Генерал Махов (Салиас) — ДО

ГЕНЕРАЛЪ МАХОВЪ.

ИСТОРИЧЕСКІЙ РАЗСКАЗЪ.

(1824 г.).

I.

Стояли іюльскія жары надъ Петербургомъ.

На углу улицъ Шестилавочной и Итальянской, въ небольшой, скромно убранной квартирѣ, сидѣли въ гостиной, на диванѣ, маленькая благообразная старушка, а около нея, въ креслѣ — молодой кирасирскій офицеръ съ южнымъ типомъ лица. У старушки, когда-то красивой, бѣлокурой женщины, теперь посѣдѣлой, еще сказывалась въ чертахъ лица прежняя, далеко незаурядная красота. Лицо было къ тому же замѣчательно свѣжее, бѣлое и почти безъ морщинъ. Сѣдые волосы, завитые правильными буклями и укрѣпленные на вискахъ двумя гребешками, своимъ серебристымъ блескомъ, казалось, еще болѣе молодили его.

Молодой человѣкъ былъ, напротивъ, крайне смуглъ, съ черными, какъ смоль, кудрями, горбоносый, съ рѣзко очерченными длинными и густыми бровями и съ большими черными глазами. И даже выраженьемъ лицъ они были совершеннымъ контрастомъ между собой.

Хозяйка и гость бесѣдовали оживленно, и эта бесѣда ихъ длилась уже давно. Старушка. говорила плавно, кротко, казалось, разсуждала толково, но въ сущности чувствовалось, что она женщина крайне ограниченная. Офицеръ сначала горячился и волновался, но затѣмъ стихъ и сталъ грустно озабоченъ. Каждый разъ, что старушка, кончивъ длинную рѣчь, смолкала, наступала долгая пауза. Офицеръ задумывался и затѣмъ, придя въ себя, повторялъ снова все ту же фразу.

— Такъ какъ же, Марѳа Ивановна, стало быть конецъ? Совсѣмъ таки конецъ всѣхъ концовъ?

— Да что же дѣлать-то, голубчикъ мой! отзывалась старушка простодушно, но упрямо, и снова, чуть не буквально, начинала говорить то же самое. Ну, разсудите вы сами, якобы со стороны, якобы мы тутъ — ни я, ни вы, ни причемъ! Судьей станьте, какъ сказывается, третейскимъ, и разсудите! Сонюшка моя — не просто дѣвица изъ себя недурная, а писанная красавица. Всѣмъ это извѣстно, замужъ ей выйти ничуть не мудрено, хотя бы за генерала.

— За какого генерала?! воскликнулъ офицеръ. — Можно тоже и наскочить! Можно выйти замужъ за генерала Махова.

— А кто такой?

— Есть такой, генералъ Маховъ…

— Мы съ нимъ незнакомы.

— И хорошее дѣло, что незнакомы.

— Такъ вотъ я и сказываю, продолжала старушка, — Сонюшкѣ моей замужъ выйти ничуть не мудрено. Жениховъ у насъ уже было семь, вы восьмой. Сейчасъ умереть, не лгу! Это вотъ, такъ-сказать, съ нашей стороны. А теперь съ вашей. Вы — молодой человѣкъ, прекрасной наружности, но поведенія, не скажу легкомысленнаго, а все-таки выражусь — веселомысленнаго. А состоянія никоего… ни ниточки доходной.

— Это послѣднее, Марѳа Ивановна, совершенно вѣрно. Но что вы все повторяете: веселомысленно, да веселомысленный. Что вы знаете обо мнѣ худого?

— Это, мой голубчикъ, Христофоръ Егоровичъ, щекотливое дѣло — мнѣ вамъ сказывать, что я слыхала. Можетъ и лгутъ, а можетъ и правда. Сами вы, конечно, признаться не захотите.

— Хоть что-нибудь скажите?

— Ну, вотъ, вы въ карты любите играть, слышно, большущія деньги выигрываете и проигрываете, а стало-быть, бываетъ, — вертитесь и изворачиваетесь, извините, какъ бѣсъ передъ заутреней. Что же при этомъ супруга ваша будетъ дѣлать? На мытарство попадетъ! Опять слышно, у васъ друзей много, и друзья все такіе же веселые люди, какъ и вы. Меня даже удивляетъ, что вы собрались жениться. Вамъ бы холостымъ оставаться, послушайтесь вы меня старухи.

— Шутите вы, Марѳа Ивановна! воскликнулъ офицеръ, — Я же вамъ сказываю, что люблю Софью Павловну и безъ нея жить не могу! А все, что вы, говорите, слыхали обо мнѣ, все преувеличеніе.

Старушка ничего не отвѣтила, и снова наступило молчаніе.

— Такъ какъ же, Марѳа Ивановна?

— Голубчикъ мой, слыхали вы сказку про бѣлаго бычка? Ну, вотъ то же и съ нами теперь. Я вамъ отвѣтствую, что дѣло это совсѣмъ невозможное. Вотъ вы сказываете, помретъ вашъ дядюшка, получите вы отъ него наслѣдство. Ну, тогда увидимъ.

— Стало быть, Марѳа Ивановна, главная сила въ томъ, что я бѣденъ, а не въ томъ, что про меня дурные слухи ходятъ?

— Да и то, и другое! А все-таки, будь у васъ какое состояніе, не такъ страшно за васъ дѣвицѣ выходить. А правда вы говорили, что до ста тысячъ наберется.

— Да, около того! страннымъ голосомъ проговорилъ офицеръ.

И послѣ новаго долгаго молчанія онъ снова вымолвилъ:

— Ну-съ, послѣдній разъ! Стало быть, отказъ положительный?

Старушка ничего не отвѣтила и только развела руками. Офицеръ вздохнулъ глубоко.

— Ну, хорошо! А когда приду къ вамъ и скажу, что наслѣдство получилъ, вы согласны будете?

— Тогда увидимъ.

— Нѣтъ, Марѳа Ивановна, эдакъ нельзя! вскрикнулъ онъ, — прямо отвѣчайте! Когда я представлю вамъ дядюшкинъ капиталъ — получу ли я согласіе ваше?

Вмѣсто отвѣта, старушка, подумавъ, отозвалась вопросомъ:

— Около ста тысячъ, сказываете вы?

— Около ста… Ну, семьдесятъ, восемьдесятъ! Все его имущество — капиталъ. И весь пойдетъ мнѣ.

— Ну, что-жъ?.. Тогда, пожалуй!

— Даете слово?

— Да что же дѣлать, надо дать.

— Ну, по рукамъ, Марѳа Ивановна!

Онъ протянулъ руку старушкѣ, она собиралась сдѣлать то же самое, но въ это время кирасиръ вымолвилъ:

— Черезъ нѣсколько дней, черезъ недѣлю что-ль, привезу деньги и вы — смотрите-на попятный дворъ и не думайте.

Старушка приняла назадъ свою протянутую уже руку и съ удивленіемъ глянула на офицера.

— Какъ же, то-есть, голубчикъ?

— Да такъ-съ.

— Да что же дядюшка-то? При смерти?

Кирасиръ откашлянулся, какъ еслибы поперхнулся вдругъ и выговорилъ:

— Плохъ! Очень даже плохъ! Думаю такъ, что черезъ недѣлю непремѣнно на томъ свѣтѣ будетъ. Что-жъ, всѣ подъ Богомъ ходимъ. Онъ, можетъ быть, даже завтра скончается.

— Та — акъ… протянула старушка задумчиво и затѣмъ, когда она снова подала ему руку, офицеръ осторожно и тихо, но все-таки стукнулъ рукой по ея рукѣ, прибавивъ:

— Ударили по рукамъ. Стало быть держать свое слово крѣпко! улыбнулся онъ какъ-то кисло, чрезъ силу и, поцѣловавъ руку старушки, простился и вышелъ изъ квартиры на улицу.

Но едва только прошелъ онъ нѣсколько шаговъ, угрюмо глядя себѣ подъ ноги, кто-то сталъ предъ нимъ, мѣшая пройти. Не поднимая глазъ съ мостовой, онъ взялъ вправо, чтобы разойтись, но чуть не натолкнулся совсѣмъ на даму, взявшую тоже вправо… Онъ собрался взять быстро влѣво, но сдержанный смѣхъ заставилъ его поднять голову.

— Охъ, Господи! вымолвилъ онъ тихо… Вы?!

— Что съ вами? Отчего вы такой! весело разсмѣялась встрѣчная дама.

Онъ молчалъ и тоскливо смотрѣлъ на нее.

Это была сама Соня, его возлюбленная. Красивая и стройная дѣвушка была портретомъ своей матери, какой та была въ молодости, то-есть свѣтловолосая, голубоглазая, съ правильнымъ и мягко очерченнымъ оваломъ лица. Нѣжная бѣлизна лица и легкій розовый румянецъ прибавляли еще болѣе женственной прелести ясному и кроткому выраженію большихъ голубыхъ глазъ.

— Что съ вами, Христофоръ Егоровичъ? Вы отъ насъ.

— Да. Отъ васъ и опять съ арбузомъ.

— Что? съ удивленьемъ спросила она, но вдругъ, будто вспомнивъ, прибавила укоризненно. Опять? Какъ не стыдно. Зачѣмъ? Я же васъ просила потерпѣть… Матушка никогда не согласится. Вотъ получу мѣсто съ квартирой и тогда я сама себѣ госпожа; хватитъ жалованья на насъ обоихъ.

— Надѣюсь, что такого никогда не будетъ, чтобы я жилъ на средства жены. Но вотъ что, Соня… Я не вѣрю въ ваше мѣсто. Никогда вы его не получите. Да и не нужно оно. Совсѣмъ не нужно. Ну, а я ждать больше не могу и рѣшился… Я рѣшился разбогатѣть. Марѳа Ивановна, наконецъ, дала согласіе, съ условіемъ, чтобы у меня былъ капиталъ. Ну, онъ и будетъ. И скоро… Или же вы меня не увидите никогда.

— Капиталъ? Откуда?.. Отъ дядюшки?

— Да, хотя бы и отъ него.

— Вѣрно ли это? Я матушкѣ не говорила, конечно, но сама не вѣрю въ это ваше наслѣдство.

— Соня… Дядюшка мой… Ну, да что объ этомъ… За то у меня есть другъ, который мнѣ поможетъ… Только надо рѣшиться.

— Я давно объ этомъ слышу… Если что хорошее, то рѣшайтесь, чѣмъ все повторять.

Молодая дѣвушка двинулась. Офицеръ послѣдовалъ за ней, чтобы проводить ее до дому.

— Мѣсто я получу даже можетъ быть скоро, заговорила она.

— Повторяю вамъ, Соня. Не нужно оно. Я не могу жить въ Петербургѣ. Теперь, менѣе чѣмъ когда-либо. Женившись на васъ — я желаю тотчасъ увезти васъ далеко отсюда.

— Знаю… Но я думала, что вы раздумаете… и согласитесь…

— Никогда. Это невозможно…

Дѣвушка не отвѣтила, понурилась, и они молча дошли до дому и простились почти грустно.

II.

Кирасирскій офицеръ, по фамиліи Чивеничи, былъ происхожденіемъ Грекъ, сынъ купца съ острова Крита. Пріѣхавъ съ отцомъ еще ребенкомъ въ Одессу, по торговымъ дѣламъ, онъ вдругъ очутился одинъ, чуть не на улицѣ, такъ какъ купецъ скоропостижно умеръ. Мальчикъ былъ взятъ на воспитаніе мелкимъ дворяниномъ и по достиженіи совершеннолѣтія сталъ россійскимъ подданнымъ. Затѣмъ Богъ вѣсть какимъ образомъ, при помощи и на средства одной очень богатой старой дѣвицы, онъ сумѣлъ перебраться въ Петербургъ и поступилъ въ гвардію. Здѣсь онъ зажилъ сначала очень широко на деньги этой благодѣтельницы, а затѣмъ разсорившись съ ней сталъ существовать, изворачиваясь на всѣ лады, чтобы добывать средства къ жизни. Главнымъ источникомъ доходовъ служила покупка и продажа верховыхъ лошадей. Будучи отличнымъ наѣздникомъ, онъ покупалъ на заводахъ молодыхъ, красивыхъ коней, объѣзжалъ ихъ при помощи двухъ берейторовъ-вахмистровъ и дорого продавалъ «парадеровъ» товарищамъ по гвардіи. Въ этомъ отношеніи Грекъ-кирасиръ пользовался даже извѣстностью. Всѣ лошади, купленныя у него, были чистокровныя, безъ пороковъ и отлично выѣзжанными. Въ гвардіи уже начинали хвастаться парадерами выѣздки Чивеничи.

Второй источникъ дохода были карты, конечно, азартная игра, процвѣтавшая въ Петербургѣ. Если бы офицеръ могъ послѣ иного крупнаго выигрыша откладывать хотя бы половину, то былъ бы теперь человѣкомъ со средствами, но бѣда была въ томъ, что нынѣшній выигрышъ становится завтрашнимъ проигрышемъ. И спасибо еще, что въ концѣ концовъ ни разу не случилось ему проиграться въ пухъ: хватало силы воли останавливаться во время. Чивеничи слѣдовалъ правилу — проигрывать только чужія, а не свои.

Такимъ образомъ молодой человѣкъ существовалъ въ Петербургѣ уже лѣтъ семь и все обстояло благополучно, но на грѣхъ случилось ему на какомъ-то гуляньѣ въ Лѣтнемъ Саду встрѣтить двухъ прогуливающихся дамъ: старушку и молодую дѣвушку.

Дѣвушка сразу плѣнила кирасира настолько, что онъ долго тщетно боролся со своей страстью, и, наконецъ, уступилъ. Онъ никогда не собирался прежде жениться, обзывалъ всѣхъ женящихся дураками, и былъ глубоко убѣжденъ, что всю жизнь останется холостымъ. И дѣйствительно, изъ всѣхъ дѣвушекъ, которыхъ встрѣчалъ онъ въ Петербургѣ, ни одна никогда не прельстила его настолько, чтобы онъ могъ начать думать о женитьбѣ.

— Ни красотой, ни умомъ меня не возьмешь! говорилъ онъ товарищамъ. Да и что же? Красота недолговѣчна, бываетъ, ея на пять лѣтъ не хватаетъ. Выйдетъ дѣвица замужъ красавицей, а смотришь черезъ пятокъ лѣтъ пугало ходитъ. А ума мнѣ не занимать стать, не нужно, свой есть. Вотъ на большущихъ деньгахъ я женился бы, да гдѣ ихъ искать? За меня — греческаго россіянина безъ роду и племени, богачка не пойдетъ, а коли и пойдетъ какая, то, стало быть, уже не пріемлемая будетъ, по пословицѣ «на тебѣ, Боже, что никому негоже! На, тебѣ, кирасирище, никому ненужное страшилище!»

Послѣ встрѣчи и знакомства со старушкой — вдовой сенатскаго чиновника, Марѳой Ивановной Вишняковой, Чивеничи забылъ и думать обо всемъ, что прежде проповѣдывалъ товарищамъ. Свѣтловолосая, голубоокая красавица Соня быстро, сразу и окончательно, свела его съ ума. Онъ даже и не воображалъ никогда, что въ немъ таилась и молчала способность влюбиться до такой степени.

Разумѣется, кирасирскій офицеръ былъ радушно и любезно принятъ старушкой-вдовой.

У Вишняковыхъ было мало знакомыхъ, да и то только семейства прежнихъ сослуживцевъ покойнаго сенатскаго чиновника. Гвардейскій офицеръ былъ рѣдкимъ гостемъ въ этой средѣ. Молодая дѣвушка, которой было всего восемнадцать лѣтъ, тотчасъ же отвѣчала взаимностью. Грекъ, какъ прямой контрастъ ея полу-германской натуры, долженъ былъ ей понравиться.

Видя, куда идетъ дѣло, Марѳа Ивановна начала собирать свѣдѣнія о молодомъ кирасирскомъ офицерѣ, и свѣдѣнія эти ей были не по душѣ. Жизнь, которую велъ Чивеничи, могла испугать всякую мать.

«Еще будь у него какое недвижимое имущество, думала вдова, — тогда куда ни шло. А какъ же жить лошадьми, да картежничествомъ? "

Когда кирасиръ рѣшился, наконецъ, посвататься, то получилъ отъ вдовы формальный отказъ, послѣ котораго продолжалъ, однако, бывать и посватался еще второй разъ по истеченіи трехъ мѣсяцевъ и конечно снова получилъ отказъ. Тогда онъ сталъ собираться увезти возлюбленную и дѣвушка сначала соглашалась было, но затѣмъ передумала. Она испугалась послѣдствій, ясно увидѣла, что она такимъ поступкомъ можетъ убить обожаемую мать, и отказалась наотрѣзъ.

Теперь Чивеничи снова явился во вдовѣ съ тѣмъ же предложеніемъ и получилъ тотъ же отвѣтъ въ третій разъ. Этого и слѣдовало, конечно, ожидать. Права была молодая дѣвушка, прося перестать зря упорствовать, а лучше обождать перемѣны въ обстоятельствахъ.

Проводивъ возлюбленную до ея квартиры, Чивеничи снова медленно двинулся пѣшкомъ къ Литейной и Невскому и шелъ озабоченно, задумчиво, не замѣчая никого.

Онъ рѣшалъ мудреный вопросъ: что предпринять? У него было три плана достигнуть цѣли — сдѣлаться мужемъ Сони.

Едва подвигаясь, онъ только черезъ часъ былъ около Адмиралтейства и здѣсь, будто обдумавъ все, онъ наконецъ вздохнулъ тяжело и вымолвилъ вслухъ, такъ какъ кругомъ него не было ни души прохожихъ:

— Да, только генералъ Маховъ!.. Другого ничего нѣтъ!

И рѣшивъ окончательно важное дѣло, офицеръ кликнулъ извозчика, сѣлъ и приказалъ ѣхать на Дворцовую набережную. Черезъ нѣсколько минутъ онъ уже остановился передъ большимъ домомъ и вошелъ во дворъ. Разыскавъ дворника, онъ обратился къ нему съ вопросомъ:

— Вѣдь вашъ домъ отдается внаймы?

— Точно такъ-съ! отвѣтилъ плотный круглолицый мужикъ съ большою рыжеватою бородой. — Какъ-же-съ, ужъ вотъ больше полугода, почитай, стоимъ мы пустые. Дорожится хозяинъ.

— А за сколько?

— Три тысячи. Прежде просили и съ половиной.

— Посмотрѣть можно?

— Сдѣлайте милость!

И дворникъ, повидимому, обрадовался, что, несмотря на такой кушъ, явился господинъ офицеръ, который, все-таки, желаетъ смотрѣть домъ. Онъ побѣжалъ, исчезъ въ домѣ, а затѣмъ отворилъ парадный подъѣздъ.

Черезъ нѣсколько минутъ кирасиръ и дворникъ уже обходили анфиладу комнатъ большого и красиваго дома въ два этажа съ массой парадныхъ гостиныхъ, съ огромною танцовальною залой и съ хорами для музыкантовъ.

Пройдя по всѣмъ комнатамъ, офицеръ пожелалъ выйти съ противоположной стороны, чтобы равно видѣть задній выходъ на дворъ и помѣщеніе для людей. Осмотрѣвъ все, онъ опросилъ, въ Петербургѣ ли хозяинъ дома, и узналъ, что домовладѣльца генерала Брискорна нѣтъ въ городѣ, но завѣдуетъ домомъ по довѣренности его управляющій.

Взявъ адресъ управителя, Чивеничи тотчасъ же отправился и около Николы Морского розыскалъ чиновника — коллежскаго регистратора Егорова — и объяснилъ, что желаетъ нанять домъ. Егоровъ былъ очень доволенъ, такъ какъ въ случаѣ найма ему перепадалъ извѣстный процентъ отъ домовладѣльца.

— Только вотъ что, господинъ Егоровъ, я нанимаю домъ для его превосходительства генерала Махова, къ коему поступилъ на-дняхъ частнымъ образомъ какъ бы адъютантомъ. Генералъ — человѣкъ, какихъ вы и не видывали. Просто страсть! А главное, что ни дѣлаетъ, все поскорѣй, да поскорѣй. Ему, какъ шалые или угорѣлые, всѣ служатъ. Сегодня я доложу, что квартиру ему нашелъ, завтра же поутру онъ пріѣдетъ ее смотрѣть. Затѣмъ, всякія формальности мы исполнимъ послѣ, такъ какъ генералъ, по своей привычкѣ спѣшить, переѣдетъ тотчасъ же. Послѣ завтра, поди, уже будетъ и въ домѣ.

— Не успѣете устроиться! замѣтилъ Егоровъ.

— Какъ устроиться! То-то, я вижу, вы его не знаете! Генералъ прикажетъ походную постель привезти, два стула, да столъ, да этакъ и помѣстится. А ужъ потомъ и начнутъ возить всякую всячину. Да и обстановка его далече — въ Новгородѣ. Онъ вновь назначенъ въ столицу командиромъ корпуса.

Егоровъ согласился, конечно, на все, но однако Чивеничи снова подтвердилъ ему, что на другой день привезетъ генерала, а затѣмъ на слѣдующій день генералъ пришлетъ кое-что, меблируетъ какъ-нибудь двѣ комнаты и переѣдетъ совсѣмъ.

— Это ваше дѣло-съ, какъ вамъ угодно! отозвался Егоровъ.

— А задатокъ получите отъ генерала, конечно, тотчасъ, прибавилъ Чивеничи, прощаясь.

III.

На третій день утромъ у подъѣзда вновь нанятаго дома, остановилась карета четверней цугомъ и съ форрейторомъ. Изъ нея вышелъ генералъ, а за нимъ кирасиръ. Управляющій, предупрежденный, уже ждалъ и вышелъ на подъѣздъ, навстрѣчу.

Генералъ былъ невысокаго роста, но чрезвычайно плечистый, немножко пузатый, съ черными, какъ смоль, волосами, гладко приглаженными, съ черными баками, которыя двумя крючками завивались на щекахъ. Волосы эти какъ-то не шли къ его свѣтло-сѣрымъ глазамъ, свѣтлымъ бровямъ и бѣловатому, а не смуглому лицу. Генералъ вышелъ изъ кареты поддерживаемый двумя лакеями, соскочившими съ запятокъ. По однѣмъ ливреямъ лакеевъ видно было, что генералъ, помимо своего чина, человѣкъ важный и богатый.

Управляющій, снявъ картузъ, приблизился.

— Имѣю честь представиться, выговорилъ онъ почтительно, — управитель сего дома — коллежскій регистраторъ Аѳанасій Ивановичъ Егоровъ.

— Прекрасно! отозвался густымъ басомъ генералъ. — Но Аѳанасія Ивановича совершенно не нужно тутъ.

— По долгу своему присутствовать считалъ обязанностью…

— Понятно, долгъ вашъ. Но я говорю: Аѳанасію Ивановичу тутъ дѣлать нечего. Какое мнѣ дѣло, что вы — Аѳанасій Ивановичъ? Будьте вы хоть Сидоръ Егоровичъ или Бова Еруслановичъ, или хоть бы даже Оболдуй Отдуваловичъ — мнѣ какое дѣло! Это, господинъ Сидоровъ, невѣжливо! Поняли! Рекомендуйтесь просто: коллежскій регистраторъ Сидоровъ. Разуме?!

— Егоровъ, ваше превосходительство! замѣтилъ Чивеничи, нѣсколько склоняясь и старательно вѣжливо.

— Что?! отозвался генералъ, глянувъ на кирасира черезъ плечо и сдвинувъ брови.

— Ваше превосходительство изволите ихъ называть — Сидоровымъ, а они собственно называются — Егоровымъ…

— Это все равно! отозвался генералъ. — А вамъ стыдно! Вамъ приличествуетъ знать, какъ изъясняться. Съ какой же это стати этотъ Егоровъ для меня «они»? Про нашего брата — генерала, пожалуй, можно сказывать «они», а про коллежскаго регистратора подобное не полагается.

— Виноватъ, ваше превосходительство! выговорилъ Чивеничи.

— Ну, вы… Сидоровъ… Или какъ тамъ… Ну, вы… «они»… Идите «они» впередъ и показывайте!

Генералъ шагнулъ, а Егоровъ и безъ того человѣкъ скромный и вѣжливый, почуявъ съ кѣмъ имѣетъ дѣло, уже пошелъ какъ-то въ припрыжку. Обходя весь домъ, генералъ осматривалъ все, какъ бы съ птичьяго полета. Съ начала Егоровъ хотѣлъ услужить, подробно показывая всякіе углы и закоулки, но уже два раза получилъ такой окрикъ отъ генерала, что совсѣмъ запутался и не зналъ, что дѣлать: молчать или разговаривать, показывать и объяснять, или ничего не дѣлать. Онъ даже не зналъ, отвѣчать ли на вопросы генерала, потому что на одинъ изъ нихъ онъ отвѣтилъ и получилъ окрикъ. Въ одной изъ горницъ генералъ остановился и спросилъ, удивляясь:

— Что это за окно?

Егоровъ отвѣтилъ:

— Итальянское, ваше превосходительство.

— Почему итальянское? окрысился генералъ сразу.

— Такъ называютъ…

— Кто называетъ?

— Такъ сказываютъ, ваше превосходительство.

— Кто сказываетъ?!

— Да такъ… я всегда слыхалъ-съ…

— Такъ стало-быть вы что ни услышите, то повторяете. Какую глупость кто ни сморозитъ, а ты, любезнѣйшій, сейчасъ тоже за нимъ? Почему это окно — итальянское? Почему оно не турецкое, не персидское?

— Не могу знать, ваше превосходительство…

— Не мо-гу зна-ать? протянулъ генералъ. — А-а?! Я, сударь мой, въ войскахъ, коими командую, всѣхъ «немогузнаекъ» розгами порю. По первому разу — двадцать пять, по второму — пятьдесятъ, по третьему — сто. Такъ у меня во всемъ корпусѣ, сударь ты мой, нѣтъ теперь ни одного «немогузнайки»!

Послѣ бесѣды объ итальянскомъ окнѣ, Егоровъ предпочелъ уже ничего не объяснять, а на вопросы генерала вѣжливо мычать и отвѣчать только по второму разу.

Обойдя домъ, генералъ заявилъ:

— Помѣщеніе мало. Гдѣ же мнѣ тутъ? Да и какой же я балъ дамъ въ эдакой залѣ. У меня по шестисотъ паръ танцуетъ, а развѣ въ эдакой залѣ это возможно? Тутъ двѣсти паръ еле умѣстятся. Въ эдакомъ домѣ не знаешь, какъ и Государя Императора примешь. Срамъ! Другого не нашли? обернулся онъ къ офицеру.

— Никакъ нѣтъ, ваше превосходительство! отозвался тотъ.

— Такъ-таки и нѣтъ другого въ Петербургѣ?

— Какъ передъ Богомъ клянусь, ваше превосходительство! Всю столицу двѣ недѣли объѣзжалъ, все что есть, все много хуже этого.

— Ну, нечего дѣлать! Дайте этому «итальянскому окну» задатокъ! Ну, двѣсти, что ли, рублей дайте ему!

— Слушаюсь!

— А я завтра изъ гостиницы переѣду по походному: кровать, да столъ со стуломъ, остальное все послѣ, всякая ненужная дребедень. А тамъ какъ-нибудь чрезъ недѣлю вы ступайте вотъ къ Оболдую Отдуваловичу и съ нимъ условіе правильное напишите. Деньги всѣ за годъ впередъ уплатите! Заразъ съ плечъ долой.

— Слушаю-съ! отозвался Чивеничи и, обернувшись къ Егорову, онъ прибавилъ, — я сегодня ввечеру заѣду къ вамъ, привезу задатокъ, а вы будьте такъ добры, приготовьте росписку.

— Не извольте безпокоиться нарочито… Время терпитъ, сказалъ Егоровъ, потому что…

— Какую росписку? перебилъ генералъ. — Это, что за глупости? Никакой росписки не нужно! Что же онъ, откажется что ли отъ полученія денегъ? Такъ я тогда… это итальянское окошко въ Сибирь махну. По моей, по фамиліи! Ты мою фамилію слыхалъ? обернулся онъ къ чиновнику.

— Вотъ они изволили сказывать! показалъ Егоровъ на офицера.

— Ну?..

— Они вотъ изволили сказывать?

— Слышалъ я… Ну?!

Егоровъ развелъ руками, не зная, что отвѣчать.

— Ну!.. еще громче и уже гнѣвно крикнулъ генералъ.

И затѣмъ наступило гробовое молчаніе. Только Егоровъ нарушалъ его сильнымъ сопѣньемъ.

— Да ты даже, братецъ мой, и не окно, а чучело итальянское! Что онъ сказываетъ? «Они изволили сказывать»? Да, что, что-о они изволили сказывать? Ну?! Отомкни уста!

Но Егоровъ такъ растерялся и запутался, что устъ не отмыкалъ и даже уже не помнилъ о чемъ шла рѣчь.

— Какъ моя фамилія?! прогремѣлъ вдругъ голосъ генерала на весь огромный домъ. И по всѣмъ пустымъ комнатамъ зычно откликнулось: илія, илія.

И послѣ такого гулкаго отклика всего дома, еще тише и смиреннѣе показался голосъ Егорова, произнесшаго:

— Его превосходительство генералъ Маховъ!

— Слава Создателю! Разрѣшился! Ну, такъ вотъ, любезнѣйшій, я поступаю по моей фамиліи! Коли махну, такъ оно бываетъ, какъ въ сказкѣ сказывается. Какой-то тамъ витязь однимъ рукавомъ махнетъ — городъ изъ земли выростаетъ, другимъ рукавомъ махнетъ — цѣлаго королевства нѣтъ, сгинуло. Такъ и я! Коли что, то я…

Генералъ приблизился къ чиновнику, поднялъ руку и, грозясь большущимъ пальцемъ съ перстнемъ подъ самымъ его носомъ, шепотомъ, какъ бы по секрету, протянулъ:

— Коли, что, то того… Во снѣ не видано и въ-явѣ не слыхано! Понялъ? Разуме?

— Понялъ-съ, ваше превосходительство! отвѣчалъ Егоровъ, тоже шепотомъ, какъ бы тоже принявъ это заявленіе за государственную тайну.

Наконецъ, генералъ снова спустился на подъѣздъ и сталъ садиться въ экипажъ. Два лакея бросились къ каретѣ. Одинъ отворилъ дверцу, другой ловко раствырнулъ складную лѣстницу. Затѣмъ оба лакея взяли генерала подъ руки и повели къ каретѣ, а Егоровъ, уже прійдя въ себя, хотѣлъ свободно вздохнуть, сбывши съ рукъ будущаго квартиранта. Но въ эту минуту одинъ изъ двухъ лакеевъ, державшій генерала обѣими руками подъ локоть, слегка споткнулся на шагу. Генералъ остановился, высвободилъ свои локти у обоихъ и обернулся къ офицеру, шедшему сзади.

— Г. поручикъ, сдайте мнѣ этого спотыкливаго осла на съѣзжую подъ росписку. Прикажите дать при себѣ пятьдесятъ розогъ и явитесь доложить, какъ исполнено мое приказаніе.

— Слушаю-съ, ваше превосходительство! быстро подскочивъ, отозвался Чивеничи.

Генералъ сѣлъ въ карету, лакеи снова быстро и ловко собрали лѣсенку, захлопнули дверцу и одинъ всталъ на запятки, а другой отошелъ въ сторону. Карета шибко понеслась по Набережной.

— Ну, дѣлать нечего! И какъ это ты, братецъ мой… заговорилъ Чивеничи. — Учатъ васъ, учатъ, а вы все попадаетесь. Теперь я изъ-за этого ступай на съѣзжую, да гляди, какъ тебя пороть будутъ. Любопытное зрѣлище! А мнѣ надо было по своему дѣлу на Владимірской быть. Эхъ, право!..

Лакей стоялъ, глупо тараща глаза, руки по швамъ.

— Ну, иди на Сѣнную площадь, знаешь, гдѣ съѣзжая. А я поѣду впередъ!

Офицеръ хотѣлъ двинуться, но чиновникъ-управитель остановилъ его глубокимъ вздохомъ.

— Чего это вы, обернулся Чивеничи, — въ пять этажей вздыхаете?

— Да вотъ-съ, глядючи… Ужъ больно строгъ генералъ вашъ.

Чивеничи разсмѣялся.

— Это вы такъ сказываете, потому что этому дураку пятьдесятъ розогъ дадутъ? Нѣтъ, сударь вы мой, поглядѣли бы вы, да послушали, что я вотъ пятый что ли день слышу и вижу. У васъ, поди бы, всѣ волосы съ головы выпали. Знаете ли вы, что за человѣкъ генералъ Маховъ?

— Да вотъ… видѣлъ-съ.

— Ничего вы не видѣли. Сотой доли не видѣли. Съ нимъ дѣло имѣть, нынче живъ и невредимъ, а завтра либо на томъ свѣтѣ, либо въ Сибири.

— Какъ же однако такъ, позвольте. Вѣдь все-таки же законъ и справедливость… началъ было Егоровъ.

— Да развѣ для него законъ писанъ?

— А почему же для него не писанъ?

— Ну, вотъ что, г. Егоровъ, коли вы эдакъ разсуждаете, то вы стало быть о генералѣ Маховѣ никогда не слыхали. И одинъ вамъ мой будетъ совѣтъ — держаться отъ него елико возможно подальше, а еще того лучше, дружескій вамъ совѣтъ мой, откажитесь вы отъ управительства, передайте это дѣло кому другому. А то, пока генералъ будетъ тутъ жить, вы живо успѣете въ Сибирь пропутешествовать. Ему стоитъ только одно словечко государю доложить и такихъ, какъ вы, тысяча человѣкъ въ Сибирь уйдутъ.

— Государь нашъ истинный отецъ народа… началъ было Егоровъ, но Чивеничи ближе подошелъ къ нему и шепнулъ:

— Вѣрно, сударь. Да генералъ-то — Іуда и Каинъ. А пока еще онъ самъ-то попадется и волей Монаршей въ Сибири будетъ, мы съ вами сто разъ туда успѣемъ улетѣть.

И позвавъ извощика, Чивеничи сѣлъ въ дрожки, а лакей пѣшкомъ двинулся въ ту же сторону.

— Ты, олухъ! Живѣе! На дранье-то… крикнулъ ему офицеръ.

IV.

На другой день вечеромъ въ квартирѣ вдовы Вишняковой были гости: два бывшихъ сослуживца ея покойнаго мужа съ женами и дочерьми. Въ домѣ было празднество по особому случаю.

Въ качествѣ бывшей воспитанницы Смольнаго монастыря, Соня Вишнякова, благодаря своему прилежанію и успѣшному окончанію курса, а равно и благодаря своей красотѣ, была лично извѣстна императрицѣ Маріи Ѳеодоровнѣ. По выходѣ дочери изъ института вдова хлопотала о томъ, чтобы, несмотря на свою молодость, ея Соня получила какую-либо должность въ томъ же заведеніи, гдѣ всегда служила примѣромъ прилежанія и скромности. Ходатайство дошло до вдовствующей императрицы, и она обѣщала это мѣсто, но нашлись люди, которыхъ вдова съ дочерью неосторожно обошли, и эти люди проводили своихъ и всячески мѣшали поступленію молодой Вишняковой. Наконецъ теперь вдругъ была получена бумага изъ Смольнаго, что бывшая институтка принята помощницей главной смотрительницы, сверхъ штата, но съ жалованьемъ.

Разумѣется, въ квартирѣ старушки было ликованіе, и Марѳа Ивановна пригласила ближайшихъ друзей отпраздновать радостное событіе. Однако, завѣтная мечта Сони Вишняковой, долго не покидавшая ее ни днемъ, ни ночью, и теперь осуществляемая, какъ будто мало или недостаточно радовала ее. Она была озабочена еще болѣе…

Случилось это потому, что за время ожиданія этого мѣста много воды утекло и кой-что новое было въ ея жизни. Когда въ первый разъ пришло ей на умъ воспользоваться благосклонностью императрицы и хлопотать о мѣстѣ, которое обезпечивало бы ее съ матерью на всю жизнь, она не помышляла о замужествѣ. Но теперь, — и уже давно, — одна встрѣча перемѣнила и направила въ иную сторону всѣ ея мысли и стремленія. Теперь она мечтала только о томъ, чтобы выйти замужъ за Чивеничи. А онъ не думаетъ и не хочетъ оставаться петербургскимъ жителемъ.

Разумѣется, офицеру — близкому лицу и полужениху тоже сообщили радостную вѣсть и онъ тоже былъ на вечеринкѣ, явясь довольно поздно и крайне озабоченный. Всѣ весело разговаривали, только сама виновница торжества была сумрачна, потому что замѣтила по лицу возлюбленнаго, что въ его дѣлахъ есть что-то новое и недоброе.

Чивеничи хотѣлось переговорить непремѣнно глазъ на глазъ съ молодою дѣвушкой, но квартирка была настолька мала, что уединиться было почти невозможно. Однако по его намеку, что ему крайняя нужда перемолвиться съ ней и непремѣнно сегодня же вечеромъ, молодая дѣвушка, не будучи особенно хитрой, подъ наитіемъ любви, догадалась выйти изъ затрудненія.

Такъ какъ на всѣхъ вечеринкахъ, гдѣ собирались ея подруги, всегда играли въ разныя игры: въ фанты, даже въ жмурки и другія совершенно дѣтскія игры, то Соня предложила теперь тоже самое, и послѣ игры въ веревочку и кольца она предложила игру въ исповѣдники.

Тотчасъ же было поставлено кресло въ углу небольшой столовой. Въ исповѣдники первымъ вызвался кирасиръ, а остальные гости стали по очереди подходить къ нему и нашептывать въ его ухо свои вымышленные и, конечно, забавные и смѣшные грѣхи.

Чивеничи отвѣчалъ громко и своими отвѣтами смѣшилъ гостей, предательски объясняя грѣхи ему передаваемые, на затѣмъ онъ дѣлалъ тоже шепотомъ поученія и напутствія каждой кающейся.

Когда дошла очередь до Сони, то ихъ исповѣдь оказалась вовсе не забавной для всей остальной публики, сидѣвшей поодаль. Ничего смѣшного не произошло, а между тѣмъ всѣ присутствующіе и не догадывались, какого рода характеръ приняла игра.

— Отчего вы такъ озабочены? Что случилось? шептала Соня, вмѣсто того, чтобы говорить какой-нибудь вздоръ.

— Очень важное дѣло! отвѣтилъ тоже шепотомъ Чивеничи.

И затѣмъ офицеръ прибавилъ нѣсколько словъ вслухъ, наудачу, чтобы сдѣлать видъ, что никакого серьезнаго разговора между нимъ и молодой дѣвушкой не происходитъ, на то, что онъ сказалъ, не разсмѣшило присутствующихъ.

— Отвѣчайте толкомъ, зашепталъ онъ въ видѣ нравоученія кающейся, — въ случаѣ какой бѣды со мной, рѣшитесь ли вы отправиться къ императрицѣ Маріи Ѳеодоровнѣ и просить за меня?

Соня смутилась на мгновеніе, но затѣмъ вымолвила твердо:

— Конечно, пойду!

— Но если вамъ придется просить ради какой-нибудь моей ошибки невольной, по поводу какого-нибудь проступка, по легкомыслію мною совершеннаго. Пойдете ли вы за меня ходатайствовать передъ Государыней?

Молодая дѣвушка поколебалась мгновеніе и выговорила тихо:

— Пойду!

— Даете слово?

— Даю! отозвалась дѣвушка твердо.

Однако, присутствующіе, наконецъ, замѣтили, что исповѣдь хозяйки слишкомъ затягивается и вдобавокъ не представляетъ собой ничего любопытнаго и смѣшного.

— Довольно! Довольно! раздалось отовсюду.

Послѣ этой игры Чивеничи замѣтно повеселѣлъ. И до поздней ночи въ квартирѣ было шумно и весело. Дошло дѣло и до жмурокъ, и до пятнашекъ съ хохотомъ, гамомъ и возней по всей квартирѣ.

Выйдя отъ Вишняковыхъ около полуночи, офицеръ нанялъ извозчика и поѣхалъ прямо на Дворцовую набережную, несмотря на позднее время. Не звоня съ параднаго крыльца, Чивеничи двинулся черезъ дворъ къ заднему ходу. Дворникъ попался ему навстрѣчу.

— Генералъ дома? спросилъ онъ.

— Кажись, что дома! отозвался этотъ. На дворѣ ихъ не видѣлъ. Развѣ что съ параднаго крыльца вышли.

— Дуракъ! Нешто генералъ можетъ пѣшкомъ по городу ходить, да еще въ такую пору. Кареты не видѣлъ у подъѣзда?

— Никакъ нѣтъ-съ.

— Такъ понятое дѣло, что дома. А что экипажи и лошади уже тутъ у васъ?

— Никакъ нѣтъ-съ. Еще не переѣзжали. Вотъ только съ сумерекъ и до ночи мы все сундуки съ подводъ таскали. Тяжелѣющіе — страсть! Руки обломали.

— Еще бы не тяжелые, сказалъ Чивеничи, усмѣхаясь.

— Да! Генеральскіе впрямь сундуки. Страсть тяжелы! Ужъ и непонятно, что въ нихъ накладено. Оба генеральскіе солдата, да я, да еще сосѣдніе дворники насилу эти сундучищи втащили наверхъ. Ужъ какая эта поклажа — Богъ его знаетъ.

— Ну, а если казенныя деньги, дуракъ. Серебромъ!

— Да. Вонъ что… Это вотъ вѣрно…

Офицеръ разсмѣялся весело и поднялся по заднему ходу къ генералу.

Часа въ четыре ночи онъ вышелъ и отправился къ себѣ на квартиру. Здѣсь онъ легъ, не раздѣваясь, на диванъ, чтобы не проспать на утро, ибо долженъ былъ ѣхать ради важнѣйшаго дѣла — по порученію генерала Махова.

V.

Въ девять часовъ Чивеничи открылъ глаза, взглянулъ на часы и вскочилъ. Быстро оправивъ свой туалетъ и наскоро умывшись, онъ выѣхалъ изъ дому.

Черезъ полчаса онъ былъ уже на Большой Садовой, близъ Гостинаго двора, и входилъ въ большую контору, извѣстную всему Петербургу. Это былъ богатѣйшій столичный банкиръ изъ Русскихъ.

На большой вывѣскѣ стояло золотыми буквами: «Мѣняйло Яковлевъ и сыновья».

Войдя внутрь черезъ стеклянную дверь, офицеръ нашелъ двухъ прикащиковъ въ длиннополыхъ кафтанахъ и спросилъ хозяина. Черезъ минуту вышелъ пожилой, но моложавый человѣкъ съ русой бородой лопатой, съ легкой просѣдью и съ свѣтло-карими, бойкими глазами.

— Вы господинъ Яковлевъ? произнесъ Чивеничи.

— Мы-съ… Что прикажете? отвѣтилъ купецъ, слегка польщенный словомъ «господинъ».

— Ну, авось съ вами уладится! Весь Петербургъ объѣхалъ вчера. Чертъ знаетъ, что за столица! Срамота! Сказывали мнѣ, что вы будто первый мѣняйло во всемъ Петербургѣ, правда ли это?