Тартюфочка (Салиас) — ДО

ТАРТЮФОЧКА

ПОВѢСТЬ.

(1779 г.).

I.

Въ опочивальнѣ барина, Ильи Ильича Браздина, было темно отъ опущенныхъ занавѣсей и закрытыхъ ставней, хотя было всего четыре часа дня, жаркаго іюльскаго дня. Баринъ легъ «отдохнуть», а не спать. Въ углу, гдѣ стояла кровать, слышалось сопѣніе лежащаго барина, закутавшагося съ головой въ простыню. Въ комнатѣ же раздавались: неясный шорохъ, шуршанье и изрѣдка скрипъ пола отъ осторожныхъ, но тяжелыхъ, медвѣжьихъ шаговъ.

— Скоро ты кончишь, идолъ! проговорилъ голосъ съ кровати.

— Убираю-съ… Надо же… Кончилъ…

— Кончилъ, такъ убирайся.

— Убираюсь…

— А я тебѣ говорю, кончай и убирайся!

— Убираюсь же…

— Что ты, взбѣсился, что ли?..

— Никакъ нѣтъ, помилуйте…

— Убирайся, тебѣ говорятъ…

— Я же и сказываю…

— Тьфу!… Съ дуракомъ самъ спутаешься.

Съ тѣхъ поръ, что Илья Ильичъ легъ, прошло уже минутъ десять, а его камердинеръ, Аникѣй, гигантъ ростомъ, все возился въ темной спальнѣ съ платьемъ, съ халатами, съ сапогами, съ графиномъ. Уже выходя, онъ налетѣлъ на кресло.

— Ахъ, идолъ… вздохнулъ баринъ.

— Что-жъ оно не на своемъ мѣстѣ, пробурчалъ Аникѣй, и затѣмъ, выйдя, гулко затворилъ дверь за собой.

— Проклятый медвѣдь! Даже сонъ прошелъ, проворчалъ Илья Ильичъ. Онъ, потаращивъ глаза въ темнотѣ, снова закрылъ ихъ и сталъ чутко прислушиваться, будто ожидая быть снова обезпокоеннымъ. Но въ большомъ домѣ и во всей богатой, людной усадьбѣ была мертвая тишина.

Аникѣй, хлопнувъ дверью спальни, на цыпочкахъ пошелъ по кабинету и по столовой, гдѣ баринъ слышать его никакъ уже не могъ.

У окна столовой стояла полная женщина, смуглая, черноволосая, красивая, лѣтъ уже тридцати. Она обернулась.

— Ну, что дяденька? спросила она тихо.

— Започивали, барышня, совралъ Аникѣй.

— А ты бухнулъ дверью.

— Я не бухнулъ.

— Аникѣй! раздалось изъ сосѣдней со столовою комнаты, которая называлась балконной, потому что изъ нея былъ выходъ на большую террасу передъ домомъ, замѣнившую прежній небольшой балконъ.

Аникѣй двинулся туда, но сталъ на порогѣ, зная, зачѣмъ его позвала барыня, Анна Семеновна, и, глянувъ въ комнату, выговорилъ:

— Започивали, матушка-барыня.

— Что, братецъ? спросила, все-таки, маленькая и тщедушная старушка, лѣтъ шестидесяти, сидѣвшая за пяльцами.

— Докладаю, сударыня… започивали.

Аникѣй пошелъ снова черезъ столовую и въ дверяхъ коридора посторонился передъ двумя входившими женщинами.

— Ну, что Илья Ильичъ? Легли? сказала одна изъ нихъ, очень высокаго роста и могучихъ, размѣровъ, — главная приживалка въ домѣ.

— Започивали, Муза Анисимовна.

Въ коридорѣ попался лакею навстрѣчу низенькій человѣчекъ, въ очкахъ, съ большими сѣрыми глазами на выкатѣ и съ крошечнымъ, почти отсутствующимъ, носомъ, по имени Пучкинъ.

— Легъ баринъ? сказалъ онъ.

— Започи…

Но Аникѣй не кончилъ. Въ буфетѣ загремѣли тарелки, и рѣзкая трель будто дробью посыпала по всѣмъ комнатамъ дома.

— Ахъ, ты… Ахъ!.. вскрикнулъ маленькій Пучкинъ и рысью побѣжалъ въ буфетъ. Аникѣй тоже удвоилъ шагъ. Въ ту же минуту въ коридорѣ очутились всѣ четыре женщины, опрашивавшія лакея.

— Что? Кто? Да что-жъ это! Ахъ, Боже мой! полушопотомъ раздавались голоса ихъ.

— Кто это? спросила строго красивая брюнетка, двинувшись къ буфетной горницѣ.

— Все Улита, барышня… доложилъ Пучкинъ.

— Ну, такъ я и думала… Навѣрное, разбудила дяденьку. Что это за люди! Чистое мученье. Пучкинъ, скажите тамъ всѣмъ.

— Слушаю-съ… Да, вѣдь, сами должны бы знать. Часъ извѣстный…

Барышня Любовь Андреевна, племянница отдыхавшаго помѣщика, вернулась въ комнаты и прошла къ себѣ на половину черезъ балконную.

— Кто это тамъ, Любушка? спросила старушка у дочери; но эта мотнула головой и, ничего не отвѣтивъ, прошла къ себѣ.

Старушка не удивилась, будто давно привыкнувъ къ повадкѣ дочери. Увидя двухъ женщинъ, которыя тоже шли мимо, она повторила вопросъ. Первая, высокая и плотная, прошла, тоже не отвѣтивъ, вторая пріостановилась.

— Улита, Анна Семеновна… Тарелками… объяснила она.

— Ну, ей ничего не будетъ… Ты куда же? Присядь ко мнѣ, Лукерья Егоровна… Гдѣ карты-то?..

— Не могу, матушка. Къ Любовь Андреевнѣ иду.

— Погадать…

— Да… Вѣстимо. Ужъ очень она, бѣдная, распинается…

— И все на червоннаго…

— Да. Что-жъ… Этотъ червонный король, прямо скажу, не чета прочимъ мужчинамъ. Прекрасный человѣкъ, степенный, и всѣмъ сердцемъ лежитъ къ Любовь Андреевнѣ, всѣ его мысли передъ ней… Это истинная любовь, доложу я вамъ, сударыня. Какъ ни клади, все то же выходитъ. Твердый человѣкъ.

— По картамъ…

— Какъ, то-ись? Какъ по картамъ? Вы про что?..

— Да, вѣдь, ты же его не знаешь. Никогда не видала этого молодца. По картамъ сказываешь, Лукерья Егоровна.

— Вѣстимо, не видала и не знаю, матушка. Такъ что же?

— Карты врутъ часто…

— Бываетъ… А люди нешто не врутъ, сударыня?

— Это, конечно… И какъ еще.

— Въ позапрошлый годъ, когда сватался за Любовь Андреевну этотъ тульскій баринъ… ну, заика-то… Что про него всѣ говорили? Диво-дивное. Чуть не святой… Только язычкомъ прихрамываетъ. А что оказалось? На денежки Ильи Ильича глазки разгорѣлись… А что мои карты тогда сказывали? Вспомните-ка?..

— Помню, помню… Даже братецъ подивился тогда твоему искусству… Отгадаешь, Лукерья Егоровна, Любушкѣ, приди во мнѣ, пасьянсикъ разложимъ…

Лукерья Егоровна, по фамиліи Реберзонъ, родомъ калмычка, была крошечнаго роста, съ коричневымъ лицомъ, щелками вмѣсто глазъ и съ большимъ мясистымъ носомъ. Она двинулась, было, уходить, но вдругъ вернулась, подошла вплоть къ старушкѣ и зашептала, нагибаясь черезъ пяльцы:

— Ужъ я вамъ скажу… Только, чуръ, вы никому ни словомъ… Вѣдь, онъ свататься будетъ. Не нынѣ, завтра… Неужто опять откажетъ Илья Ильичъ. Онъ пріѣдетъ и упрямствовать станетъ. Будетъ говорить: люблю, молъ, помираю… Шумѣть будетъ… И выходитъ ему и ей вмѣстѣ — интересъ большой… Должно быть, Илья Ильичъ на уступки пойдетъ, согласится…

— Что ты?

— Да. Сказываю вамъ. Большой интересъ обоимъ.

— Давай Богъ… Да, вѣдь, все же… Все же это по картамъ у тебя, а не въ-явѣ…

Калмычка выпрямилась, поглядѣла на барыню и, махнувъ рукой, пошла вонъ изъ горницы.

II.

А Илья Ильичъ не спалъ. Только что онъ сталъ забывать ея, какъ пронеслись по дому трескотня и дребезжанье битыхъ тарелокъ… Въ первое мгновеніе онъ даже не повѣрилъ своимъ ушамъ, но затѣмъ сообразилъ и рѣшилъ, что онъ не бредитъ, что это на-яву.

— Черти, а не люди! проворчалъ онъ и сталъ думать, кто бы это могъ быть. Кто посмѣлъ быть оплошнымъ въ часъ его послѣобѣденнаго отдыха, когда, по выраженію льстивой Рёберзонъ, даже мухи въ домѣ перестаютъ сновать, усаживаются, будто чуя и понимая, что баринъ Илья Ильичъ отдыхаетъ…

«Подлая она, эта калмычка», подумалось Ильѣ Ильичу при этомъ.

И мысли пошли своимъ чередомъ, одна за другой, одна родила другую. Сна не было и помину, но онъ не сердился, какъ бывало иногда, и отдался мыслямъ.

И онѣ понемногу привели его къ главной, постоянной, исключительно властвовавшей въ его мозгу за многіе года, и особенно за послѣдніе. Эта мысль была — нравственное одиночество, сиротливость.

«Бобыль» было прозвище, которое онъ далъ самъ себѣ уже давно, и часто мысленно называлъ себя такъ. Но вслухъ никому никогда не сказалъ.

Илья Ильичъ Браздинъ, тульскій помѣщикъ, баринъ извѣстный не только во всей губерніи, но и въ обѣихъ столицахъ былъ бодрый шестидесяти-трехъ-лѣтній холостякъ. Три обстоятельства сдѣлали его извѣстнымъ, и даже, какъ говорили, слухи о немъ дошли до самого царствующаго императора Павла Петровича.

Браздинъ, будучи когда-то Преображенскимъ офицеромъ, былъ виднымъ участникомъ переворота въ пользу Екатерины. Затѣмъ онъ былъ помѣщикомъ въ семи губерніяхъ и имѣлъ, стало быть, очень большое состояніе, доходившее до десяти тысячъ душъ крѣпостныхъ. И, наконецъ, онъ былъ извѣстенъ всѣмъ оригинальностью своего нрава, своими выходками, прихотями. Онъ былъ «чудодѣй», приводя въ исполненіе все, что приходило ему на умъ среди праздной жизни.

— Счастливый человѣкъ! говорили всѣ про него и ему самому. — Что ни захоти — все можетъ.

— Я-то счастливый, отзывался Браздинъ, иногда раздражительно, даже желчно, а иногда грустно. — Моя жизнь хуже собачьей! У любого пса есть то, чего у меня нѣтъ.

— Чего же?

— Это мое дѣло! кратко и рѣзко отзывался онъ, и мысленно продолжалъ:

«У пса любого есть собаки и люди, которые его любятъ и ласкаютъ непритворно. А я бобыль. Мои деньги во мнѣ любятъ и обожаютъ. И какую я глупость ни скажи, ни сдѣлай — все хорошо. Состояніе меня заѣло и загубило».

— Такъ раздай все нищимъ, ступай по-міру, и будешь счастливый съ пустымъ брюхомъ и съ колотушками на спинѣ за малѣйшую строптивость.

Это былъ совѣтъ, давно данный Браздину и часто повторяемый ему единственнымъ его другомъ, еще съ молодости, и единственнымъ человѣкомъ, которому Браздинъ вѣрилъ вполнѣ, котораго искренно любилъ и уважалъ, считая самымъ прямымъ и честнымъ человѣкомъ во всей Россіи.

Другъ этотъ былъ Лукьянъ Иванычъ Штокъ, самая русская душа и самый нравственный человѣкъ, какіе когда-либо водились. Нѣмецкая фамилія его была насмѣшкой судьбы, но вмѣстѣ съ тѣмъ и больнымъ мѣстомъ.

Браздинъ настолько любилъ Штока, что этотъ другъ былъ для него примиряющимъ звеномъ между нимъ и людьми. Въ минуты мизантропіи, часто нападавшей на него, онъ вспоминалъ друга, всю его жизнь и поступки въ самыя трудныя минуты жизни, и утѣшался.

— Да. Рыскай теперь по свѣту Діогенъ съ фонаремъ, шутливо говорилъ Браздинъ, — онъ бы уже давно вернулся къ себѣ въ бочку, пригласивъ въ нее въ гости Лукьяна.

Между тѣмъ сильныхъ разочарованій у Ильи Ильича въ жизни не было. Онъ отъ рожденія по природѣ, а не въ силу обстоятельствъ, былъ подозрителенъ, недовѣрчивъ и сухъ съ людьми.

Большое состояніе и низкопоклонство, подличанье вокругъ него большинства людей еще болѣе усиливали и эту подозрительность, и презрѣніе.

Отсюда явилось и себялюбіе. Некого любить, такъ себя люби.

Отсюда же послѣдствіемъ было и то обстоятельство, что Браздинъ, будучи не разъ увлеченъ женщинами, а два раза серьезно глубоко любившій, остался холостякомъ. Онъ не повѣрилъ взаимной любви, внушенной имъ. А между тѣмъ одна изъ этихъ двухъ страстей его зачахла даже изъ-за отринутой любви и, умирая, написала Браздину письмо, отъ котораго холостякъ пришелъ въ отчаяніе.

За то была одна женщина… Были свѣтлыя минуты въ его жизни. Но какъ мало, какъ недолго длилось это счастье.

Уже сорока лѣтъ отъ роду, живя одинъ-одинехонекъ и почти безвыѣздно въ своемъ главномъ имѣніи Покровскомъ, на берегу Оки, богачъ-помѣщикъ повстрѣчалъ случайно въ Тулѣ мѣщанку, двадцатилѣтнюю дѣвушку, которая поразила его красотой своихъ свѣтлыхъ кроткихъ глазъ и своей, тоже свѣтлой, будто жизнерадостной, улыбкой, отъ которыхъ точно вѣяло чистотой всѣхъ помысловъ…

Дѣвушка, Даша именемъ, дочь калачника, стала душевной подругой, серьезной привязанностью. Ея любви Браздинъ повѣрилъ и неизмѣнно, вѣрилъ и вѣритъ теперь, что «Додюшка», какъ звалъ онъ дѣвушку, любила его искренно и глубоко.

Случилось это съ подозрительнымъ себялюбцемъ потому исключительно, что онъ хитрымъ и ловкимъ обманомъ добился любви дѣвушки. Онъ два мѣсяца прожилъ около лавки хлѣбника, въ каморкѣ, сказываясь мѣщаниномъ, ищущимъ пристроиться къ мѣсту, Упорно ухаживая за дѣвушкой, онъ добился ея любви, и она отдалась ему, зная, что когда все раскроется, то отецъ можетъ исколотить ее до смерти, ибо мечтаетъ выдать красавицу-дочь за богатаго купца. Когда же все разъяснилось, Браздинъ уже имѣлъ доказательства кратко-пылкой привязанности къ нему этой любимой имъ страстно дѣвушки.

Но счастье, мирно-радостная жизнь, такая же свѣтлая, какъ свѣтлы были глаза Даши, продолжалась лишь три года.

Когда Браздинъ, презрѣвъ условія свѣта, помышлялъ уже жениться на будущей матери своего перваго ребенка, этотъ ребенокъ, мальчикъ, преждевременно явился на свѣтъ, а «Додюшка» ушла навѣки. Въ три часа времени не стало юной женщины, цвѣтущей здоровьемъ и полной силъ.

И теперь есть на кладбищѣ Покровскаго красивый памятникъ, гдѣ спитъ вѣчнымъ сномъ женщина, сожительство съ которой было самой свѣтлой порой всей жизни Браздина. Память о ней, сокровище, которое онъ бережно носитъ въ душѣ, укрывая отъ всѣхъ.

Въ домѣ, въ началѣ длиннаго коридора, была одна дверь, всегда запертая на ключъ, который висѣлъ въ кабинетѣ Браздина около постели. Разъ въ мѣсяцъ, въ число смерти «Додюшки», Браздинъ отпиралъ эту комнату и проводилъ въ ней часъ и два, наединѣ вспоминая невозвратимое и незамѣнимое.

Все осталось въ этой комнатѣ, какъ было когда-то при жизни возлюбленной. Постель съ голубымъ одѣяломъ и съ сѣрыми отъ времени подушками, простой, столъ, четыре стула, коммодъ и сундукъ, съ бѣльемъ и платьями. Отъ разной мелочи, которая виднѣлась повсюду, комната имѣла жилой видъ… Браздину могло, дѣйствительно, иногда казаться, что «она» вышла сейчасъ изъ комнаты и вотъ опять войдетъ… посмотритъ ему въ глаза своими чудно-кроткими синими глазами, поцѣлуетъ и шепнетъ: «обманщикъ, мѣщанинъ?!»

Часто любила она попрекать его этими словами, страстно обнимая и цѣлуя ,

Эта комната, гдѣ ни одна мелкая вещь не была тронута съ мѣста, и могила на сельскомъ кладбищѣ были Браздину и теперь дороже, нежели двадцатилѣтній малый, живущій у него въ домѣ подъ именемъ родственника. Вслѣдствіе, неизъяснимыхъ изгибовъ и тайниковъ человѣческаго сердца, Браздинъ почти равнодушно относился къ этому своему единственному сыну отъ единственной женщины на свѣтѣ, которой вполнѣ вѣрилъ и которую безбоязненно любилъ.

Изъ всѣхъ другихъ женщинъ, перебывавшихъ въ усадьбѣ, только одна, и послѣдняя, внушила ему нѣкоторую долю довѣрія къ себѣ. И только вслѣдствіе особыхъ важныхъ причинъ онъ отпустилъ ее или, вѣрнѣе, насильно отправилъ отъ себя. Это была дочь приказнаго или подьячаго отъ Дверскихъ воротъ, который — душа продажная — продалъ богачу и дочь. Звали ее Агафьей Павловной Шевяковой. Явившись въ усадьбу еще очень молодой, шестнадцатилѣтней дѣвушкой, дѣвочкой по виду и по разуму, Агаша полгода проплакала, попрекая мысленно своего отца, приказавшаго ей итти жить къ старому и противному барину. Но затѣмъ, Богъ вѣсть какъ и почему, добрая, честная и очень не далекая Агаша привязалась къ Браздину, глубоко и искренно, такъ же, какъ когда-то дочь калачника. За то самъ онъ вѣрилъ сначала ей только отчасти, и понемногу сталъ вѣрить все болѣе.

Агаша прожила въ Покровскомъ около четырехъ лѣтъ и, быть-можетъ, осталась бы надолго, если не навсегда, но случилось нѣчто неожиданное, заставившее Браздина разстаться съ этой женщиной, которая характеромъ немного напоминала ему его Додюшку: — въ усадьбѣ появились на жительство Козловы, старушка мать съ красивой восемнадцатилѣтней дочерью.

Шевякова, отправленная съ большими деньгами въ Москву, могла бы тамъ выйти замужъ, но она съ упорнымъ постоянствомъ продолжала любить Браздина. И за двѣнадцать лѣтъ раза по два въ годъ напоминала она о себѣ, прося дозволить ей хоть «просто» жить въ Покровскомъ, чтобы «только видать» Браздина.

Хорошее чувство, оставшееся на сердцѣ къ этой Агашѣ и поддерживаемое ея постоянствомъ, не могло, однако, превозмочь въ Браздинѣ нѣчто иное, новое… Имъ уже завладѣла красивая племянница. Впрочемъ, Браздинъ, глядя на сына Николашу, часто мысленно радовался, что избавился отъ этой Агаши, которая могла, какъ и Додюшка, подарить ему еще другого побочнаго сына.

А въ душѣ стараго холостяка не было чадолюбія и тѣни. Довольно ему было и этой живой обузы…

Молодому человѣку было уже около 25 лѣтъ, но на видъ, по внѣшности, по бѣло-розовому лицу, нѣжному голосу и особенной мягкости, даже женственности въ голосѣ, ухваткамъ и обращенію можно было дать 18 или 19 лѣтъ.

Николаша жилъ у родного отца, богача-дворянина и притомъ холостяка безъ близкой родни, и стало быть, всячески могъ быть первой личностью въ домѣ, а между тѣмъ онъ казался чужимъ Браздину, нахлѣбникомъ его и приживальщикомъ, какихъ въ домѣ было много.

Такъ поставилъ его Браздинъ.

Николаша былъ Николаемъ Ильичемъ только для дворни, но все, что приживало въ домѣ отца, звало его тоже «Николашей», не любило и не ненавидѣло, а относилось равнодушно. Молодой человѣкъ былъ какъ-то незамѣтенъ въ домѣ.

Самъ онъ тоже одинаково безстрастно относился ко всѣмъ, отъ отца до послѣдняго мальчугана многочисленной дворни. Онъ никогда не вдумался въ свое исключительное положеніе, не сожалѣлъ, что могъ, какъ говорили, бытъ узаконеннымъ, быть дворяниномъ и богатымъ… Будучи отъ природы падокъ на женскую красоту, онъ ухаживалъ за всѣми горничными въ усадьбѣ, даже за всѣми молодухами села и всего околотка. Помимо этой слабости, Николаша былъ страстный охотникъ. Съ весны и до глубокой осени онъ проводилъ время, рыская по лѣсамъ и болотамъ со своимъ другомъ, легавой собакой. Иногда онъ отправлялся на охоту въ сосѣднія губерніи и пропадалъ на цѣлый мѣсяцъ.

Отношенія молодого человѣка къ Браздину были странныя. Зная, что онъ его отецъ, онъ какъ бы не считалъ отцомъ барина-богача, обращающагося съ нимъ такъ же, какъ и съ другими простыми приживальщиками въ домѣ. Николашѣ какъ будто не вѣрилось, что Браздинъ его родной отецъ. Когда ему говорили о возможности получить наслѣдство послѣ смерти его отца, разумѣется, капиталъ, а не вотчину и крѣпостныхъ, то Николаша возражалъ добродушно:

— Что мнѣ въ деньгахъ. Въ купцы я не пойду, торговлей какой заниматься не стану. Будь, вотъ, я дворянинъ, оставь онъ мнѣ крѣпостныя души — иное дѣло. Былъ бы и я бариномъ.

Единственная привязанность Николаши, глубокая и нѣжная, была его мамка, уже старуха, Улита, женщина совершенно глупая, но обожавшая своего питомца и поэтому сумѣвшая сердцемъ сдѣлать его дѣтство свѣтлымъ, по-матерински защищая, пригрѣвая и приголубливая сироту.

III.

Тридцатилѣтняя дѣвица Любовь Андреевна Козлова жила на своей «половинѣ», какъ говорилось въ домѣ, т. е. въ отдѣльныхъ трехъ комнатахъ, изъ которыхъ первая, маленькая гостиная, выходила окномъ на террасу, вторая, спальня, окномъ на дворъ и третья, гардеробная, угловая въ домѣ, полная сундуками и шкафами, гдѣ пребывала всегда ея горничная, была обращена однимъ окномъ въ маленькій палисадникъ. Въ гостиной было три двери, изъ которыхъ одна, самая маленькая, соединяла эту комнату съ кабинетомъ Браздина. Дверь эта прежде не существовала и была пробита въ стѣнѣ съ тѣхъ поръ, что Любушкѣ были отведены эти три горницы. Не будь этой двери, дядѣ и любимицѣ-племянницѣ пришлось бы проходить другъ къ другу чрезъ столовую и пять другихъ комнатъ.

Распорядившись, чтобы не шумѣли въ домѣ, и пройдя къ себѣ, Любушка прежде всего освидѣтельствовала, хорошо-ли заперта дверь, ведущая въ кабинетъ дяди. Затѣмъ она сѣла къ маленькому столику и стала ждать.

Чрезъ минуту появилась маленькая калмычка быстрымъ бѣглымъ шагомъ и, улыбаясь льстиво, сѣла за тотъ же столикъ и стала раскладывать карты.

Гаданье за послѣдній мѣсяцъ происходило чуть не каждый день и всегда въ тотъ часъ, когда Браздинъ отдыхалъ послѣ обѣда, такъ какъ онъ не любилъ и преслѣдовалъ это глупое занятіе племянницы.

Разложивъ карты въ видѣ колеса съ четырьмя спицами, гдѣ роль втулки или центра игралъ червонный король — калмычка заговорила:

— Что же? Какъ ни клади — все то же.

Любушка, еще очень моложавая и красивая, несмотря на свои 30 лѣтъ, оживилась и внимательно стала глядѣть и слушать… Но она, давно гадая уже, сама поневолѣ выучила значеніе картъ и знала впередъ, что скажетъ калмычка.

— Да, все то же… Глядите, сами видите. Не отходитъ онъ отъ васъ. А вотъ его интересъ… около васъ. Маменька сказываетъ сейчасъ, что карты врутъ. Нѣтъ, карты не врутъ, онѣ не люди. Человѣку надо иной разъ врать изъ-за прибыли, изъ-за обмана. А картамъ что?.. Наплевать имъ на дѣла людскія!.. Онѣ правду-матку рѣжутъ. Ихъ не застращаешь, да и лестью не возьмешь…

— Ну, ну, хорошо… Полно болтать… Скажи-ка, это вотъ что, семерка съ девяткой, вѣдь это не хорошо?

— Почему? Нѣтъ. Чѣмъ не хорошо. Тутъ вотъ тузъ жлудевый дѣйствуетъ, и онѣ свою силу около него потеряли. Онъ имъ указчикъ. Ну, вотъ, стало… По порядку выходитъ, что этотъ самый король…

И калмычка начала говорить буквально все то же, что говорила чуть не всякій день.

Чрезъ полчаса гаданье, сдѣланное три раза, было кончено… Лукерья Егоровна машинально тасовала колоду, а Любушка сидѣла, глубоко задумавшись.

Съ утра была она не по себѣ, скучна и грустна, а теперь стала еще печальнѣе.

Приживалка, дочь сарептскаго нѣмца-колониста и царицынской калмычки, которые были уже давно на томъ свѣтѣ, уже года три какъ, жида въ домѣ Браздина и служила «барыщнѣ» на разные лады. Приходила утромъ, когда Любовь Андреевна вставала и одѣвалась, и помогала горничной причесывать барышню… Затѣмъ заваривала, наливала и подавала ей чай, а послѣ этого садилась за пяльцы и помогала барышнѣ вышивать гладью и бисеромъ, иначе говоря, постепенно дѣлала всю работу сама и одна.

При появленіи въ гостиной Браздина, Реберзонъ немедленно удалялась. Когда онъ уходилъ, Любовь Андреевна снова звала ее, ибо привыкла видѣть эту женщину въ своей комнатѣ по цѣлымъ днямъ.

Понемногу между барышней и калмычкой явилась, извѣстіная близость отношеній, не переходившая, однако, предѣлы приличія, т. е. сердечнаго чувства со стороны гордой или себялюбивой Любовь Андреевны къ женщинѣ не было, а со стороны хитрой и лукавой Реберзонъ не могло возникнуть. Разница ихъ общественнаго положенія была слишкомъ велика

На этотъ разъ Лукерья Егоровна, поглядѣвъ на барышню и видя, насколько она задумчива и печальна, рѣшилась на такой разговоръ, какого никогда между ними не бывало.

— Любовь Андреевна… Родная… Думаньемъ и убираньемъ себѣ не поможешь… На Бога надѣйся, а сама не плошай… Вы бы закинули словечко дяденькѣ… Какъ онъ побудить.

Любовь Андреевна подняла опущенную голову, прислушалась и хотѣла было не понять словъ приживалки, но затѣмъ, вѣроятно, вслѣдствіе особо грустнаго расположенія духа, вдругъ-таки рѣшилась на бесѣду, какихъ съ калмычкой никогда не допускала.

— Да какъ, Лукерья Егоровна! Какъ? воскликнула она. — Легко говорить это…

— Ужъ спѣсивы вы очень… Все на себя одну полагаетесь… А нѣтъ, чтобы иному человѣку сказать: помоги… Даже разговаривать не желаете, а все у себя въ нутрѣ прячете, тяжесть душевную отъ людей кроете… Сказали бы вотъ: Лукерья, какъ ты думаешь? Лукерья, надумай что, да помоги… Можетъ быть, Лукерья-то и надумала бы что не глупое.

Любушка пристально приглядѣлась къ калмычкѣ своими красивыми черными глазами, слегка выпуклыми, отчего они казались еще больше и ярче — и затѣмъ произнесла сдержанно:

— Ну, говори… Что же ты надумала?

— Про что?

— Сама знаешь, про что рѣчь идетъ. А не знаешь, такъ, нечего было и начинать.

— Вѣстимо знаю, но вы-то николи не сказывали. Я, вѣдь, догадкой дошла. А позволяете говорить, скажу: попробуйте, закиньте словечко дяденькѣ.

— Про что…

— Ну, про это, про самое… Про него вотъ…

И калмычка вынула изъ колоды и показала червоннаго короля. Любушка махнула рукой и вздохнула.

— Отчего же не заговорить: такъ и такъ-де, милый дяденька… Вѣдь, не вѣкъ же онъ будетъ всѣмъ женихамъ отказывать. Этотъ, можетъ быть, ему и понравится… Да и года ваши ужъ подходятъ для замужества.

— Подходятъ? Тридцать-то лѣтъ?!

И Любушка раздражительно разсмѣялась.

— Не такіе же это уже года… А на видъ вамъ никто больше двадцати не дастъ. Я не вру. Сами знаете, всѣ говорятъ это.

— Ты знаешь его фамилію? рѣзко спросила Любушка.

— Знаю-съ.

— Кто тебѣ сказалъ?

— Здѣсь… А кто и не упомню…

— И много кто знаетъ?

— Охъ, барышня.... спросите лучше, кто не знаетъ. Одинъ Илья Ильичъ не знаетъ, что есть такой на свѣтѣ красавецъ «келасиръ» Ахматовъ, Сергѣй Сергѣевичъ, московскій баринъ.

— Кирасиръ… поправила Любушка. — Что же они все знаютъ?

— Да все…

— Полно… Что ты?! встревожилась Любушка.

— Ей-Богу, все… знаютъ, что въ бытность вашу въ Москвѣ, баринъ Ахматовъ отъ васъ неотходно таялъ. Знаютъ тоже, что его тетушка вамъ удочки закидывала… Что вы тоже всей душой бы рады, да не знаете, съ какого боку къ дяденькѣ приступить. И всѣ дивятся вашей робости… Другая бы давно все выложила дядѣ, а при его любви къ вамъ, извѣстно, что все всегда по вашему творится.

— То-то… Дураки вы всѣ! рѣзко вдругъ выговорила Любушка, — Все… Да… Только не это, — не замужество.

— Почему же… Не самому же ему на васъ жениться, чтобъ отбивать жениховъ…

— А почему бы и нѣтъ! воскликнула дѣвушка и желчно разсмѣялась.

Калмычка же притворно выпучила глаза.

IV.

Когда въ усадьбѣ говорили «барышня», то всякій понималъ, что дѣло идетъ о племянницѣ барина, Любовь Андреевнѣ, хотя были въ домѣ и еще двѣ незамужнія приживалки изъ дворянъ.

Любушка, какъ звалъ ее Браздинъ, была первымъ лицомъ въ домѣ послѣ него. Ея старушка-мать стояла какъ бы ниже ея. Поэтому всѣ обитатели ухаживали за ней, и всякій старался пріобрѣсти ея расположеніе, такъ какъ тогда покровительство и пріязнь барина были обезпечены. «Барышня» одна дѣлала изъ дяди, что хотѣла, и, по выраженію нѣкоторыхъ — «веревки вила и лучину щепала». Расположеніе духа Ильи Ильича положительно зависѣло отъ расположенія духу Любушки… И часто видѣли нахлѣбники и дворня — какъ день, два и три барышня капризно «вскидывалась» на всѣхъ безъ повода, а Браздинъ одновременно сурово поглядывалъ на всѣхъ, не смѣялся, и не трунилъ ласково ни надъ кѣмъ, что было его любимой забавой.

Анна Семеновна Козлова, старушка-вдова, и ея дочь Любушка приходились дальними родственниками Браздину. Покойникъ Козловъ былъ двоюроднымъ братомъ Ильи Ильича, поэтому Любушка была ему, собственно, троюродной сестрой, но, въ виду разницы лѣтъ, называла его дядей, а Анна Семеновна, приходившаяся ему теткой, хотя была на два года его моложе, называла братцемъ.

Помимо Любушки, у Козловой было два сына и еще другая дочь, замужняя. Но они были далеко. Старшій служилъ въ Сенатѣ, но былъ откомандированъ давно въ Польшу, на какое-то слѣдствіе, продолжавшееся уже семь лѣтъ. Младшій, бывшій гвардейскій офицеръ, почти пропадалъ безъ вѣсти. Одна Анна Семеновна знала, гдѣ ея сынъ Петруша, и посылая ему тайно денегъ, не смѣла въ этомъ признаться никому. Этотъ сынъ, тому лѣтъ шесть, исключенный изъ полка за маклачество и шулерство, явился на жительство къ Браздину, обворожилъ сестру и, стадо-бытъ, полюбился и дядѣ. Затѣмъ, вскорѣ получивъ отъ него довѣренность на управленіе дальнимъ и великолѣпнымъ Оренбургскимъ имѣньемъ, въ одинъ годъ срубилъ всѣ лѣса на сотню тысячъ, разорилъ все имѣніе до тла, и, самъ пропавъ на цѣлый годъ, отыскался въ Ригѣ, помощникомъ провизора въ аптекѣ. Онъ, конечно, просилъ прощенія, но Илья Ильичъ не простилъ и не дозволилъ молодому человѣку вновь явиться къ нему въ домъ. Впрочемъ, объ этомъ просила лишь его мать, сестра же не желала возвращенія блуднаго брата.

Старшая дочь Козловой, Вѣра Андреевна, по мужу Ожогина, была вдовой, имѣла двухъ дѣтей. Средствъ къ существованію у ней не было почти никакихъ, но, однако, она къ Браздину на проживательство не пошла. Отношенія ея къ матери и къ младшей сестрѣ были дурныя, а за два пріѣзда къ дядѣ въ гости, она сумѣла и его возстановить противъ себя. Ожогина была женщина слишкомъ гордая и прямая, а мизантропъ, любившій, якобы, такіе характеры — съ таковыми не уживался. Съ своей стороны Ожогина не могла бы никогда ужиться въ домѣ, гдѣ всѣ раболѣпствовали, чуть не ползали вокругъ умнаго, но избалованнаго судьбой и прихотливаго себялюбца.

Пылкая по характеру и невоздержная на языкъ женщина заставила этого холостяка-дядю чуть не возненавидѣть себя, когда однажды, и въ послѣдній разъ, пробыла въ Покровскомъ два лѣтніе мѣсяца. Всякій день, въ особенности за столомъ, сердила она Браздина своими рѣзкими сужденьями о людяхъ.

— Всѣ у тебя подлецы или дураки! сердито говорилъ онъ, послѣ всякаго спора.

— Всѣ, кромѣ честныхъ и умныхъ! отзывалась Ожогина.

— Назови хоть кого-нибудь! сказалъ онъ однажды.

— Могу назвать многихъ. Но ихъ фамиліи вамъ неизвѣстны! рѣзко отвѣтила Вѣра Андреевна.

— Стало быть, всѣ присутствующіе исключены изъ этого числа. И я, и мать, и сестра.

— Богачи всегда — честны… на деньги… А моя мать и сестра честнѣйшія женщины, если ихъ не строго, по-родственному судить…

Ожогина прозвала дядю съ сестрой: «Мытарь и фарисейка»; затѣмъ она стала звать Браздина Покровскимъ падишахомъ… Сестрѣ она постоянно говорила: Лиса Патрикѣевна.

Однажды, и за столомъ при всѣхъ, Ожогина объяснила, что старый дядя просто влюбленъ въ свою племянницу, а она влюблена въ его состояніе.

— Ужъ поженились-бы, чѣмъ такъ-то… Законъ дозволяетъ.

Чрезъ два дня послѣ этого Браздинъ попросилъ неуживчивую женщину покинуть его домъ.

Права ли была Ожогина — обитатели судили двояко: одни знали, что она права, другіе сочли ее клеветницей. Для самого стараго холостяка и для зрѣлой дѣвицы слова эти были не въ бровь, а прямо въ глазъ.

Прежде, давно, Козлова не разъ пріѣзжала въ гости къ богачу-родственнику вмѣстѣ съ дѣтьми и. иногда гостила съ мѣсяцъ. Браздинъ обращался съ дальней «сестрицей» ласково и ссужалъ ее деньгами на дорогу, когда она уѣзжала. Съ ея сыновьями онъ обращался сурово, не любя мальчишекъ; со старшей дочерью, некрасивой, но умной Вѣрочкой, онъ любилъ разговаривать и однажды даже обѣщалъ дать ей приданое, если сыщется женихъ. Младшая дочь Люба была еще дѣвчонка, живая, бойкая, всегда чумазая, да вдобавокъ страшная шалунья, лгунья и грубіянка. Но прошли года, и однажды Козлова явилась безъ семьи, съ одною лишь дочерью Любушкой, уже 19-тилѣтней дѣвицей… Прежняя чумазая лгунья — стала красивой смуглянкой, чрезвычайно ласково и нѣжно обращавшейся со всѣми… а поэтому, конечно, отнесшейся еще ласковѣе и почтительнѣе къ пожилому пятидесятилѣтнему дядѣ.

Козловы, мать и дочь, жаловались на одиночество, въ особенности Анна Семеновна охала, что сыновья далеко на службѣ, и старшая дочь далеко замужемъ. Дочь жаловалась на тоску жизни въ городѣ, даже въ уѣздномъ, не только въ губернскомъ или — Боже избави — въ столицѣ. Она обожала деревню, лѣса и поля… Но ихъ усадьба маленькаго имѣньица въ Тверской губерніи была убогая, наполовину развалившаяся, да еще съ комарами лѣтомъ и съ волками зимой.

— Такъ что лѣтомъ не выходи — всю тебя искусаютъ, а зимой не выходи — и совсѣмъ съѣдятъ! шутила съ дядей черноокая и чернобровая, полная и цвѣтущая здоровьемъ смуглянка-родственница… Но какая? — седьмая вода на киселѣ!..

И, пріѣхавъ въ гости къ дядѣ на мѣсяцъ, Козлова съ дочерью остались на неопредѣленное время. Вскорѣ Агаѳья Шевякова была отправлена, и съ этой поры въ Покровскомъ болѣе не появлялась обитательница флигеля… Вѣроятно, холостякъ становился старъ, и бесѣды съ племянницей, умной, нѣжной, заботливой, замѣнили ему грубо пошлыя отношенія съ разными смѣнявшимися женщинами.

Случилось это уже 12-ть лѣтъ назадъ и теперь всѣми было даже позабыто, какъ пріѣхала въ Покровское барыня Козлова, въ худой и полинялой желтой каретѣ на шести худыхъ клячахъ, съ тремя крѣпостными: кучеромъ, лакеемъ и горничной. А нѣкоторые теперешніе обитатели этого даже и не видали, явившись въ домъ позднѣе.

Всѣмъ было, конечно, извѣстно, что со временемъ, когда Илья Ильичъ волей Божіей покончитъ свое земное поприще, то большая доля его огромнаго состоянія перейдетъ барынѣ Аннѣ Семеновнѣ, такъ какъ близкихъ родственниковъ у Браздина не было, а дальнихъ онъ не признавалъ, даже не знавалъ. Нѣкоторые обитатели были убѣждены, что все состояніе цѣликомъ достанется барышнѣ Любовь Андреевнѣ, помимо ея матери и братьевъ. Ходилъ слухъ, что завѣщаніе такого рода уже сдѣлано Браздинымъ. Понятно, что крѣпостные люди относились къ барышнѣ, какъ къ будущей собственницѣ ихъ душъ.

Сама Любушка объ этомъ щекотливомъ вопросѣ никогда не заикалась и не обмолвилась… Въ дѣйствительности она сама ничего не знала, а только надѣялась.

V.

Былъ уже вечеръ: тихій, теплый, настоящій іюльскій. Въ домѣ было шумно… Противники и приживальщики сходились изъ своихъ горницъ въ балконную комнату и на террасу, гдѣ посрединѣ на креслѣ всегда возсѣдала Анна Семеновна, единственная изъ трехъ господъ въ домѣ «доступная» для нихъ.

Барышня очень рѣдко съ ними разговаривала, а самъ баринъ и подавно никогда съ ними не бесѣдовалъ, иначе какъ за столомъ, во время обѣда и ужина. За то съ барыней Анной Семеновной, простой и доброй, можно было всегда обо всемъ потолковать и хоть даже поспорить.

Нахлѣбники собрались, какъ всегда, ибо наступалъ часъ ужина, хотя съ окончанія обѣда прошло не болѣе часовъ пяти. Въ столовой уже звенѣли посудой, а въ кухнѣ стучали ножи, и чрезъ дворъ, изъ дома въ кладовыя, перебѣгали, то и дѣло, молодухи-бабы и мальчуганы, помогавшіе ключницѣ.

Самъ баринъ, по обычаю, издавна имъ принятому въ лѣтніе мѣсяцы — былъ въ эту минуту въ купальнѣ въ сопровожденіи Аникѣя.

Браздинъ любилъ купаться, начиналъ иногда съ конца мая мѣсяца, при сильно свѣжей водѣ, и продолжалъ до глубокой осени.

Аникѣй, никогда не шутившій вслѣдствіе крайней ограниченности и даже тупости, нечаянно сострилъ про барина, по поводу этихъ-ваннъ.

— Бываетъ, сказалъ онъ разъ барину, — что отъ одного глядѣнья на васъ мерзнуть учнешь.

Любимая ванна Браздина была именно вечерняя, въ темнотѣ, когда въ домѣ накрывали ужинъ, а на селѣ половина крестьянъ уже спала.

Обыкновенно Аникѣй отправлялся впередъ съ большимъ фонаремъ и все заготовлялъ барину, а потомъ помогалъ ему раздѣваться, но лишь наполовину. Браздинъ, оставшись въ бѣльѣ, всегда высылалъ лакея изъ купальни и окончательно раздѣвался самъ. За двадцать лѣтъ, что Аникѣй ходилъ за нимъ, никогда онъ своего Илью Ильича голымъ не видалъ.