Фрейлина Марии Лещинской (Салиас) — ДО

ФРЕЙЛИНА МАРІИ ЛЕЩИНСКОЙ. ПОВѢСТЬ.

(Посвящается П. О. С.).

Moins sots que nous y croyaient,— je vous prie. Voisenon.

I.

Стояла настоящая петербургская зима, сырая и пасмурная, со снѣгомъ въ воздухѣ и грязью на улицахъ.

Часовъ въ восемь вечера, бельэтажъ одного изъ домовъ Сергіевской улицы былъ ярко освѣщенъ. У подъѣзда стояло нѣсколько каретъ. Одну изъ лучшихъ квартиръ дома, гдѣ именно собрались гости, занималъ крупный чиновникъ одного изъ министерствъ, Николай Ивановичъ Пащинъ. Благодаря очень большому окладу жалованья и ста тысячамъ приданаго, взятаго за женой, Пащинъ жилъ на широкую ногу и имѣлъ большой кругъ знакомства.

Съ самаго начала зимы, а теперь шелъ уже ноябрь, по четвергамъ собирались у Пащина его друзья по-луккуловски пообѣдать, а затѣмъ, конечно, засѣсть за карты. Хотя самъ Пащинъ добродушно увѣрялъ всѣхъ, что, благодаря винту, большая часть петербургскихъ головъ уже давно нѣсколько «развинчены» и стали менѣе годны на всякія дѣла, тѣмъ не менѣе самъ любилъ каждый вечеръ посидѣть часа три-четыре за карточнымъ столомъ.

Пащинъ считался дѣльцомъ, имѣлъ извѣстный вѣсъ и немалое вліяніе въ желѣзнодорожномъ мірѣ, былъ на короткой ногѣ со многими очень высокопоставленными лицами. Онъ былъ олицетвореніемъ того, что въ наше время принято называть практическимъ человѣкомъ. Во всемъ, что онъ дѣлалъ, было положительное искусство. Иногда бывало даже непонятно, чѣмъ и какъ достигалъ онъ успѣха въ иномъ трудномъ предпріятіи. Иные же его успѣхи было совершенно невозможно объяснить. Даже блестящая женитьба его удивила всю родню и друзей.

Пащинъ былъ человѣкъ уже лѣтъ пятидесяти, толстый, нѣсколько обрюзглый, съ замѣтной лысиной, но бодрый, поворотливый, всегда веселый, всегда съ серьезнымъ дѣломъ или крупной дѣловой затѣей въ головѣ съ девяти утра и до пяти-шести вечера. Но съ момента обѣда и до полуночи ни одно дѣло, какъ бы оно серьезно ни было, не имѣло права обременять его мозга. Весь вечеръ онъ бывалъ занятъ мыслями о картахъ, городскихъ сплетняхъ, о новой опереткѣ и новой дивѣ, и сидѣлъ въ клубѣ, иногда дома, съ готовымъ анекдотомъ на умѣ, или съ заранѣе приготовленной остротой, съ каламбуромъ «не для дамъ».

Въ дѣлѣ женитьбы своей Пащинъ показалъ то же искусство.

Онъ съумѣлъ жениться на двадцатилѣтней красивой дѣвушкѣ, дочери всѣми уважаемаго генерала, героя послѣдней войны, и, взявъ за нею большое приданое, пріобрѣлъ серьезныя связи въ средѣ столичной знати.

Какъ согласилась пойти за него извѣстная кокетка Анюта Саргина — было трудно понять. Теперешняя Анна Николаевна Пащина не только не стала дѣлать то, что предсказывали злые языки, но вела себя совершенно безупречно. Она не была, конечно, влюблена въ своего мужа и все-таки изрѣдка, задумываясь надъ своей долей — не знала и не предрѣшала, что можетъ случиться впереди, но пока…

Пока она уважала мужа, сознавала тѣ достоинства, которыя у него были, и не требовала, чтобы законный супругъ былъ какимъ-нибудь романическимъ героемъ. Но она не ручалась тоже, что никогда этого и не потребуетъ.

Анна Николаевна была свѣтская женщина, какихъ много въ столицахъ. У нея не было ни особенныхъ достоинствъ, ни какихъ-либо крупныхъ недостатковъ. — Она не была собственно красавицей, но была красивой, эффектной женщиной и лицомъ и бюстомъ, при чемъ не особенно умна, но и далеко не глупа. Говорила она складно, иногда тонко шутила, но изъ всего ею сказаннаго, конечно, у собесѣдника не много оставалось въ памяти. Все ея время было поглощено хозяйствомъ и туалетомъ. На пятнадцать и шестнадцать часовъ, что проводила она на ногахъ, у нея едва хватало времени присмотрѣть за порядкомъ въ квартирѣ, заказать завтракъ и обѣдъ и сдѣлать необходимые визиты туда, гдѣ пріемный день. Иногда же она подолгу бесѣдовала съ портнихой, чтобы обсудить чрезвычайно важные вопросы: куда мода переставила бантикъ — съ груди на плечо, или съ таліи на бедро. Гдѣ подхваченъ тюникъ? А отдѣлка платья? — Une mer à boire!

Не менѣе головоломное занятіе была кухня, или, лучше сказать — поваръ. Въ кухню Анна Николаевна не входила никогда, считая это не совсѣмъ приличнымъ. Но разговоры по поводу заказа обѣда длились иногда такъ долго, что поваръ, человѣкъ пожилой, трезвый (такіе на свѣтѣ бываютъ) иногда даже утомлялся, стоя предъ барыней и переступая съ ноги на ногу. Обѣды Пащиныхъ славились даже въ Петербургѣ. На нихъ уходила главная часть его жалованья.

Анна Николаевна вѣрила тоже въ то значеніе, которое мужъ придавалъ обѣдамъ и что изъ-за этихъ обѣдовъ часто приключалось. Еще недавно мужъ положилъ въ карманъ шестнадцать тысячъ, а если бы не эти обѣды, то подобнаго никогда бы не случилось.

Пащинъ говорилъ женѣ, что хорошій поваръ вещь самая простая и вмѣстѣ съ тѣмъ самая «таинственно многозначительная». Видаясь съ человѣкомъ нужнымъ, въ клубахъ, въ театрахъ, на балахъ, или въ министерствѣ, или на Невскомъ, конечно, ничего не сдѣлаешь. А угощая иного гостя великолѣпнымъ обѣдомъ, сидя съ нимъ по полтора часа за столомъ и затѣмъ переваривая вмѣстѣ съ нимъ обѣдъ въ продолженіе часовъ двухъ около камина за ликеромъ, съ дорогими сигарами, — можно міръ кверху ногами поставить, можно разорять и создавать цѣлыя королевства. — «Александръ Македонскій», говорилъ Пащинъ, съ его привычкой постоянно шутить, «завоевалъ бы весь міръ гораздо легче и скорѣе, если бы не странствовалъ со своими полчищами, а приглашалъ бы разныхъ царей и угощалъ ихъ хорошими обѣдами».

Пащины считались въ многочисленномъ кругу ихъ знакомыхъ чрезвычайно пріятными людьми, а отъ приглашенья пообѣдать у нихъ въ четвергъ не только никогда никто не отказывался, но часто многіе тузы сами напрашивались

Въ этотъ вечеръ, какъ всегда, послѣ обѣда, человѣкъ десять гостей уже перешли въ гостиную. Одни сидѣли за карточными столами, другіе съ хозяйкой, около большого стола, гдѣ горѣла огромная лампа подъ гигантскимъ колпакомъ, а на столѣ были разложены разныя иллюстрированныя книги и фоліанты.

Гостиная и все убранство квартиры Пащиныхъ отличались тѣмъ, что ничѣмъ не отличались отъ другихъ квартиръ извѣстнаго круга Петербургу, круга тузовъ бюрократіи, плутократіи и «рельсо» -кратіи.

II.

Послѣ обѣда хозяинъ изрѣдка поглядывалъ на часы. Гости это замѣтили, и наконецъ кто-то спросилъ о причинѣ.

— Боюсь, чтобы не опоздать на поѣздъ, объяснилъ Пащинъ.

Многіе удивились.

— Развѣ вы ѣдете?

— Нѣтъ, отозвалась за мужа Анна Николаевна, если бы онъ ѣхалъ, то, вы понимаете, что я отмѣнила бы нашъ четвергъ ради проводовъ дражайшаго супруга въ дорогу. Я, какъ нѣжная подруга жизни, не могла бы допустить отъѣздъ мужа при такихъ условіяхъ. Надо было бы порядливо погрустить, затѣмъ на диванчикѣ молча, по русскому обычаю, посидѣть, затѣмъ перекреститься и проводить главу дома на вокзалъ.

Это велерѣчивое описаніе никого не удивило.

Гости и друзья знали, что хозяйка изрѣдка любила насмѣшливо относиться къ извѣстнымъ обычаямъ въ жизни, которые для другихъ считаются серьезными.

Въ Пащиной было то, что было кругомъ, въ средѣ, — легкій, модный, дешевый нигилизмъ — на словахъ.

— Такъ позвольте: зачѣмъ же благовѣрный собирается на поѣздъ? спросилъ кто-то.

— Ѣду встрѣчать, выговорилъ Пащинъ съ оживленіемъ, моего друга, пріятеля. Да-съ! ни больше, ни меньше, какъ друга, котораго я не видалъ лѣтъ пять, потому что онъ прозябаетъ безвыѣздно въ трущобѣ, именуемой родовымъ помѣстьемъ, и дошелъ теперь до такого умопомраченія, что занялся книгами по агрономіи и… какъ бишь… моченію полей. Вѣроятно, уже изрядно одичавъ въ деревнѣ, онъ теперь пріѣзжаетъ погостить въ столицу. Онъ, какъ видите, изъ тѣхъ русскихъ крупныхъ землевладѣльцевъ, которые съ рвеніемъ, съ постоянствомъ и настойчивостью, добросовѣстно мѣшаютъ своимъ управляющимъ дѣло дѣлать въ ихъ имѣніяхъ.

— Богатый человѣкъ? спросили въ разъ двое совершенно разныхъ гостей, кавалергардскій корнетъ, съ усиками, завитыми колечками, и маленькій, съ брюшкомъ, докторъ по нервнымъ болѣзнямъ.

Въ большихъ центрахъ послѣ имени и фамиліи вновь являющагося всегда интересуются безвозмездно его карманомъ.

Пащинъ, на вопросъ, ему предложенный, улыбнулся двусмысленно и, не обращая вниманія на корнета, сталъ глядѣть доктору въ лицо.

— Вы говорите: богатый ли? Доложу вамъ-съ, что у него въ трехъ россійскихъ губерніяхъ, только не въ Тьмутараканскихъ, а въ центральныхъ, семьдесятъ три тысячи десятинъ земли, изъ коихъ тридцать въ одномъ кускѣ въ Литвѣ.

— Что!? раздалось въ унисонъ кругомъ, даже со столовъ съ картами.

— Excusez du peu, — прибавила Анна Николаевна.

— Однимъ словомъ, это господинъ… Я полагаю, что присутствующіе, — шутливо оффиціальнымъ голосомъ произнесъ Пащинъ, — слыхали не разъ имя моего друга. Это Леонидъ Васильевичъ Денисьевъ, бывшій гвардеецъ, нынѣ же, кажется, какой-то совѣтникъ, вѣроятно титулярный, какъ всѣ порядочные люди.

— Я слыхалъ, выговорилъ кавалергардъ. Въ его полку помнятъ до сихъ поръ, какъ онъ сорилъ деньгами. Всѣмъ давалъ взаймы — но самъ, однако, совсѣмъ скромно жилъ.

— А я помню иное, — отозвался докторъ, — не онъ ли это, хлопоталъ о присоединеніи къ своему имени княжескаго титула и какой-то древней дворянской фамиліи.

— Этотъ самый-съ, отозвался Пащинъ. Вообще все у него есть, а чего нѣтъ, то будетъ. Одного у него нѣтъ и никогда не будетъ — здраваго смысла.

— Хорошо ты отзываешься о другѣ, замѣтила жена.

— Отрекомендовали! усмѣхнулся докторъ.

— Да, практическаго здраваго ума. Мы вѣроятно оттогосъ нимъ и дружны, что совершенные антиподы. Мой Леонидъ Васильевичъ очень многими людьми считается даже просто глупымъ человѣкомъ. Но это потому, что они сами дураки. Онъ уже потому не глупъ, что, получивъ еще юношей и корнетомъ громадное состояніе отъ отца, очутился круглымъ сиротою, служилъ въ самомъ мотовскомъ полку гвардіи, жилъ годъ безвыѣздно въ Парижѣ, ѣздилъ куда-то далеко, не то въ Бразилію, не то въ Палестину — словомъ, куда-то къ чорту на кулички. И все-таки, да-съ, все-таки — не разорился. Если я заявилъ, что у друга нѣтъ здраваго смысла, то я мотивирую это тѣмъ, что онъ долженъ бы былъ жениться, да поселиться въ Петербургѣ и служить.

Пащинъ взглянулъ на часы и ахнулъ.

— Господа! Не прощаюсь. Черезъ полчаса буду назадъ, и если другъ не очень усталъ съ дороги, то вы съ нимъ сейчасъ и познакомитесь. Анюта, можно мнѣ взять Ивана съ собой, ради багажа Денисьева?

— Зачѣмъ безпокоить Ивана Максимыча! странно отозвалась Пащина. Вѣдь есть же другіе люди.

— Онъ толковѣе… Ну, не надо… Не надо!.. махнулъ Пащинъ рукой и вышелъ.

— Я очень рада пріѣзду Денисьева, заговорила хозяйка. Мнѣ мужъ столько натолковалъ о немъ, что просто хоть начать его заглазно обожать. Мнѣ же, въ качествѣ институтки, оно и полагается. Хотя я прибавлю въ отсутствіи моего муженька, что, по всѣмъ его разсказамъ, мнѣ кажется, что его другъ человѣкъ крайне порядочный — очень добрый малый! но… чтобы выразиться мягче и вѣжливѣе… чрезвычайно простой, т. е. ограниченный. Я не понимаю, какимъ образомъ они подружились съ мужемъ, такъ какъ между ними очень большая разница лѣтъ — по крайней мѣрѣ лѣтъ пятнадцать. Даже послѣднее маленькое происшествіе съ Денисьевымъ мнѣ кажется крайне забавнымъ.

— Что же такое? спросилъ кавалергардъ.

— Самое простое дѣло, но все-таки бываетъ оно довольно рѣдко. Онъ ѣхалъ сюда съ курьерскимъ поѣздомъ и гдѣ-то на станціи занялся кушаньемъ котлетки, а поѣздъ ушелъ, а онъ уже продолжаетъ путь съ пассажирскимъ, опоздавъ на. цѣлыхъ двѣнадцать часовъ. Согласитесь, что въ наше время это бываетъ очень рѣдко. Мужъ объясняетъ это чрезвычайной его разсѣянностью и хладнокровіемъ. Во всякомъ случаѣ онъ меня слегка интересуетъ.

Въ ту же минуту хозяинъ снова вошелъ въ гостиную, уже спѣша, какъ опоздавшій человѣкъ, и довольно рѣзко обратился къ женѣ съ пол-комнаты:

— Анюта, ради Бога, не забудь, что я тебѣ говорилъ на счетъ Денисьева. Повторяю тебѣ: это дѣло серьезное.

Лицо Анны Николаевны выразило крайнее изумленіе.

— Развѣ я могу догадаться, о чемъ ты просишь? Ты мнѣ не мало говорилъ про него.

— Вспомни, что я тебя просилъ быть осторожной съ Леонидомъ Васильевичемъ въ извѣстномъ вопросѣ.

— Qu’on me tue! произнесла Анна Николаевна, если я помню. Въ чемъ дѣло?

— Ну, хорошо. Послѣ! Это дѣло терпитъ! Успѣется. Вернемся съ нимъ, ты мнѣ только напомни, чтобы тебѣ сказать. Надо избѣгать говорить съ нимъ объ одномъ… дѣлѣ.

— Не помню.

— Ну, послѣ, послѣ. Только напомни пожалуйста… А то я боюсь, забуду.

Пащинъ быстро вышелъ и заспѣшилъ, видя, что ему остается не болѣе четверти часа до прихода пассажирскаго поѣзда.

По отъѣздѣ мужа, Анна Николаевна взяла въ руки иллюстрированный Дантовъ «Адъ» и стала переглядывать гравюры Дорэ, но, очевидно, думала о томъ, что сказалъ мужъ.

Послѣ нѣкотораго молчанія офицеръ, сидѣвшій около нея, наклонился и произнесъ особенно таинственнымъ голосомъ съ пошлой усмѣшкой:

— Вы задумались…

Хозяйка подняла глаза на юнаго воина и вымолвила съ пренебреженіемъ:

— Вѣчно вы на ходуляхъ. Sur vos grands chevaux! Думала я просто о томъ, что сказалъ мужъ. Что это такое, о чемъ не говорить съ Денисьевымъ? Для меня это почти загадка.

Но въ эту минуту Анна Николаевна, перевернувшая еще нѣсколько листовъ фоліанта, взглянула на гравюру, вскрикнула и выпрямилась на диванѣ. Сосѣди ея чуть вздрогнули.

— Вспомнила! И какъ странно. Благодаря этой картинкѣ. Иначе ни за что бы не вспомнила. А вотъ благодаря этому…

Офицеръ и докторъ, оба, какъ по уговору, поднялись съ мѣстъ, чтобы видѣть гравюру, но Анна Николаевна быстрымъ движеніемъ захлопнула книгу. Офицеръ сдѣлалъ кислую мину, а докторъ развелъ руками.

— Ну-съ, произнесъ онъ, дѣло начинаетъ быть совершенно загадочнымъ. Вспомнили по картинкѣ, въ книгѣ, которая, если не ошибаюсь, «адская книга». Къ тому же, когда мы пожелали наивно и невинно поглядѣть, что именно заставила васъ вспомнить, вы скрыли… слѣды преступленія. Вѣдь это, Анна Николаевна, стало быть, нѣчто въ родѣ уголовщины или же, судя по книгѣ, — чертовщина.

— Браво! отозвалась весело разсмѣявшись хозяйка. Брависсимо! Вотъ за это я васъ люблю, докторъ. Знаете ли вы, что я вамъ скажу. Вы очень умный человѣкъ.

— Чувствительно вамъ благодаренъ — склонился докторъ.

— Нѣтъ, вы меня не такъ поняли.

— Не разочаровывайте!

— Нѣтъ, я хочу сказать, что вы чрезвычайно догадливый или дальновидный человѣкъ. Вѣдь дѣйствительно вы догадались. Послушайте, monsieur Jean, обернулась Пащина къ офицеру. Простите, но я васъ попрошу оставить меня на минуту съ докторомъ. Вамъ я этого не могу разсказать, а ему можно. Пожалуйста, не обижайтесь.

Офицеръ поднялся, любезно усмѣхаясь, и отошелъ, досадливо думая про себя: «Лѣшій пойметъ! То такъ, то эдакъ. Ничего не разберешь! Не зря ли я съ ней время трачу?»

III.

— Слушайте, говорила между тѣмъ Пащина, наклонясь и глядя въ глаза своему собесѣднику, которые тотъ таращилъ особенно смѣшно черезъ свои огромные очки. Вы догадались: дѣло идетъ о сверхъестественномъ. Мнѣ попалась картинка съ какой-то фигурой въ бѣломъ саванѣ, и я вспомнила. Дѣло въ томъ, что съ этимъ Денисьевымъ, который поселится у насъ, надо всячески избѣгать говорить на извѣстную тему и даже если кто другой изъ. моихъ гостей начнетъ такую бесѣду, то, охраняя его, прекращать ее. А какая тема? Какъ вы думаете?

— Чертовщина? Вы же сами сказали.

— Ну-да. Видите ли, въ чемъ дѣло… Тому назадъ нѣсколько лѣтъ, въ жизни Денисьева произошло что-то чрезвычайное. Такое, что онъ потомъ пять лѣтъ жилъ за границей и скрывался отъ всѣхъ своихъ друзей и знакомыхъ… Родни же у него нѣтъ никакой. Гдѣ онъ былъ — никому неизвѣстно. Когда мужъ познакомился съ нимъ и прогостилъ у него цѣлое лѣто въ его имѣніи, то узналъ или догадался, что есть въ немъ что-то странное. Такъ, при разговорѣ о привидѣніяхъ и вообще о чертовщинѣ, какъ вы выражаетесь, съ Денисьевымъ что-то творится; онъ мѣняется въ лицѣ, волнуется, иногда отходитъ отъ бесѣдующихъ.

— Ну, однимъ словомъ… прервалъ докторъ — и объяснять не стоитъ. Дѣло самое простое. Возьмите любой романчикъ — французскій или нѣмецкій, тридцатыхъ что-ли годовъ, и вы сейчасъ найдете тамъ таинственнаго героя, съ которымъ что-то въ жизни случилось загадочное. Знаете, Анна Николаевна, въ наше время пора уже молодежи бросить это. Эдакое стало не любопытно. Теперь, чтобы всѣхъ заинтересовать, не надо мертвецовъ, привидѣній, или хоть самого чорта видѣть. Надо на полмилліона земство, банкъ что-ли обокрасть, или цѣлую семью отъ прадѣдушки до внучатъ включительно вырѣзать. Неужели изъ-за этого вздора вамъ интересенъ Денисьевъ?

— Да, это меня интересуетъ, — отозвалась хозяйка. — И очень просто почему? Потому, что это не книжка, не романъ, не фантастическій разсказъ, а дѣйствительная жизнь. Это пріятель моего мужа, человѣкъ хотя ограниченный, но образованный, и главное — настолько порядочный, что не станетъ лгать или позировать выдумкой. Стало быть, было что-нибудь…

— Да вѣдь въ наше время пошлѣе и глупѣе этого выдумать нельзя ничего! воскликнулъ докторъ, раздражаясь. Повторяю, что теперь надо все такое бросить. Никто не повѣритъ. И всѣ осмѣютъ какъ дурака, или сочтутъ безумнымъ.

Пащина махнула на доктора своей красивой рукой и произнесла:

— Вы все свое! Неужели вамъ было бы не интересно узнать у Денисьева, въ чемъ дѣло?

— Нисколько. А вотъ вы будете его всячески пытать…

— Ни за что… Богъ съ вами!

— Почему же?

— Мужъ запретилъ… Вы слышали.

— И Николай Ивановичъ строго запретилъ?

— Строго.

— Ну, въ такомъ случаѣ вы тотчасъ же и начнете пытать Денисьева.

Молодая женщина укоризненно покачала головой.

— «Клянусь вамъ первымъ днемъ творенья!» продекламировалъ докторъ, — что какъ только вы познакомитесь съ Денисьевымъ, такъ вы и начнете съ нимъ кокетничать. Черезъ три-четыре дня… Виноватъ: преувеличилъ! На второй же день вы уже будете тонко, издалека, обходами и намеками тянуть изъ него тайну. А черезъ пять-шесть дней прямо, оставшись съ нимъ наединѣ, поставите ему ножъ къ горлу: «Говори, что за тайна!»

— Да, я съ вами спорить не стану, добродушно разсмѣялась Пащина. Мнѣ кажется, что я современемъ у него выпытаю. Но боюсь, онъ мнѣ ничего не скажетъ, а только разсердится.

— Нѣтъ, не разсердится нисколько.

— Почему же вы такъ положительно заявляете, даже не зная человѣка

— Я утверждаю, дорогая моя паціентка, что онъ не обидится, а охотно разскажетъ вамъ все какъ было. А все, что онъ вамъ разскажетъ — тоже заранѣе знаю — выѣденнаго яйца не стоитъ. «Ѣхалъ я однажды ночью по густому лѣсу, — началъ докторъ шутливо-повѣствовательнымъ тономъ — и вдругъ вижу направо отъ меня…» Или же иначе: «Случилось мнѣ разъ остановиться на постояломъ дворѣ. То было въ Литвѣ. По близости двора были развалины средневѣковаго замка, въ которомъ…» Ну и такъ далѣе. Вездѣ все-таки черти баловали или скелетъ въ простынѣ гулялъ.

— Нѣтъ, докторъ. Хотите «pari à discrétion», что вы ошиблись, что съ Денисьевымъ случилось нѣчто не такое… Я въ этомъ глубоко убѣждена.

— Но кто же рѣшитъ это пари, сударыня моя? Вы, стало быть, разскажете мнѣ то, что разскажетъ вамъ Денисьевъ, а вѣдь это будетъ недобросовѣстно.

— Нѣтъ, это мы увидимъ. Какъ-нибудь тамъ…

— Благородно смошенничаемъ! сострилъ докторъ и тотчасъ же удалился, такъ какъ его позвали играть въ очередь.

По прошествіи часа послѣ отъѣзда мужа, Анна Николаевна перестала болтать съ гостями и начала прислушиваться къ проѣзжающимъ экипажамъ. Мужу и гостю давно пора было уже явиться.

Напоминаніе Пащина женѣ относительно извѣстной осторожности съ Денисьевымъ и затѣмъ бесѣда съ докторомъ сдѣлали то, что Анна Николаевна ждала теперь друга своего мужа уже съ несравненно большимъ нетерпѣніемъ и любопытствомъ. Его образъ рисовался въ ея воображеніи съ сильнымъ оттѣнкомъ чего-то необыденнаго.

«Легкое ли дѣло, думалось ей, познакомиться, среди современной жизни, en plein dix-neuvième siècle, а равно en pleine Сергіевская, съ человѣкомъ, знакомымъ съ чертовщиной, сносившимися когда-то съ дьяволомъ et toute за boutique!»

И права была теперь Анна Николаевна. Дѣйствительно, молодой сравнительно человѣкъ, съ извѣстнымъ положеніемъ, съ огромнымъ состояніемъ и имѣвшій въ жизни какое-то сверхъестественное приключеніе, могъ заинтересовать любую свѣтскую женщину. Не все же опера, скандалы и сплетни. Изрѣдка и чортъ интересенъ.

По мѣрѣ того какъ шло время, Анна Николаевна становилась все нетерпѣливѣе. Но прошелъ часъ, затѣмъ еще часъ, время приближалось къ полуночи, а мужа не было.

— Что же это? снова подсѣлъ докторъ къ хозяйкѣ, успѣвъ уже проиграться въ пухъ. Оно очень странно! Если бы «онъ» не пріѣхалъ, то Николай Ивановичъ уже вернулся бы. Что значитъ имѣть дѣло съ таинственными людьми, знающимися съ чертями. Вотъ оба и пропали безъ вѣсти.

Въ полночь, наконецъ, появился хозяинъ и весело извинился предъ гостями, объясняя, что засидѣлся у друга, съ которымъ у него, не видавшись шесть лѣтъ, много нашлось о чемъ побесѣдовать по душѣ.

— Такъ онъ пріѣхалъ? быстро подошла Пащина.

— Конечно, пріѣхалъ.

— Такъ гдѣ же… Куда же?

— Не захотѣлъ ни за что, душа моя, у насъ остановиться. Я его и на вокзалѣ, и дорогой, всячески уламывалъ. Онъ далъ себѣ, говоритъ, честное слово никогда ни у кого не останавливаться. Или дома, или въ гостиницѣ.

— Какая нелѣпость! выговорила Пащина, нервно пожавъ плечами. C’est stupide.

— Нѣтъ, что жъ? отозвался мужъ. Человѣкъ избалованный, привыкъ имѣть ses aises и поступиться ими не хочетъ. Какъ бы мы его не устроили, все-таки онъ здѣсь стѣснялся бы. А тамъ у него великолѣпный номеръ въ три комнаты. Завтра же онъ будетъ у тебя.

Анна Николаевна отошла отъ мужа и усѣлась одна въ глубинѣ гостиной; къ ней тотчасъ же рысью подлетѣлъ докторъ.

— Не хорошо, выговорилъ онъ. Слишкомъ быстро.

— Что такое? отозвалась молодая женщина съ удивленьемъ.

— Очень быстро. На всѣхъ парахъ. Съ этакой быстротой всегда достигается бѣда. Чрезвычайная быстрота въ движеньи въ этихъ случаяхъ пропорціональна твердости разума и спокойствію сердца.

— Что съ вами, докторъ? Вамъ такъ скучно, что вы заснули и бредите.

— Въ такомъ случаѣ, сударыня, я не просто сплю: я загипнотизированъ, и бредъ мой есть прорицаніе.

— Ради Создателя, объясняйтесь скорѣе. У меня и такъ голова болитъ.

— Вотъ я именно этого и опасаюсь, чтобы у васъ не закружилась голова. Нетерпѣнье, досада, разрушенные съ оника планы и мечты. Неуязвимость, такъ сказать, сего интереснаго и таинственнаго незнакомца. Все это сначала способно раздражить, а потомъ и покорить.

Пащина поняла, наконецъ, намеки друга-доктора и разсмѣялась.

— Стыдно вамъ, сказала она. Если бы вотъ поручикъ Алябьевъ сталъ такой вздоръ болтать, а то, вдругъ, медикъ, ученый и серьезный человѣкъ…

Въ эту минуту за однимъ изъ карточныхъ столовъ кончилась игра и игроки поднялись, считая и разсчитываясь. Хозяйка встала и двинулась къ гостямъ. Докторъ пошелъ тоже и вымолвилъ ей шутливо вслѣдъ:

— Помните, что во всей фармакологіи нѣтъ специфическаго средства отъ ранъ, наносимыхъ стрѣлами амура. На это у насъ есть только палліативы. Не забудьте этого.

Анна Николаевна быстро обернулась, встала въ театральногорделивую позу и съ королевскимъ жестомъ выговорила:

— Если я, господинъ докторъ, буду когда-либо такъ ранена, то я и отъ палліативовъ откажусь.

— Да… Вотъ вы шутите… А я эдакъ-то серьезно думаю… про васъ.

— А а еще серьезнѣе, отозвалась хозяйка, смѣясь, и пошла къ гостямъ.

Вскорѣ въ квартирѣ Пащиныхъ уже не было никого. Люди тушили лампы и свѣчи и уносили игорные столы. Пащинъ, уже облачившись въ халатъ и туфли, прошелъ въ свой кабинетъ и сѣлъ писать письма. Анна Николаевна была въ маленькой комнаткѣ, обитой розовымъ атласомъ съ зеленой отдѣлкой — ея будуарѣ, который былъ и любимымъ ея мѣстопребываніемъ, когда она бывала одна.

Молодая женщина была немного не въ духѣ. Этотъ провинціальный медвѣдь разстроилъ ей вечеръ. Она разсчитывала сегодня «подать» его гостямъ, и вдругъ это блюдо… поваръ не приготовилъ, или лакей уронилъ, неся изъ кухни.

— S’est stupide! повторяла она, снимая съ себя передъ зеркаломъ золотыя вещи и ленты. Тотчасъ вслѣдъ за барыней въ горницу вошелъ главный лакей, исправлявшій какъ бы должность дворецкаго. Это былъ уже старикъ лѣтъ подъ шестьдесятъ, высокій, плотный, но бодрый на видъ. Онъ былъ тѣмъ оригиналенъ, что ни капли не походилъ на обыкновеннаго петербургскаго слугу хорошаго дома. Въ немъ не было лакейскаго благородства и достоинства. Не было отсутствія лица, замѣненнаго какимъ-то шаблоннымъ фасомъ. У него, напротивъ, было «свое» лицо съ большимъ носомъ, на которомъ важно сидѣли золотыя очки, съ тонкими умными губами и съ маленькими сѣрыми глазами, часто изъ-за очковъ метавшими искру на господъ. Лицо было все обрито, а густые сѣрые, будто напудренные, волосы стояли щеткой, остриженные подъ гребенку.

И всей своей фигурой, манерой говорить, держаться, старикъ смахивалъ на какого-то ученаго, доктора, профессора, пожалуй даже стряпчаго или повѣреннаго прежняго времени… но никакъ не на лакея. Однако этотъ человѣкъ, Иванъ Максимычъ, былъ изъ крѣпостныхъ, принадлежа когда-то дѣду, а затѣмъ отцу Пащиной, покойному генералу Саргину. Поэтому онъ зналъ Анну Николаевну съ дѣтства и конечна обожалъ. Съ другой стороны, Иванъ Максимычъ и для молодой женщины былъ далеко не чужой человѣкъ: она его любила и относилась къ нему какъ къ нянѣ или дядькѣ. Это былъ «мой» человѣкъ въ домѣ, въ отличіе отъ остальныхъ, которые были «наши» люди. Пащинъ долго боролся съ женой, чтобы выжить изъ дому старика, не любившаго его, а равно пришедшагося и ему самому не по нутру. Но «Максимычъ», какъ бы взятый за женой въ приданое, все-таки остался въ домѣ и относился къ барину почтительно-равнодушно, — зная свою силу. Для него Пащинъ былъ — «выскочка».

Иванъ Максимычъ всякій вечеръ передъ сномъ являлся неукоснительно къ барынѣ за приказаніями или порученіями на слѣдующій день. Большею частью онъ не получалъ никакихъ, тѣмъ не менѣе стоялъ за свое право являться, ибо это былъ единственный часъ, когда онъ могъ изрѣдка побесѣдовать съ дорогой ему Анной Николаевной, которую, было время, онъ просто звалъ Анютой.

На этотъ разъ Иванъ Максимычъ явился спросить: уничтожать ли на утро всѣ приготовленья, сдѣланныя въ одной изъ горницъ для ожидавшагося, но не прибывшаго гостя.

Анна Николаевна подумала и выговорила:

— Оставьте, Иванъ Максимычъ. Можетъ быть, онъ еще переѣдетъ. Успѣется…

— Прикажете что на завтра?

— Нѣтъ, ничего. Спасибо. Идите себѣ бай-бай! ласково отозвалась Пащина, улыбаясь.

Старикъ тоже улыбнулся кротко, съ любовью и вышелъ.

Переодѣвшись, Пащина прошла въ спальню; но на этотъ разъ, когда мужъ, утомившійся за цѣлый день, явился спать, то молодая женщина долго не давала заснуть дражайшему супругу, разспрашивая его о другѣ. И уже въ третьемъ часу ночи Пащинъ протестовалъ: «Матушка! спать, спать!..»

IV.

На слѣдующее утро, начинавшееся для Пащиной въ одиннадцать часовъ, она, поднявшись, долго не выходила въ свой будуаръ. Горничная ея совершенно съ ногъ сбилась, не умѣя въ это утро угодить барынѣ. Три шкафа платьевъ были всѣ перерыты, комоды тоже. Выдался такой день, что ни одинъ туалетъ не шелъ къ лицу Аннѣ Николаевнѣ; все было или черезчуръ просто, или слишкомъ изысканно для ранняго времени, или было слишкомъ ярко, или слишкбмъ темно. Только около часу дня Анна Николаевна была готова принять ожидаемаго гостя и вышла изъ своей спальни.

Пройдя въ гостиную и усѣвшись съ французскимъ романомъ въ рукахъ около окна, молодая женщина часто клала книжку на колѣни и взглядывала на часы. «Онъ», какъ другъ мужа, пріѣхавшій вчера и долженствовавшій остановиться у нихъ, долженъ бы уже быть у нея. Ради вѣжливости ему слѣдовало пріѣхать въ часъ; въ три-четыре будетъ уже обыкновенный визитъ послѣ многихъ другихъ визитовъ или дѣлъ. А благовоспитанность обязывала его прежде всего явиться къ женѣ друга, которая напрасно приготовляла ему горницу въ своей квартирѣ.

— Я увѣрена, что, не смотря на все, онъ дурно воспитанъ, прошептала Анна Николаевна себѣ подъ носъ. И она тотчасъ же поймала себя. — Что же все-то? Ничего и нѣту. Огромное состояніе и только. Молва, помимо тысячъ десятинъ, кажется, ни о чемъ не упоминаетъ. Десятины плюсъ чертовщина!

Но черезъ нѣсколько мгновеній, снова прервавъ чтеніе молодая женщина подумала:

«А вѣдь докторъ правъ: онъ меня заинтриговалъ. Надо, однако, надѣяться, что раздастся звонокъ и явится полнѣйшее разочарованье».

Въ ту же минуту въ квартирѣ звякнулъ рѣзкій звонокъ. Женщина, какъ и всѣ, — нервная, вздрогнула и выронила книгу на полъ.

— Ужъ это совсѣмъ глупо! разсердилась она на самое себя. Да и онъ тоже трезвонитъ, какъ провинціалъ.

Молодая женщина поднялась, быстро подошла къ зеркалу, поправила прическу и затѣмъ еще быстрѣе ушла въ свой будуаръ. Здѣсь, близъ окна, на мольбертѣ стоялъ подрамокъ съ натянутымъ полотномъ, а на немъ была на половину нарисована японская ваза и сѣрое пятно, якобы длинная тѣнь, падавшая вдоль чего-то пестраго, изображавшаго коверъ. Пащина быстро взяла кисти, палитру и подсѣла къ модной живописи.

Вошелъ лакей и доложилъ глухо и однозвучно, точь-въ-точь, какъ суфлеръ, подающій изъ будки реплику:

— Господинъ Денисьевъ.

— Проси, отозвалась Пащина тѣмъ голосомъ, которымъ попъ отзывается «аминь».

Анна Николаевна, просидѣвъ нѣсколько мгновеній и заслыша шаги въ сосѣдней горницѣ, начала чрезвычайно искусно спѣшить встать изъ-за мольберта. Любая актриса поучилась бы у нея. Но какъ она ни старалась, вошедшій гость засталъ ее на мѣстѣ и въ хлопотахъ.

Анна Николаевна поднялась, обернулась и, увидя гостя, остановившагося за порогомъ, вымолвила:

— Пожалуйста. Сюда. Въ качествѣ друга мужа. Pardon! Я заработалась…

Съ порога двинулась къ ней высокая фигура въ черномъ сюртукѣ, и она протянула руку. Гость, въ качествѣ близкаго человѣка, нагнулся, поцѣловалъ руку, слегка касаясь губами, и выпрямился вновь.

Анна Николаевна, проговоривъ мысленно себѣ самой «разочарованье начинается», сѣла и пригласила гостя садиться.

Денисьевъ уже поразилъ Пащину прежде всего своимъ ростомъ. Онъ былъ черезчуръ высокъ, или, вѣрнѣе сказать, слишкомъ худъ для своего роста. «Это не человѣкъ, а какая-то жердь», подумала она.

Денисьевъ взялъ крошечный стульчикъ chaise volante, безъ котораго ни одна благоприличная гостиная якобы не можетъ обойтись, и сѣлъ, стараясь тщетно справиться со своими длинными ногами. Теперь, сравнительно съ легкимъ стульчикомъ, онѣ казались еще безобразнѣе и длиннѣе.

Денисьевъ прежде всего извинился за тѣ хлопоты, которыя Николай Ивановичъ причинилъ своей женѣ, думая, что онъ, Денисьевъ, рѣшится у него остановиться. Затѣмъ онъ пространно, но просто, безъ всякихъ фразъ, какимъ-то особенно простодушнымъ и искреннимъ голосомъ сталъ объяснять, что ему давно хотѣлось познакомиться съ женой его давнишняго друга, котораго онъ столь же любитъ, сколько уважаетъ.

Вся эта рѣчь Денисьева была полна общихъ мѣстъ, но всѣ они, очевидно, для него таковыми не были. Все, что онъ говорилъ, звучало искренно, сильно, но съ оттѣнкомъ чрезвычайной простоты. Въ его манерѣ обращаться чудилось странное, отчасти рѣдкое сочетаніе спокойной самоувѣренности съ крайней скромностью. Первая чувствовалась въ выраженіяхъ, вторая же въ голосѣ.

Пока гость дѣлалъ предисловіе къ знакомству, молодая женщина внимательно и пытливо смотрѣла и разглядывала его. Лицо Денисьева сразу понравилось ей. Прежде всего замѣтила она добрый, задумчивый, оттѣненный взглядъ красивыхъ синихъ глазъ, а затѣмъ мягкіе, элегантно вьющіеся, слегка крутящіеся усы пепельнаго цвѣта. На лбу вились, тоже пепельнаго цвѣта, коротко подстриженные волосы. По этой головѣ видно было, что надъ ней никогда не мудрилъ парикмахеръ, ибо въ прическѣ не было ничего пошлаго, не было дѣланнаго неглиже, не было тѣхъ quasi капризныхъ кудрей, тщательно напомаженныхъ и завитыхъ щипцами. Носъ былъ правильный, только немножко тонокъ, немножко вздернутъ, за то пухлыя губы были изъ тѣхъ, которыя называются добрыми губами.

Все замѣтила и оцѣнила Анна Николаевна, и въ общемъ лицо Денисьева произвело на нее пріятное впечатлѣніе своею незаурядностью. Въ особенности замѣтно было «нѣчто» интересное въ его синихъ глазахъ. Они смотрѣли не то робко, не то задумчиво и были положительно оттѣнены, но не рѣсницами, а какою-то будто бы длящеюся и неотступною мыслью.

Сообразивши все это, молодая женщина проговорила себѣ мысленно:

«Je brode, je brode! Не дай мнѣ мужъ канвы, ничего бы я теперь особеннаго не нашла въ немъ».

Когда Денисьевъ кончилъ предисловіе, разговоръ завязался и былъ такимъ, которымъ долженъ былъ быть, совершенно какъ по заказу. И онъ, и она обоюдно чувствовали, что они говорятъ именно то, и именно о томъ, о чемъ слѣдуетъ говорить въ первый разъ. Онъ говорилъ о своемъ другѣ, ея мужѣ, спрашивалъ объ ихъ житьѣ-бытьѣ, его службѣ и дѣлахъ, она говорила ему о провинціи, разспрашивала объ его жизни въ деревнѣ, о скукѣ, о сугробахъ, о волкахъ и другихъ принадлежностяхъ трущобы.

Наконецъ, послѣ получаса совершенно неинтересной бесѣды, наступила легкая пауза, при которой всякій благовоспитанный гость чувствуетъ, что надо вставать, Денисьевъ взялся за шляпу.

V.

— А все-таки, Леонидъ Васильевичъ, — вымолвила Пащина, какъ бы на прощанье — не хорошо, что вы не захотѣли у насъ остановиться.

— Ради Бога, извините меня — оживился вдругъ тотъ. Я знаю, что это поступокъ невозможный. Вы можете меня почесть за человѣка, который забылъ приличія, ибо зажился въ деревнѣ. Но я не могъ иначе… сдѣлать. Вамъ Николай Ивановичъ передалъ, что это маленькая эксцентричность моего характера? Я не могу быть гдѣ-либо иначе, какъ дома или же въ гостиницѣ, на постояломъ дворѣ.

— Но однако, позвольте: въ эту минуту вы находитесь и не у себя, и не въ гостиницѣ.

— Да, днемъ — просто выговорилъ Денисьевъ. И вдругъ, сдѣлалъ движеніе, какъ бы спохватившись, и прибавилъ: