Мадонна (Салиас) — ДО

I

Въ первые годы царствованія государя Александра Павловича, высились на одномъ изъ холмовъ Москвы княжескія барскія палаты съ огромнымъ густымъ садомъ, спускавшимся подъ гору къ самой рѣкѣ. Широко и просторно, даже важно разсѣлись на холмѣ эти палаты.

Четвероугольный домина въ три этажа, впереди два флигеля, по бокамъ мощенаго двора, соединенные съ домомъ колоннадами, по которымъ идутъ террасы, а посреди двухъ флигелей высокая чугунная ограда и огромныя ворота. На столбахъ воротъ два льва и каждый повернулъ мохнатую голову на улицу, высунулъ изъ разинутой пасти языкъ и молодецки протянулъ хвостъ закорючкой. И не русскіе звѣри эти держатъ не русскій щитъ, на которомъ не русскій гербъ. Однако хозяинъ палатъ именитаго и стариннаго россійскаго рода, т.-е. предокъ его не то прусъ родомъ, не то изъ Золотой Орды.

Князья Агарины — родъ старинный, былъ прежде богатый и немногочисленный, но вскорѣ сильно расплодился. И всякіе въ роду суть: и богатые и бѣдные, и умные и глупые, и честные и нечестные, и слуги отечеству, славные мужи въ исторіи, и простые коптители неба, шатуны расточители незаработаннаго.

Князь Петръ Ильичъ Агаринъ, хозяинъ палатъ, былъ всей Москвой любимъ. Богачъ, хлѣбосолъ, ласковъ. Кухня и повара съ поварятами занимаютъ цѣлый флигель, кони и экипажи съ кучерами и форейторами другой флигель заняли… Всякаго князь кормитъ и поитъ, веселитъ и даритъ какъ и чѣмъ попало, равно ласково и привѣтливо.

Въ домѣ море разливанное, будто круглый годъ чьи-то именины справляютъ въ немъ… А подойдутъ дѣйствительно именины или рожденье холостяка князя, или праздникъ большой, то изъ-за его затѣй по всей Москвѣ дымъ коромысломъ.

Князь, еще довольно красивый и бодрый холостякъ пятидесяти лѣтъ съ хвостикомъ, всю свою жизнь прожилъ въ свое удовольствіе и молодость свою во дни Великой Екатерины провелъ на половину въ Петербургѣ, на половину за границей.

Отца онъ потерялъ еще ребенкомъ, а съ младшимъ братомъ былъ въ ссорѣ и никогда не видался. Его мать, принявшая въ ссорѣ по наслѣдству сторону младшаго сына, жила съ любимцемъ и тоже не видалась со старшимъ.

Князь, выйдя изъ опеки, раздѣлившись и поссорившись съ братомъ, остался одинъ какъ перстъ.

Чрезъ годъ, однако, онъ былъ уже на виду въ Петербургѣ и началъ праздную, но веселую жизнь. Часто сталъ ѣздить князь въ Берлинъ и Парижъ, справляя порученія государыни, братьевъ Орловыхъ, позднѣе и братьевъ Зубовыхъ и другихъ именитыхъ вельможъ двора, съ которыми по очереди умѣлъ близко сходиться. Хотя и добылъ князь большой чинъ, придворное званіе, а затѣмъ и звѣзду на шитый кафтанъ, на на дѣйствительной службѣ пробылъ безъ года недѣлю.

Все это сдѣлали отчасти состояніе, а главнымъ образомъ путешествія его. Послѣ перваго же путешествія и возврата онъ былъ представленъ императрицѣ и вскорѣ сталъ игрывать зачастую съ государыней въ карты, а затѣмъ и приглашаться иногда на рыски ея или parties de plaisir въ Царское Село и Петергофъ, равно на разные балы, карусели и маскарады. Князь вскорѣ сталъ уже участвовать въ первыхъ парахъ. Тогда, т.-е. тридцать лѣтъ тому назадъ, онъ былъ настолько красивъ собой и умѣлъ такъ обворожить каждаго (услужить съ помощью состоянія) и владѣлъ искусствомъ такъ легко и часто плѣнять прекрасный полъ, что получилъ прозвище Duc de Russelieu, въ видѣ намека на знаменитаго сердцеѣда и волокиту герцога де-Ришелье. Объ этихъ своихъ безчисленныхъ побѣдахъ въ Россіи и за границей князь никогда не говорилъ и не хвасталъ.

— Cela nuit au metier! объяснялъ онъ.

За границей же князь слылъ, хотя и неправильно, за друга великой Русской монархини. L’ami intime de la grande Czarine!..

II

Вдоволь нагулявшись за границей, прослывъ за яростнаго поклонника Вольтера, князь началъ дѣйствительно читать его и сдѣлалъ визитъ къ нему въ Ферней незадолго до его смерти. Путешествія эти пріучили только князя носить длиннѣйшія кружевныя манжеты, особенныя брилліантовыя пряжки на башмакахъ и нюхать табакъ ради моды, но равно заставили полюбить живопись и музыку Незамѣтно переживъ въ странствованіяхъ все царствованіе великой монархини, князь получилъ вдругъ на берегу Женевскаго озера извѣстіе о ея кончинѣ и несказанно пораженный, какъ всякій русскій дворянинъ того времени, тотчасъ, не отдавая себѣ отчета, полетѣлъ почему-то какъ можно скорѣе въ Петербургъ. И прямо попалъ въ бѣду.

— Какъ куръ во щи! Да еще и въ чужія! говорилъ князь, забывая вѣроятно, что для кура всякія щи чужія. Но этимъ князь хотѣлъ сказать, что онъ потерпѣлъ въ чужомъ пиру похмѣлье.

Случилось это такъ. По пріѣздѣ въ Петербургъ князь остановился, какъ всегда, въ домѣ друга своего и тотчасъ наслушался отъ него вдоволь разныхъ диковинъ, про новые порядки, но не повѣрилъ и половинѣ, ибо былъ этотъ другъ извѣстенъ тѣмъ, что много привиралъ. Отдохнувъ отъ длиннаго и утомительнаго пятинедѣльнаго пути, князь выѣхалъ на другой день въ каретѣ повидаться кой съ кѣмъ изъ знакомыхъ. Но въ гости князь не попалъ, а попалъ на гауптвахту, а съ нея чрезъ два дня былъ прямо высланъ вонъ изъ города, съ указомъ жить безъ права выѣзда въ своей вотчинѣ.

— Вотъ такъ блинъ! Ну, времена! ахнулъ князь, выѣзжая и оглядываясь на Питеръ и почти не вѣря своимъ глазамъ, т.-е. своему неожиданному путешествію dans Pin teneur!

Почему все такъ произошло, князь не зналъ, да и спросить было некого. Самъ онъ былъ на гауптвахтѣ подъ строгимъ арестомъ, а къ нему ни души не явилось изъ друзей и знаковыхъ. Точно провалились всѣ сквозь землю. Выѣзжая изъ города, князь думалъ, что пріѣдетъ кто-либо проводить и попрощаться, но какъ былъ при немъ Андріанъ (вѣрный его холопъ, объѣздившій съ нимъ всю Европу), такъ и остался одинъ Андріанъ.

Въ деревнѣ князь узналъ, наконецъ, загадку всего съ нимъ происшедшаго. Одинъ изъ друзей написалъ и объяснилъ ему казусъ. Оказалось, что князь, ѣдучи по столицѣ, повстрѣчалъ государя и снялъ шляпу, да и проѣхалъ какъ правый, не зная того, что слѣдовало скорѣе выскочить изъ кареты и произвести все, что указывалъ установленный этикетъ. Государь спросилъ, что за нахалъ проѣхалъ. Доложили: князь Агаринъ.

— А? Знаменитый Duc de Russelieu! Шатунъ этотъ, что къ Вольтеру ѣздилъ на поклонъ и отъ государыни письмо возилъ.

— Тотъ самый, ваше величество.

— И похоже, сказалъ государь, — очень похоже!.. И оборотись съ улыбкой къ оберъ-полиціймейстеру, бывшему въ свитѣ, государь прибавилъ: — Ты его немножко поучи вѣжливости.

Вотъ тогда оберъ-полиціймейстеръ уже по собственному ли соображенію дѣла, или по особому, другому указу — князя и поучилъ.

Въ глуши вотчины своей князь чуть не умеръ отъ тоски и сталъ отъ скуки по цѣлымъ часамъ вышивать шелками по глазету. Главная слабость названнаго Дюка de Russelieu поухаживать за представительницами прекраснаго пола, les belles, и кромѣ того страсть побесѣдовать, поразсказать, поспорить, поугостить — все это было почти невозможно. Ни красивыхъ женщинъ, ни умныхъ собесѣдниковъ во всемъ околоткѣ не было. Первая мѣстная красавица въ сосѣдствѣ, прельщавшая всѣхъ, напоминала князю одну статую Парижскаго музея, олицетворяющую собой плодородіе.

«Се n’est pas une belle, подумалъ князь. C’est l’Abondance! Toute une avalanche de chair!»

Самый умный собесѣдникъ изъ сосѣдей помѣщиковъ былъ знаменитый стихотворецъ временъ «забвенныхъ» и переводчикъ одной Цицероновой рѣчи (самой маленькой), и тоже высланный за стихи, не впопадъ поднесенные, на жительства въ деревню. Но князь ни стиховъ, ни переводовъ его никогда не читалъ, даже услыхалъ объ нихъ въ первый разъ теперь отъ самого автора. Съ этимъ поэтомъ, неосторожнымъ и непризнаннымъ, князь, оказалось, не имѣлъ ничего общаго, кромѣ досады и злобы на правительство, ихъ обоихъ выславшее изъ столицы въ глушь. Этотъ знатокъ латыни и переводчикъ Цицероновой рѣчи оказался, къ изумленію князя, совершенно не грамотенъ по-россійски и невѣжда.

Такъ жилъ князь Петръ Ильичъ въ своей вотчинѣ до вступленія на престолъ государя Александра Павловича, и въ пять лѣтъ постарѣлъ на десять, виня въ этомъ «деревеньщину». Пріятели вспомнили, наконецъ, о немъ, попросили и выхлопотали прощеніе… Чрезъ мѣсяцъ послѣ прощенія князь, сіяя отъ радости и счастія, былъ въ Москвѣ и летѣлъ оттуда въ Петербургъ… Но увы! странное дѣло! Петербурга, который прежде князь хорошо зналъ, но который при государѣ Павлѣ Петровичѣ онъ видѣлъ лишь мелькомъ, два, три дня, да и то изъ замасленнаго окошка гауптвахты, Екатерининскаго Петербурга… не было и слѣда… Былъ какой-то другой, новый Петербургъ. Начиная съ военныхъ мундировъ, причесокъ, покроя платья и кончая разговорами и манерами придворныхъ и высшаго свѣта — все преобразилось, и князь, да, самъ князь Петръ Ильичъ вдругъ замѣтилъ, что надъ нимъ подтруниваютъ, что онъ уже не можетъ играть той же роли, что игралъ еще недавно при матушкѣ великой царицѣ въ каруселяхъ и въ кадриляхъ, всего какихъ-нибудь пятнадцать лѣтъ назадъ. Онъ, князь Петръ Ильичъ, путешественникъ, парижанинъ, вольтеріанецъ, Duc de Russelieu, недавняя звѣзда не послѣдней величины, вдругъ теперь самъ замѣтилъ, почуялъ, что онъ уже не герой, даже не актеръ, а просто изумленный зритель другихъ героевъ на другихъ подмосткахъ. Все преобразилось. Многое очень милое и умное стало считаться глупымъ. Многое прежде модное стало почему-то смѣшнымъ. Онъ и его друзья, нѣкоторые даже изъ нихъ государственные мужи времени Екатерины, мѣтившіе было прямо въ первые сановники государства какъ ученики Великой — теперь попали въ задніе ряды, а впередъ все болѣе и болѣе выдвигались безбородые молокососы и Dieu sait qui…

— L’un de ces matins Андріанъ же réveillera ministre! И мы даже не скажемъ… nous ne dirons pas: sacrématin! сострилъ однажды на вечерѣ князь Петръ Ильичъ. Но его шутка никому не понравилась.

— Старый шатунъ! Бабій прихвостень! послышалось князю изъ одной группы собесѣдниковъ. И князь въ первый разъ въ жизни покраснѣлъ отъ обиды.

Всего досаднѣе князю было то, что о заграничныхъ своихъ путешествіяхъ онъ не могъ уже разсказывать, какъ бывало прежде. Съ тѣхъ поръ столько народу перебывало за границей, что розсказни его были уже не диковинкой.

Не прошло трехъ мѣсяцевъ, какъ Петръ Ильичъ собрался вонъ изъ Невской столицы; но на этотъ разъ за границу ѣхать ни за что не захотѣлъ.

— Нынѣ туда всякій дурень таскается. Cela n’а plus la même attraction! Et puis, c’est… гм!..

И вотъ тогда-то князь и явился въ древнюю столицу, первопрестольную, бѣлокаменную, гдѣ еще было можно дышать, быть Duc’омъ Russelieu, разсказывать о своихъ путешествіяхъ, говорить безъ умолку и быть умнымъ и интереснымъ по старому.

III

Въ Москвѣ князь нашелъ свой громадный домъ, въ которомъ бывалъ только проѣздомъ, грязнымъ, заброшеннымъ, съ парадными комнатами запертыми со смерти отца, но въ одну зиму хоромы преобразились, украсились внутри и снаружи; поднялись и флигеля, появились львы и гербъ; и домъ вскорѣ наполнился гостями, загремѣла музыка съ хоръ и жизнь снова улыбнулась Екатерининскому орлику, какъ и прозвалъ себя теперь самъ Петръ Ильичъ. Одно только не ладилось… Прекрасный полъ отнесся къ князю въ Москвѣ такъ же холодно, какъ и въ Петербургѣ… Князь недоумѣвалъ, даже загоревалъ не на шутку. Иль ужъ съ новымъ вѣкомъ новый норовъ у женъ проявился — мужьямъ не измѣнять!..

Одинъ новый пріятель князя, говорившій чуть-чуть по французски, москвичъ, старинный дворянинъ, разоренный въ пухъ, Иванъ Максимычъ Смередевъ, явился на помощь горюющаго Екатерининскаго орлика. Душа на распашку, привыкшій громко и со смѣхомъ говорить все что было у него на умѣ, человѣкъ грубый съ виду, но съ которымъ князь, непонятно для него самого, крайне быстро подружился, объяснилъ князю загадку напрямки.

— Господь съ тобой, Петръ Ильичъ! Какія тебѣ теперь шашни. Ты хоть еще въ соку, а все-таки не самаго перваго разбора. Тебѣ который годокъ-то? Посуди…

И князь посудилъ и разсудилъ.

Дѣйствительно, разгадка была самая простая: князю было почти пятьдесятъ три года. Этого-то онъ и не замѣтилъ.

— Стало-быть пора, другъ, остепениться, сирѣчь жениться! разсудилъ Смередевъ. — Коли нѣтъ ямскихъ, ступай на своихъ!

Князь былъ однако не вполнѣ согласенъ и ничего другу не отвѣтилъ, а отвѣтилъ мысленно себѣ:

— Пятьдесятъ лѣтъ! Morbleu!… Ришелье женился на madame de Routh въ восемьдесятъ четыре года. Правда, въ третій разъ. А первый-то разъ его женили avec la Duchesse de Noailles — пятнадцати лѣтъ отъ роду.

Князь всегда враждебно относился къ браку, но не отрицалъ возможности современемъ тоже жениться. Это успѣется. Подавиться, повѣситься и жениться не долго, говорилъ онъ всегда друзьямъ и любимцу Андріану.

Однако чрезъ нѣсколько времени послѣ этого разговора, князь началъ уже приглядываться и выбирать себѣ жену. Но дѣло затянулось на два года… За него всякую дѣвицу всякіе родители отдали бы ради его состоянія, имени и добраго нрава. Но самъ-то Петръ Ильичъ былъ разборчивъ и не могъ найти себѣ жену по сердцу.

— Да какую же ты бы хотѣлъ? вопросилъ однажды Смередевъ, — опиши. Я объѣду всю Россію, на Макарьевскую ярмарку съѣзжу. Въ Кіевъ поѣду на лѣто, когда богомолокъ много съѣзжается. Хоть хохлушку, а добуду. Опиши.

И князь отшучивался, отшучивался и, наконецъ, описалъ.

— Ну, первое, будь она дворянка, роду хорошаго, хотя бы и захудалаго. Росту будь она высокаго. Статная, ни толста, ни худа. Лицомъ чистая, чуточку чтобы на голландку смахивала. Mais un brin! Самую малость, а не то чтобы отъ нея пахло портеромъ. Глаза будь синіе, темноватые. Волосы свѣтлые, чуть не бѣлые… Разума чтобъ у нея было довольно… Но разума, какой приличествуетъ полу женскому: чтобы рукодѣльничать и хозяйничать. А не то чтобы не своимъ, а мужскимъ занятіямъ предавалась. А то вѣдь теперь гляди, что расплодилось разныхъ тараторокъ, стихотворицъ и всякихъ писательницъ. Избави меня Господь… je yeux dire… судьба… отъ такой жены, что по-гречески знаетъ и переводитъ! En France… oui!.. Пускай! А у насъ барышнямъ и дѣвицамъ это не къ лицу, не къ рукамъ, острилъ князь. Il faut avant tout же laver les mains chaque matin. И бѣлье тоже мѣнять надо… А потомъ уже les sciences!

— Ладно. Ладно. Далѣй. Описывай.

— Ну, разума, стало, не много надо. У меня хватитъ на обоихъ. А вотъ сердцемъ чтобъ она была… вотъ тутъ, любезный пріятель, и загвоздка. Un coeur d’or! Больше того. Сердцемъ ей надо быть… такой, какъ ваши, je suppose, святые ангелы. Одно слово, будь она сама доброта, тишь да гладь, нѣжность да ласковость. Чтобы отъ нея, вотъ какъ отъ печурки зимой, и мнѣ, и пріятелямъ, и холопамъ даже моимъ, всѣмъ въ домѣ тепленько стало. Когда есть въ женщинѣ это сердце… скажу Богомъ вложенное, je veux dire природою данное, то около нея всѣмъ живется радостно и утѣшно. А ужъ коли жениться, такъ жениться на эдакой. Инако же зачѣмъ? Лучше оставаться холостякомъ на всю жизнь! Не хочу я тоже и холопамъ своимъ чертовку княгиню навязать, прибавилъ князь подумавъ. — Имъ у меня живется хорошо… А тутъ вдругъ заведется барыня драчунья, бранчивая, да привязчивая, да еще, comme tu dis souvent, баба о семи пятницахъ и безъ середы.

— Вздоръ. Пустое говоришь. На чертовкѣ или бабѣ-ягѣ какой не надо жениться. А на добронравной надо. Нельзя холостымъ оставаться въ твои годы.

— Что же дѣлать. Не найдешь, такъ и останешься.

— Пустое. Не бывать сему. Какъ можно. Псой запахнешь. Вотъ какъ я, Смередевъ, Иванъ.

— C’est grossier, mon cher.

— Гроссіе или не гроссіе, а вѣрно сіе! захохоталъ Смередевъ. — Да небось. Я тебѣ не дамъ запропасть. Услужу. Вели мнѣ отсчитать и принести тысячу рублей изъ конторы.

— Зачѣмъ?

— Ѣду искать. Всю Россію объѣзжу, въ Вятку, въ Тотьму, въ Астрахань, на островъ на Буянъ съѣзжу. Можетъ съ дороги еще тысячу попрошу, а ужъ жену тебѣ эдакую выищу. И бѣловолосую, и coeur d’or, и ангела святого.

— Шутишь, mon cher.

— Зачѣмъ. Какія тутъ шутки. Завтра выѣзжаю и жди меня черезъ годъ. А можетъ и ранѣе. А коли черезъ годъ ничего не найду, то тогда пріѣду назадъ, и дѣлай со мной что пожелаешь. Кабы не дворянинъ, далъ бы себя отстегать въ прачешной. Хочешь такой уговоръ: не найду — побей!

Но князь о чемъ-то думалъ, улыбался и не слыхалъ предложенія.

— Знаешь ли ты, другъ, заговорилъ князь, — есть вотъ за границей картина Мадонна, писанная триста лѣтъ назадъ мастеромъ Гольбейномъ. Вотъ кабы ты эту Мадонну Гольбейнову видѣлъ, то зналъ бы, что я желаю въ супругѣ.

— И мадаму Голбейнову найду. Опиши.

— Мадонну, поправилъ князь и цѣлыхъ три часа описывалъ другу свой идеалъ.

Смередевъ прослушалъ очень внимательно, а на утро выѣхалъ изъ Москвы.

Князь, узнавъ объ этомъ, такъ и ахнулъ: ventre bleu!

IV

Это было въ декабрѣ. Князь сначала смѣялся внутренно надъ затѣей пріятеля; но понемногу сталъ чаще и чаще подумывать объ этомъ. Смередевъ былъ уменъ и настойчивъ. Получая отъ пріятеля письма изъ разныхъ мѣстъ и городовъ, видя, что тотъ и впрямь чуть не всю Россію собирается обшарить, князь уже сталъ серьезно интересоваться затѣей пріятеля, отъ которой зависѣла его жизнь.

«Il va me marier tout de bon, ce diable d’homme!» думалъ князь.

Приходили письма, и князь съ волненіемъ прежде другихъ писемъ распечатывалъ тѣ, на которыхъ была большая гербовая печать вѣрнаго друга. Во всякомъ письмѣ были краткія описанія разныхъ провинціальныхъ дѣвицъ и ихъ родныхъ, и письмо всегда кончалось словами:

«И по сему увидишь, что намъ не подходяща. Но свѣтъ не клиномъ и ѣду дальше».

Прошло полгода; письма вдругъ прекратились, дойдя до города Пензы… Наконецъ, пришло письмо краткое:

«Любезный пріятель! Сижу въ степи у города у Ломова, въ трехвершковой усадьбишкѣ столбового дворянина. Дальше покуда не пойду… Ликомъ ангелъ, прелестница. Твоя Мадама Агалбенская сама.

«Не знаю только еще, какова нравомъ. Можетъ баба-яга, при пестѣ и метлѣ! Покуда прости!

«Твой Иванъ Смередевъ».

Князь задумался не на шутку. Проѣхавъ столько мѣстъ, перевидавъ столько невѣстъ, застрять другу въ трущобѣ — стало-быть есть важная причина. Стало-быть есть дѣвица соотвѣтствующая портрету князя и его Мадоннѣ.

— Неужто и впрямь что-либо такое? волновался князь и ждалъ письма. — Ce serait incroyable!.. Ce serait… divin! Quoi?

Но Смередевъ опять замолчалъ какъ убитый. Ни слуху, ни духу.

— Il me fera mourir! говорилъ князь.

И князь сталъ раздражителенъ, видимо не по себѣ… и самъ себѣ дивился.

— Je deviens vieux! Это ребячество! сердился онъ на себя.

Наконецъ, пришло письмо. Князь, увидя большую печать и почеркъ друга, даже привскочилъ. Переведя духъ, онъ сѣлъ и собрался читать, но распечатавъ и раскрывъ письмо, опять вскочилъ съ мѣста. На большой страницѣ синей бумаги было только написано:

"Любезный пріятель!

Нашелъ! Подошла! Везу!

«Твой Иванъ Смередевъ».

Князь опустился въ кресло и долго сидѣлъ не двигаясь.

«Ну какъ, vraiment — судьба моя рѣшается, думалось ему. Нѣтъ… Вздоръ, пустое! Можетъ эта дѣвица не Гольбейнова моя Мадонна, а впрямь Иванъ Максимычева Мадама Агалбенская»

Однако князь, перечитывая письмо друга, все-таки чувствовалъ, что онъ робѣетъ и смущается, и внутренно желалъ то одного, то другого. То хотѣлось ему въ явѣ увидѣть свою любимую Мадонну, то хотѣлось чтобъ Иванъ Максимычъ ошибся и сплоховалъ.

«Если Мадонна, то и Гименей! А этого я бога всегда боялся пуще діавола!» думалъ князь.

Наконецъ, чувствуя, что въ такія минуты нельзя оставаться одному, онъ позвонилъ.

— Послать Андріана!

Любимецъ князя, изъѣздившій всю за границу, былъ высокій и смуглый человѣкъ лѣтъ сорока, съ умнымъ лицомъ и прямымъ выраженіемъ въ узкихъ глазахъ подъ выпуклымъ лбомъ. Любимецъ, конечно, зналъ о затѣѣ князя. Не скоро являлся онъ «предъ барина князиньку».

Съ пріѣздомъ въ Москву Андріанъ вообще сталъ лѣнивѣе и началъ толстѣть, ибо сталъ дворецкимъ и полноправнымъ властителемъ и судьей въ домѣ и надъ дворней князя.

— Иванъ Максимычъ пишетъ: нашлася… Везетъ, пишетъ! какъ-то стыдливо объяснилъ князь своему вѣрному холопу и Лепорелло, знавшему давно всего князя насквозь и все его прошлое, его русскія и иноземныя похожденія. Андріанъ смолчалъ и, заложивъ руки за спину, глядѣлъ чрезъ Князеву голову.

Князь глянулъ вскользь въ лицо лакея-дворецкаго, отвернулся и сталъ ходить по горницѣ.

— Что? Боишься, что княгиня будетъ… Воли той не дастъ, язвительно сказалъ князь.

— Что мнѣ ваша воля, пробурчалъ Андріанъ. — У васъ послѣдняго щенка въ домѣ пальцемъ не смѣй ткнуть. Срамота на всю Москву, что у насъ дозволяется, да творится. Озарство!!

— Ну. Ну. Старая пѣсня. Не до того… А ты вотъ отвѣчай. Насчетъ княгини-то будущей… А?

— Что-жъ я — отвѣчай. Зачѣмъ Иванъ Максимычъ… ну, онъ и отвѣчай. А я не знаю… Вотъ какъ чрезъ полгодика послѣ вѣнца — хоть чрезъ годъ, давай скажемъ, — опыстылитъ она вамъ… Ну вотъ тогда что?.. А?.. Попа что-лъ разстригу доставать, да вывернувъ ризы на изнанку развѣнчивать васъ съ ней будемъ! Анъ нѣтъ, князинька; всякъ тогда скажетъ: то молъ не за границей, а у себя. Взялся за гужъ такъ тяни, да потягивай…

Князь ничего не отвѣтилъ. Андріанъ тоже замолчалъ.

Любимецъ сразу попалъ въ цѣль, сказалъ князю вслухъ то, что баринъ думалъ, да не говорилъ. Такъ бывало всегда. И оба это знали. Въ этомъ и былъ именно секретъ привязанности барина къ лакею и полновластія лакея въ домѣ.

— Авось… тихо воркнулъ, наконецъ, князь.

— Глупое русское слово, однозвучно и тихо выговорилъ Андріанъ.

Князь обернулся на ходу и глянулъ на лакея грозно.

— А?!

— Вы изволите всегда сказывать: Авось — глупое русское слово.

— Все глупости… А ты себѣ еще не забери въ голову… Когда пріѣдетъ… сердито и громко путался князь, не умѣвшій браниться. — Ты что ли мнѣ запретишь! Жениться запретишь. Вамъ у меня баловство. Боитесь вотъ, что васъ барыня… Ну, ступай. Только разсердилъ своимъ враньемъ.

Андріанъ вышелъ не спѣша и какъ-то особенно хладнокровно отворилъ и притворилъ за собой дверь кабинета.

— Разумѣется, глупое слово! заворчалъ князь одинъ. — Дурацкое слово. Авось?! Veuillez bien me le traduire. Глупо! Глупо! Bête comme chou. Стало быть, что же меня ожидаетъ? Что же это будетъ? Авосьная женитьба.

V

Степь голая, черноземная, богатая хлѣбами… Въ іюнѣ мѣсяцѣ здѣсь какъ въ морѣ зеленомъ, волнистомъ и живомъ, тонетъ прохожій во ржи, что вытянулась въ ростъ человѣческій. Въ декабрѣ здѣсь тоже море, безбрежное, но бѣлое и мертвое, и гибнетъ тутъ прохожій и отъ мороза и отъ волковъ. Отъ жилья до жилья по два десятка верстъ насчитываютъ, да и тѣ баба клюкой мѣрила. Впрочемъ, въ этомъ краю и за сто верстъ сосѣдями считаются.

Близехонько отъ города Ломова, т.-е. въ верстахъ въ пятидесяти, а то и дольше, середи голой степи, въ оврагѣ или котловинѣ, у маленькой рѣчки — шумитъ густой и темный садъ, все дубы да кленье. Немножко повыше, на склонѣ, домикъ бѣленькій и маленькій, весь съ иголочки, чисто и старательно вымазанный глиной. Только годъ назадъ вывели у домика фронтонъ, двѣ колонны, балкончикъ, а на стѣнѣ подъ косякомъ крыши лиру и двухъ амуровъ прицѣпили. Домикъ просто диво-дивное вышелъ и его многіе дворяне изъ Ломова ѣздили смотрѣть.

Помѣщикъ Лукьянъ Иванычъ Собакинъ искусникъ и мастеръ на всякую штуку — самъ весь домъ ладилъ и строилъ на скопленный въ десять лѣтъ капиталъ. Хоть могъ Собакинъ выстроить домъ на хуторѣ у большой рѣки, но не рѣшился уйти и остался здѣсь въ этой самой котловинѣ у маленькой рѣчки Малой Дужки. Потому не ушелъ дворянинъ помѣщикъ, что здѣсь же наверху оврага, гдѣ садъ уже кончился, тянется деревушка дворовъ съ десятокъ, и душъ въ нихъ, считая и малыхъ ребятъ, не болѣе полсотни наберется. За то всѣ дворы и задворки, и овины и изгороди — все хоть не ново, а сѣро и черно, но въ порядкѣ стоитъ, не валится на-земь.

Это усадьба и деревня — Дужино, Собакино тожъ. Дужино еще кто и не знаетъ, но Собакино всѣ знаютъ, потому что Лукьяна Иваныча вся губернія знаетъ теперь, какъ знавала его отца и дѣда и прадѣда. Лукьянъ Иванычъ здѣсь и родился, не въ этомъ новомъ домикѣ, а въ старомъ, который совсѣмъ сгнилъ и провалился, но все еще стоитъ на дворѣ, покосившись на-бокъ, изжелта-сѣрый съ мезониномъ и съ крылечкомъ. Въ этомъ домикѣ родился и прожилъ отецъ Лукьяна Иваныча и дѣдъ его и прадѣдъ. А прапрадѣдъ и всѣ остальные Собакины, начиная, кто говоритъ, со временъ Ивана Грознаго, а кто — съ царя Михаила, жили хоть и въ другомъ домикѣ, но на этомъ мѣстѣ. Оттого и не ушелъ отсюда Собакинъ, оттого и не поднялась рука у Лукьяна Иваныча на старый домикъ, на эту храмину родовую. Да и какъ рука поднимается на кровлю, защищавшую отъ непогоды головы отцовъ и дѣдовъ, и на стѣны сѣренькія, межь которыхъ прошли цѣлыя жизни, гдѣ родились въ свой чередъ, росли, жили тихонько, уютно и простовато, женились, плодились и затѣмъ умирали въ свой чередъ, мирною и непостыдною кончиной, — всѣ Собакины, одинъ за другимъ.

Послѣдній представитель древняго рода, Лукьянъ Иванычъ, былъ когда-то военнымъ, но недолго. Черезъ четыре года послѣ его зачисленія въ одинъ егерскій полкъ, будучи еще только двадцати лѣтъ, попалъ онъ въ походъ, въ Пруссію, съ арміей, бывшею подъ начальствомъ Апраксина. Затѣмъ попалъ въ знаменитое сраженіе подъ Гросъ-Егернсдорфомъ и былъ раненъ въ грудь, въ ногу и въ руку. Грудь ему «заштуковали», по его словамъ, рука сама оправилась и стала дѣйствовать, потому что пуля только проскочила и минула въ бокъ, чтобъ убить его любимца унтера Евсеича, который шелъ браво съ нимъ рядомъ и его даже подталкивалъ. А лѣвую ногу у Собакина отрѣзали выше колѣна.

И странное дѣло, нога эта раздѣлила всю жизнь Лукьяна Иваныча на двѣ половины. То было до ноги, а то ужъ вотъ было послѣ ноги. И всѣ шалости, что продѣлывалъ въ околоткѣ молодой баричъ, а юный капралъ въ Москвѣ или прапорщикъ въ Германіи — до ноги, того ужь поручикъ въ отставкѣ, послѣ ноги — не продѣлывалъ.

— Съ деревяшкой куда же сунешься! стыдно, говаривалъ онъ.

Памятны остались минуты послѣ операціи. Плохъ былъ Лукьянъ Иванычъ, какъ рѣзали его, словно телятину какую, прости Господи; еще плоше былъ послѣ, а помнитъ хорошо, что не приказалъ солдатамъ бросать ногу, а велѣлъ положить около себя и цѣлыя сутки глядѣлъ на нее. И глядя на эту ногу, онъ Богъ вѣсть почему отца своего вспоминалъ, что былъ уже на томъ свѣтѣ, и Дужино свое вспоминалъ съ садикомъ и съ рощей, и Марѳушъ, и Дуняшъ и Акулекъ разныхъ сѣроглазыхъ и ласковыхъ изъ сосѣдняго села Проскурова; вспоминалъ всю жизнь свою прошлую будто переглядывалъ да передумывалъ онъ снова. И все это, глядя на отрѣзанную ногу. Пальцы были цѣлехоньки, будто на смѣхъ остались невредимы. И разъ съ десятокъ за этотъ день слезы выступали на лицѣ молодого Собакина и онъ приказывалъ тихонько мальчишкѣ помощнику фельдшера:

— Оботри. Лицо мокро. У глазъ-то, у глазъ оботри. Потѣетъ что-то .

И спасибо никто не видалъ какъ Собакинъ по ногѣ плакалъ. Да и кому было видѣть! Около него умирали трое другихъ раненыхъ изъ полка товарищей. Вернувшись инвалидомъ съ крестомъ и съ деревяшкой въ Дужино, зажилъ Собакинъ тихонько. Сталъ объ лѣто имѣньицемъ заниматься, а по зимамъ въ карты играть, проводя зиму въ Ломовѣ. Два раза и въ Тамбовѣ побывалъ и въ Саратовѣ. Сталъ сосѣдями любимъ за добрый нравъ и за разсказы про не долгую свою, но важную кампанію. Наконецъ, сталъ Собакинъ почитывать книжки и кой-что вычитывать изъ нихъ и на усъ себѣ мотать. Но любимыми книжками были и остались у него двѣ: во первыхъ, Самоновѣйшій оракулъ сновидѣній и превращеній. Мудреная была книга, толстая, съ рисунками. Десять лѣтъ бился Лукьянъ Иванычъ, чтобы все въ ней одолѣть и понять, но такъ и бросилъ. Иныя главы всякъ на свой толкъ объяснялъ и одну главу «о пирамидальности» — никто во всемъ околоткѣ не могъ понять. Въ губернскомъ же городѣ Собакинъ посовѣстился сознаться въ своемъ необразованіи и совѣта просить. Другая книга настольная, важная въ хозяйскомъ дѣлѣ — была Брюссовъ календарь, за который Лукьянъ Иванычъ цѣлый оброкъ, съ двухъ душъ полученный, цѣлыхъ двѣнадцать рублей заплатилъ.

Проживая такъ цѣлыхъ десять лѣтъ одинъ какъ перстъ, заскучалъ Лукьянъ Иванычъ. Была у него кручина и прежде затаенная отъ всѣхъ, а теперь эта кручина еще пуще сказывалась.

— Какъ поживаете? спрашивалъ у него знакомый.

— Какъ? Живу себѣ… на одной ногѣ!

Но кручина его была уже иная. Не ногу свою — погребенную по его просьбѣ солдатами какъ слѣдуетъ въ Германіи — жалѣлъ теперь инвалидъ. Лукьянъ Иванычъ гордился своею деревяшкой, она его всюду вводила и рекомендовала. За нее и крестъ висѣлъ у него на груди. А это былъ тогда одинъ крестъ на весь околотокъ въ триста верстъ, если не на всю округу.

Тридцатилѣтній поручикъ въ отставкѣ и помѣщикъ горевалъ о томъ, что нельзя, подобно отцу и дѣду, сочетаться законнымъ бракомъ съ какою-либо дѣвицей изъ сосѣднихъ дворянъ и, заживъ по-христіански, прижить дѣтей. Лукьянъ Иванычъ былъ убѣжденъ, что за калѣку ни одна дѣвица хорошаго роду не пойдетъ.

— Вотъ кто, знать, моя суженая-ряженая! говорилъ онъ, показывая на деревяшку.

На крестьянкѣ жениться — осрамиться, а дворянку однодворку коли силкомъ отдадутъ за него замужъ родители, думалось ему, то какого же счастія и благополучія ожидать.

Такъ время и шло…

VI

Богъ судилъ иначе. Однажды лѣтомъ въ самый полуденный жаръ, когда Собакинъ отдыхалъ послѣ обѣда, прибѣжали съ деревни мужикъ да баба, а за ними еще мужикъ и еще баба и наконецъ ребятишекъ съ десятокъ. Барина велѣли разбудить. Люди дворовые Собакина, числомъ двое: Антонъ и кухарка Лукерья, разбудили барина. Дѣло было важное. Въ сто лѣтъ разъ такое бываетъ! И узналъ проснувшійся Лукьянъ Иванычъ слѣдующее: Проѣзжіе, откуда и куда невѣдомо на тройкѣ наемныхъ, а не на своихъ, въ тарантасѣ, миновавъ деревушку, стали спускаться на мостъ черезъ овражину, да на косогорѣ завернулъ какъ-то мужиченко кучеръ неловко въ сторону… иль пристяжная рванула! Тарантасъ свернуло на косогорѣ на бокъ… Да все и посыпалось въ рѣчку. И экипажъ, и лошади, и проѣзжіе. Утонуть въ Малой Дужкѣ — курицѣ развѣ только можно, но бѣда была не въ томъ. Самого барина подшибло до смерти, барыню искалѣчило, кучера пристяжная въ рѣчку втащила и вмяла въ тину, вѣроятно тоже померъ, а осталась барышня. Сидитъ теперь какъ шальная и не плачетъ и не говоритъ… Говоритъ что-то сама съ собой, да ничего не поймешь. Языкъ свертѣлся отъ испуга.

И этотъ день (когда случилось это несчастье, о которомъ узналъ Лукьянъ Иванычъ отъ мужиковъ) сталъ для него днемъ новой жизни, счастія. Такъ знать Богъ судилъ.

Черезъ часъ въ домикѣ инвалида Собакина, гдѣ уже болѣе десяти лѣтъ жилъ онъ одинъ одинехонекъ, было хоть и не радостно, а хлопотливо, за то людно и шумно.

Проѣзжіе оказались — гражданинъ города Митавы Дитрихъ съ женой и съ дочерью. Дитрихъ ѣхалъ изъ Москвы, гдѣ былъ провизоромъ, въ Саратовъ, а далѣе въ Екатеринштадтъ, по приглашенію друга, для того чтобы занять должность умершаго аптекаря. Бѣдный Дитрихъ былъ убитъ на повалъ и раздавленъ тарантасомъ. Фрау Каролина, жена его, была очень опасно ранена въ грудь. Кучера, смятаго лошадью, достали и вытащили за мертво, но онъ вскорѣ пришелъ въ себя, сидѣлъ, глядѣлъ на всѣхъ и даже заговорилъ. Сказалъ про кого-то: ахъ ты, проклятая!..

Единственная уцѣлѣвшая, и только легко ушибшаяся при паденіи — была дочь Дитриховъ, восьмнадцатилѣтняя Юлія, бѣлокурая дѣвушка, красавица, какихъ Лукьянъ Иванычъ и на картинкахъ никогда не видалъ. При взглядѣ на нее у Собакина духъ захватывало, и всего въ жаръ бросало. Лукьянъ Иванычъ, герой Егернсдорфа, мараковалъ по-нѣмецки и могъ тотчасъ заговорить съ красавицей своею. Событіе было невѣроятное, но разрѣшилось просто. Дитриха похоронилъ сосѣдній батюшка по обряду православной церкви и черезъ полгода выговоръ за то получилъ отъ архіерея. Вдову раненую положили въ постель и, устроивъ все для матери и дочери, Лукьянъ Иванычъ послалъ за докторомъ въ имѣніе одного богача-помѣщика верстъ за восемьдесятъ.

Мѣсяцъ пролежала въ постели фрау Каролина, то стонала отъ боли, то плакала по мужѣ, но, наконецъ, поднялась на ноги и не знала какъ благодарить и какъ отплатить доброму Лукьяну Ивановичу. Но за время болѣзни матери, Юдинька, успѣвшая оплакать потерю отца и успѣвавшая ухаживать за больною матерью, успѣла тоже коротко сойтись съ хозяиномъ, — прельстить, съ ума свести Лукьяна Иваныча.

Когда мать и дочь стали собираться уѣзжать назадъ въ Москву, а затѣмъ въ Митаву, то Лукьянъ Иванычъ сидѣлъ какъ пришибленный и рѣшилъ, наконецъ, ѣхать съ ними.

— Зачѣмъ? Lieber Gott! воскликнула мать, Каролина Карловна.

— Я безъ Юлію Ивановны жить не могу! бухнулъ Сабакинъ. — Пропадай моя жизнь, пропадай все мое добро. Я топиться пойду. Вотъ сейчасъ побѣгу топиться…

И Лукьянъ Иванычъ, говоря это, глядѣлъ въ полъ, махалъ руками надъ головой, а самъ чувствовалъ, что съ нимъ дѣлается что-то особенное, но уже знакомое въ жизни; будто онъ опять второй разъ, подъ гулъ пушекъ, на Гроссъ-Егернсдорфскіе окопы лѣзетъ. И вотъ, вотъ сейчасъ его убьютъ… Убьетъ его одно слово Юліи или ея матери. Хуже ядра убьетъ! Но ни красавица Юлія, ни Каролина Карловна Лукьяна Иваныча не убили отказомъ.