстей кума Карпыча. Что бы ни говорилъ кумъ этотъ, а какъ-то страннымъ и совсѣмъ неподходящимъ кажетъ, чтобы вдругъ явилось въ ихъ предѣлы Пугачевское войско и стало бы грабить, жечь усадьбу и рубить или вѣшать помѣщиковъ. Какъ-те оно ужъ черезъ-чуръ диковинно. Впрочемъ, если бы нѣчто подобное, дѣйствительно, оказалось верстахъ въ пятидесяти, можно всегда запречь всѣ экипажи, прибавить нѣсколько подводъ, тотчасъ выѣхать и въ два перегона быть въ городѣ Темниковѣ.

За часъ до обѣда, Приклонскій, по своему обычаю, аккуратно соблюдаемому уже много лѣтъ, прошелъ въ комнату Татьяны Ивановны. Онъ приходилъ всегда къ ней «въ гости», какъ обыкновенно и говорилъ входя. На этотъ разъ онъ нашелъ Татьяну Ивановну сидящей у окна съ книгой на колѣняхъ, и она такъ глубоко задумалась, что не замѣтила его появленія. Павелъ Павловичъ подошелъ къ ней, нагнулся и хотѣлъ по обыкновенію поцѣловать ее въ голову, въ гладкій проборъ черныхъ какъ смоль волосъ. Но убѣдясь, что она задумалась до самозабвенія, онъ глянулъ невольно на развернутую книгу и увидѣлъ картинку, изображавшую Юдиѳь, отсѣкающую мечемъ голову спящаго Олоферна. Книга эта была Ветхій Завѣтъ, выписанная имъ когда-то изъ Москвы для дѣтей.

Онъ тронулъ книгу, женщина вздрогнула, очнулась и страшно смутилась, даже вспыхнула.

Послѣднее озадачило Приклонскаго, настолько оно было въ ней необычнымъ явленіемъ.

— Что вы это?.. Закраснѣлась, милая, что маковъ цвѣтъ? — сказалъ онъ тихо и поцѣловалъ ее. — Приклонскій давно положилъ говорить возлюбленной «вы», чтобы не ошибаться въ присутствіи семьи. Только изрѣдка поэтому позволялъ онъ себѣ и «ты», когда они. бывали наединѣ.

— Что вы дѣлаете? Юдиѳью любуетесь, а мыслями не вѣсть гдѣ летаете? Скажи, дорогая, что за притча?

Татьяна Ивановна, все еще румяная отъ смущенія, отвѣтила и солгала.

— Голова тяжела!

— Мое почтенье! А румянецъ во всю щеку? Загорѣлся отъ хвори головной! Зачѣмъ, милая, лукавить стала. Эдакъ и въ скорое свѣтопреставленье увѣруешь. Коли моя Таня, да лгать стала — скоро Антихристу въ міръ прійти.

— Да онъ уже и пришелъ! — странно отозвалась она.

— Пришелъ?.. Таня?!

— Вѣстимо… А злодѣй самозванецъ, губящій неповинныхъ людей.

— Опять про него… что это, право — куда ни поди. Да прахъ же его проклятаго возьми! Надоѣлъ онъ, право.

— Диковинно вы судите. Подумаешь, шутка это..

— Эхъ, Таня… Право не такъ страшенъ чертъ, какъ его малюютъ. Ну его совсѣмъ! Скажи-ка лучше, о чемъ вы такъ задумались. О картинкѣ что-ль?

— Такъ… Нѣтъ… Глядѣла картинку и стала думать совсѣмъ о другомъ… Почему женщинъ на службу вотъ ни на какую не берутъ; ни въ солдаты, ни въ писаря. Даже въ бурмистры баба не попадаетъ. А вѣдь есть и промежъ нашей сестры — разумныя, есть сильныя тѣломъ, есть отважныя. И всѣ то все-таки въ кормилицы, да въ няньки только берутся.