Свадебный бунт (Салиас) — ДО

I.

Тамъ, гдѣ пустыня соприкасается съ моремъ, степные пески съ морскими волнами, — стояли тихіе и душистые дни мая мѣсяца, и солнечный зной игомъ легъ на окрестность…

Пустынная, голая, почти одичалая равнина горитъ въ прямыхъ лучахъ полдневнаго солнца и, прокаленная огнемъ, вся пышетъ и будто мерцаетъ въ блесткахъ. Словно тяжелое горячее облако распласталось на землѣ и давитъ свинцовой пеленой всю окрестность. Все замерло, придавленное этимъ игомъ. Всякій кустъ и листокъ, малѣйшая травка, медленно прожигаемые солнечнымъ полымемъ, уныло недвижны, каждый камень раскаленъ насквозь…

Кой-гдѣ только мелкая тварь, букашки и козявки еле-еле движутся, тихо переползаютъ камушекъ или листокъ, ищутъ не корма, а тѣни, прохлады, спасенья отъ небеснаго полымя. Южное солнце стоитъ среди голубого купола неба безъ единаго облачка въ выси и съ бѣлесовато-туманнымъ мерцаніемъ ближе къ землѣ, которое кругомъ кольцомъ облегло весь горизонтъ, окаймляя желтовато-сѣрую пустыню. Только въ одной сторонѣ кольцо прорвалось и небо будто сливается съ землей. Здѣсь за сѣрой пустыней началась другая равнина, однообразно бѣлая, безъ единой отмѣтины, ярко сіяющая и чѣмъ дальше съ глазъ, то шире разверзающаяся, уходя въ безконечную даль…

Эта, равнина — море, тоже будто мертво уснувшее на безвѣтріи, безлюдное, одичалое. Порою и часто просыпается оно, поднимается и злобно реветъ, грозно опрокидываясь на свою сосѣдку песчаную равнину.

Между сѣроватой, унылой степью безъ растительности и этой бѣлой и блестящей равниной спящихъ водъ, будто гранью между обѣими, виднѣется что-то темное, круглое… Будто муравьиная кучка иль будто чье гнѣздо! Да, почти то же… Только, глянувъ ближе, надо назвать иначе, — это людское гнѣздо.

Это городъ съ домами и улицами, гдѣ копошатся большіе муравьи — люди-человѣки.

Въ самый полдень, въ нѣсколькихъ верстахъ отъ этого города, тащился верхомъ на изморенной лошаденкѣ молодой парень, лѣтъ 25-ти, одѣтый опрятно, по рубахѣ и кафтану — простолюдинъ, по шапкѣ — посадскій человѣкъ горожанинъ, а не мужикъ. За поясомъ съ насѣчками заткнутъ турецкій пистолетъ, а съ боку виситъ большой кинжалъ, чуть не шашка. Оружіе при немъ — не по званію воина, а лишь примѣта, что онъ путникъ издалека.

Всадникъ еще до разсвѣта выѣхалъ съ постоялаго двора, гдѣ ночевалъ, и тихо, то рысью, то шагомъ, двигался по безлюдной и мертвой степи. Давно уже видѣлъ онъ вдали на горизонтѣ эту голую, бѣлую равнину, что сливается съ небосклономъ, и зная, что это — море, обрадовался. Стало быть, и до города недалеко. Но много прошло времени, съ тѣхъ поръ много онъ проѣхалъ, а водная равнина все бѣлѣлась на горизонтѣ, будто уходила отъ него, какъ заколдованная.

— Ѣдешь, ѣдешь, а все будто на одномъ мѣстѣ стоишь, ворчалъ онъ, погоняя лошаденку. — Все та же степь, та же мертвечина окрестъ тебя. Поганый край. Не будь здѣсь моей любушки дорогой, во вѣки не заглянулъ бы я въ эту землю треклятую.

Изрѣдка попадались всаднику встрѣчные изъ города. Шли пѣшеходы, двигались обозы, громыхали телѣги, скрипѣли арбы; то плелась съ телѣгой въ дугѣ и оглобляхъ худая сивка или гнѣдко, то волы, наклонивъ будто злобно и упрямо свои рогатые лбы, лѣниво шагали съ возомъ, мѣрно качая на шеяхъ деревянное ярмо… То важно, съ глуповатой гордостью, выступали горбатые верблюды съ длинными изогнутыми шеями, съ отвислыми губами, съ выпуклыми и добрыми глазами, а за ними нестерпимо визжала, будто завывая на всю степь, немазанная арба. Изрѣдка попадались всадники, то казаки въ лохматыхъ шапкахъ, то персы въ остроконечныхъ колпакахъ изъ черной мерлушки, то калмыки или башкиры. Иногда встрѣчалась длинная крытая фура, тройкой и четверкой, и въ ней сидѣла цѣлая семья спутниковъ, родомъ армянъ или родомъ грековъ. По всѣмъ этимъ встрѣчнымъ трудно было бы рѣшить, въ какихъ предѣлахъ міра находишься — въ Азіи или въ Европѣ, въ православной землѣ, въ магометовой или въ иной какой…

— Ишь, сторона какая… Диковина сторона. Пестрая! — бормоталъ верховой молодецъ и прибавилъ шутливо: — конецъ свѣту здѣсь!

Вскорѣ въ глазахъ молодого малаго зачернѣлось что-то вдали и стало рости и расширяться… Это и былъ городъ, въ который онъ ѣхалъ, и изъ котораго всѣ двигались ему навстрѣчу: и персы, и русскіе и татарва. За этимъ городомъ чернѣли, какъ громадный частоколъ, ряды мачтъ корабельныхъ и растилалось, далеко расходясь во всѣ края, свѣтлое и ровное, зеркаломъ лежащее море, на которомъ сіяли разсѣянные по синевѣ бѣлые паруса… Наконецъ, глазъ могъ уже различать слободы, прилегающія къ каменному городу, его высокую зубчатую стѣну, на подобіе Московскаго кремля, а за ней куполы и кресты храмовъ Божьихъ. Но около тяжелыхъ колоколенъ съ золотыми крестами тянулись и тонкіе, высокіе минареты съ серпами мечетей мусульманскихъ.

Черезъ часъ всадникъ въѣзжалъ уже въ городъ, и на улицахъ встрѣтила его еще пущая пестрота одеждъ и лицъ, а кругомъ раздавался говоръ на всѣхъ, казалось, языкахъ, какія только существуютъ на бѣломъ свѣтѣ.

Дѣйствительно, направо и налѣво, верхомъ и пѣшкомъ, въ телѣгахъ и арбахъ, въ фурахъ и на дрогахъ, сновали и громко говорили всѣ языцы земные — русскіе, персы, турки, калмыки, хивинцы, греки, ногайцы, нѣмцы, армяне… Пестрота и разнообразіе одежды обывателей производили еще болѣе странное впечатлѣніе, чѣмъ ихъ говоръ. Рѣчь инородцевъ звучала еще для русскаго слуха болѣе или менѣе одинаково, но одежды тѣхъ же инородцевъ разнились между собой совершенно.

Пріѣзжій молодецъ оглядывался и ухмылялся. Онъ былъ здѣсь не новый человѣкъ и ворочался въ знакомый край. Это была Астрахань.

Городъ явился ему все такимъ же, что и мѣсяца два тому назадъ… Пыльный, душный, зловонный и крикливый. Вѣки вѣчные на улицахъ этого города былъ не простой говоръ, какъ на Москвѣ, а будто крикъ, не бесѣдованье, а галдѣнье. Быть можетъ, оно казалось потому, что на одно слово русское приходилось услыхать десятокъ всякихъ басурманскихъ словъ, самыхъ диковинныхъ и разнокалиберныхъ.

— Все на томъ же мѣстѣ, — шутилъ парень самъ съ собой, проѣзжая и оглядываясь… Все такъ же, будто по звѣриному, галдятъ и голосятъ всякіе азіаты.

Онъ выѣхалъ на большую базарную площадь, и здѣсь, среди пестрой толпы, стономъ стоялъ говоръ, визгъ немазанныхъ колесъ, лай безчисленныхъ бродячихъ псовъ, завыванье и блеянье всякой скотины, лошадей, воловъ, верблюдовъ, барановъ.

Наконецъ и пріѣзжаго молодца призналъ кто-то изъ прохожихъ.

— Провъ?.. Куликовъ?.. Какими судьбами? Откуда?

— Съ Москвы! — самодовольно отозвался молодецъ.

— Зачѣмъ же вернулъ?.. Аль на свѣтѣ тѣсно, что въ нашъ острогъ захотѣлъ!

— Небось… тряхнулъ головой пріѣзжій, двигаясь далѣе.

Не успѣлъ онъ проѣхать мимо базарной площади, какъ цѣлая гурьба народа остановила его… Крики, вопли и сумятица посреди толпы ясно говорили, что тутъ приключилось вдругъ нѣчто обычное въ городѣ — драка двухъ чужеземцевъ, а то и побоище «стѣнкой на стѣнку» между двумя разными національностями — армянъ съ турками, персовъ съ хивинцами, калмыковъ съ башкирцами. Одни греки никогда ни съ кѣмъ не дрались. Чаще всего сражались, конечно, свои православные съ кѣмъ-либо изъ чужеземцевъ или инородцевъ.

На этотъ разъ пріѣзжій молодецъ различилъ въ толпѣ какого-то рослаго и красиваго парня въ русскомъ платьѣ, который, злобно налѣзая на перса, нещадно ударялъ его, такъ что тотъ каждый разъ шлепался объ землю. Одежда его, бешметъ, шальвары, двойные рукава, висѣвшіе за плечами — все было въ клочьяхъ.

Всадникъ завернулъ въ переулокъ и въѣхалъ на постоялый дворъ.

— А, Провъ… Какъ бишь тебя… Иванычъ — что-ль? Здорово, — встрѣтилъ гостя сѣдобородый мѣщанинъ, хозяинъ двора, признавъ тотчасъ всадника. — Зачѣмъ пожаловалъ?

— Соскучился по васъ!.. усмѣхнулся молодецъ, останавливая лошадь и слѣзая долой.

— Балуй! Соскучился. Вѣдь тебя, парень, какъ признаетъ у меня иль на улицѣ какой судейскій ярыжка, то мигомъ въ веревочку запрежетъ и прямо тебя на бечевѣ въ воеводское правленіе и доставитъ, чтобъ посадить въ колодку и въ яму съ арестантами. Намъ сказывали, ты отъ плетей въ бѣгахъ у крымскаго хана на службѣ. А то сказывали, ты на греческомъ суднѣ за море хватилъ въ Персію… А ты — вотъ онъ!

— Былъ я, почитай, въ бѣгахъ, но не въ Персіи, а на Москвѣ. Меня вашъ воевода выгналъ изъ города.

— Ну, а нонѣ?

— А нонѣ, паки вернулъ. Покуда къ тебѣ постоемъ, а тамъ видно будетъ — что дѣлать.

— Такъ укрывайся, смотри, а то долго-ль до бѣды, налетишь и на самого воеводу… Мы-то не выдадимъ. Намъ что!..

— Я къ нему самому и пойду сейчасъ напрямикъ… усмѣхнулся пріѣзжій

— Къ кому? — удивился мѣщанинъ.

— Къ воеводѣ, въ кремль.

— Вотъ на!.. За прощеньемъ, съ повинной?!

— Въ чемъ мнѣ виниться? Я не злодѣй.

— А какъ же сказывали, ты, Провъ Иванычъ, купца, вишь, Ананьева ограбилъ.

— Ладно. Провъ Куликовъ никого не ограбилъ… А хоть бы онъ чего и натворилъ, такъ то не моя забота. Я его знать не знаю.

— Кого?

— Прова-то Куликова твоего.

Мѣщанинъ удивленными глазами уперся въ лицо молодца и ротъ розинулъ.

— Себя самого, стало быть, признавать не хочешь! Ловко, парень.

— Я не Провъ Куликовъ, меня звать Степаномъ, а попрозвищу Барчуковымъ.

— Во какъ… Да. То ино дѣло… Понятно, понятно, Только вотъ что, милый человѣкъ, — усмѣхнулся мѣщанинъ: — какъ ты ни зовися теперь вновѣ… да рожа у тебя старая осталась. Потому и полагательно, что Провомъ ли, Степаномъ ли, а сидѣть тебѣ къ вечернямъ въ острогѣ.

Пріѣзжій разсмѣялся весело и пошелъ ставить лошадь въ конюшню.

II.

Воеводское правленіе помѣщалось въ кремлѣ, около собора, на площади. Когда Барчуковъ приблизился къ казенному зданію, то невольно ахнулъ и замоталъ головой. Ему, очевидно, приходилось потерять тутъ немало времени, и между тѣмъ хотѣлось поскорѣе навести справки и имѣть свѣжія вѣсти о своемъ сердечномъ дѣлѣ.

У подъѣзда воеводскаго правленія стояла густая кучйа народа, а войдя на крыльцо и съ трудомъ протолкавшись въ прихожую, Барчуковъ нашелъ еще человѣкъ съ тридцать разнохарактерныхъ просителей, ожидавшихъ своей очереди по своему дѣлу до начальства.

Если бы Барчуковъ явился сюда въ первый разъ въ жизни, то, конечно, подивился бы тому, что онъ здѣсь увидалъ. Какъ въ городѣ, такъ и здѣсь, въ прихожей воеводы, собрался самый разнокалиберный народъ. Здѣсь были, конечно, русскіе люди — купцы, посадскіе, стрѣльцы, мелкіе подъячіе, но вмѣстѣ съ ними и не въ меньшемъ количествѣ всякая татарва, калмыки, бухарцы, хивинцы, киргизцы, а вмѣстѣ съ ними и азіаты, извѣстные подъ общимъ именемъ индѣйцевъ. И вдобавокъ здѣсь въ углу сидѣли на лавкѣ молча и угрюмо три армянина, а рядомъ съ ними громко тараторили между собой два красивыхъ грека, которыхъ было немало въ городѣ. Въ прихожей раздавалось, по крайней мѣрѣ, шесть, а то и восемь разныхъ языковъ и нарѣчій.

Когда Барчуковъ вошелъ въ прихожую и помѣстился на свободномъ краѣ огромнаго ларя, то въ горницѣ шумѣли больше всего въ одномъ углу, гдѣ два стрѣльца помѣстили приведеннаго ими съ базара буяна, связаннаго веревками по рукамъ. Тутъ же около нихъ сидѣлъ одинъ персъ въ своемъ національномъ костюмѣ, сильно изорванномъ.

Человѣкъ съ десятокъ подъячихъ перешептывались между собой и съ своими просителями, за которыхъ они взялисъ ходатайствовать у воеводы. Въ просторной прихожей гулъ многихъ голосовъ не прерывался. Изрѣдка появлялся въ дверяхъ изъ сосѣдней горницы старикъ въ длиннополомъ сизомъ кафтанѣ, съ длиннымъ перомъ за ухомъ и вскрикивалъ на галдѣвшую толпу, унимая ее. Голоса притихали на нѣсколько минутъ, но потомъ снова начинался прежній гамъ.

Въ то же время за три горницы отъ прихожей, въ чистой и свѣтлой комнатѣ, сидѣлъ за большимъ столомъ пожилой человѣкъ, воевода Ржевскій, поражавшій прежде всего своей тучностью, короткой красной шеей, опухшимъ, тоже краснымъ лицомъ, съ маленькими сѣрыми глазами. Совершенно сѣдые, не по лѣтамъ бѣлые волосы не были подстрижены, а падали длинными прядями на плечи, завиваясь въ локоны, и воевода прической своей походилъ скорѣе на духовное лицо. Въ этой особѣ олицетворялась высшая власть всего края на сотни верстъ кругомъ — власть военная и гражданская, судейская и полицейская.

Воеводское правленіе состояло изъ нѣсколькихъ разныхъ отдѣленій съ многочисленнымъ штатомъ всякихъ дьяковъ, подъячихъ, приказныхъ и повытчиковъ, и въ ихъ распоряженіи было до сотни стрѣльцовъ для исполненія всякаго рода порученій.

Но главный начальникъ всего, съ неограниченной властью и отвѣтственный лишь передъ дальней Москвой, — былъ воевода. Ржевскій уже давно правилъ должность и былъ хорошо извѣстенъ во всемъ краю. Его дѣятельность привела къ тому, что обыватели за него Бога молили. Онъ явился послѣ многихъ воеводъ свирѣпыхъ, жестокихъ до дикости или лихоимцевъ и пьяницъ, которые терзали и разоряли Астрахань. А Ржевскій былъ человѣкъ справедливый, кроткій, безусловно честный, и хотя вспыльчивый, но добрый и ласковый съ «подлымъ» народомъ.

У воеводы были только двѣ слабости, двѣ страсти, два занятія. Онъ любилъ до безумія птицу всякаго рода. У него были мѣстные красные гуси, которые ловились на Эмбѣ, сизыя чапуры, неклейки и другія дикія птицы, а равно сотни жаворонковъ, канареекъ и соловьевъ. Помимо разведенія домашнихъ и пѣвчихъ птицъ, воевода обожалъ пѣтушиные бои и владѣлъ десяткомъ такихъ пѣтуховъ, которые забивали всѣхъ. Однажды знакомый воеводѣ купецъ выписалъ даже пѣтуха изъ Сызрани, бился съ воеводой объ закладъ и проигралъ. Лихой боецъ воеводы, большой пѣтухъ, съ прозвищемъ «Мурза», побѣдилъ, конечно, и пріѣзжаго сызранскаго противника.

Страсть эта, хотя невинная, разумѣется, отражалась на управленіи Астраханскимъ краемъ. Такъ, когда зашла рѣчь о выписываніи изъ Сызрани пѣтуха для боя и все время, что длилась эта хлопотливая затѣя путешествія, а потомъ отдыха бойца съ дороги и, наконецъ, сраженія, т. е. болѣе мѣсяца времени, воевода ни въ какія дѣла положительно входить не могъ отъ тревоги самолюбія. Все управленіе, судъ и расправа какъ бы замерли на протяженіи сотенъ квадратныхъ верстъ.

Другая слабость или склонность воеводы былъ сонъ. Воевода любилъ «отдыхать», и ему случалось спать сподрядъ до четырнадцати и шестнадцати часовъ. Если прибавить закуски, утренникъ, полдникъ, обѣдъ и ужинъ, занимавшіе время, то на дѣла оставалось уже мало свободныхъ минутъ.

А между тѣмъ, дѣла шли какъ по маслу, и весь Астраханскій край былъ доволенъ и очень любилъ своего воеводу. При немъ совершалось менѣе беззаконій, воеводское правленіе менѣе тѣснило и обижало обывателей, а подъячіе менѣе привязывались ради лихоимства къ пріѣзжимъ гостямъ и купцамъ, которыхъ бывало постоянно очень много въ городѣ, со всѣхъ концовъ свѣта, какъ изъ Персіи, или Бухары, или Крыма, такъ и изъ Греціи, Англіи и Голландіи.

За нѣсколько лѣтъ управленія Ржевскій не воспользовался ни рублемъ, тогда какъ лихоимствомъ могъ бы нажить громадныя деньги. Астрахань была единственнымъ торговымъ центромъ всего юга Россіи, гдѣ купецъ-голландецъ сталкивался на одномъ базарѣ съ купцомъ-бухарцемъ.

Въ это утро Ржевскій былъ въ особенно добродушномъ настроеніи духа. У него случилось особенно пріятное происшествіе въ домѣ. Диковинный даже для Астрахани пестрый чапуръ, насѣдка, вывела и уже гуляла въ клѣти съ дюжиной такихъ же, какъ и мать, красноватыхъ чапурятъ. Два года не давалась воеводѣ эта затѣя, и всѣ пріятели убѣждали его, что неслыханное дѣло вывести дома, какъ простую птицу, выводокъ такихъ чапурятъ.

Воевода, толстый, полусонный на видъ, разсѣлся теперь грузно въ большомъ креслѣ, вытянувъ толстыя ноги и положивъ толстыя красноватыя руки на колѣни. Передъ нимъ стоялъ посадскій человѣкъ, хорошо ему знакомый астраханецъ Носовъ. Воевода давно зналъ Носова и изрѣдка, раза два въ годъ, бесѣдовалъ съ нимъ, когда у Носова было какое дѣло до правленія и ему приходилось являться. Но каждый разъ послѣ этихъ бесѣдъ нѣкоторое раздумье нападало на лѣниваго и сонливаго воеводу.

— Чудной человѣкъ, — думалъ онъ и шепталъ по уходѣ Носова.

Воевода былъ правъ.

Посадскій Носовъ, съ прозвищемъ «Грохъ», смыслъ котораго былъ никому неизвѣстенъ, безъ сомнѣнія, былъ человѣкъ странный, или «чудной», какъ говоритъ народъ.

Носовъ былъ уроженецъ астраханскаго пригорода. Когда ему было двадцать лѣтъ, онъ лишился отца, остался одинъ въ небольшомъ домишкѣ и продолжалъ мастерство своего «тяти», строилъ лодки, ладейки и душегубки, но относился къ этому дѣлу холодно и равнодушно. Скоро онъ бросилъ отцово мастерство и пошелъ въ наймы къ богатому рыботорговцу Тихону Лошкареву, у котораго на рыбномъ промыслѣ было болѣе полуторы тысячи рабочихъ и громадный денежный оборотъ. Всѣмъ было извѣстно, что у Лошкарева денегъ куры не клюютъ. Послѣ двухъ, трехъ лѣтъ службы у богатаго рыботорговца Носовъ исчезъ изъ Астрахани, но, вернувшись снова лѣтъ черезъ пять, купилъ землю, и уже въ самомъ городѣ, въ Шипиловой слободѣ, выстроилъ себѣ большой домъ и приписался въ посадскіе люди. Вскорѣ послѣ того женился онъ на дочери армянскаго купца и зажилъ мирно и богато, сталъ сразу человѣкомъ, всюду знаемымъ. Всего было у новаго посадскаго Носова вдоволь. Никакимъ дѣломъ, никакимъ мастерствомъ или торговлей онъ не занимался, а тратилъ много; очевидно, онъ владѣлъ капиталомъ и работать не хотѣлъ. Красавица жена его обожала, двое дѣтей съ мамушками жили какъ боярскія дѣти. Половину дня Носовъ читалъ книги и почти половину посвящалъ на игры съ дѣтьми или на заботы о нихъ. Говорили, что деньги Носова «отъ своихъ» согласниковъ явились. Носовъ былъ старовѣръ.

Но за послѣднее время, съ самаго возвращенія въ Астрахань и затѣмъ женитьбы, Носовъ будто перемѣнился нравомъ. Бѣдъ у него никакихъ не было, и долженъ бы онъ считать себя счастливымъ человѣкомъ, Богомъ взысканнымъ. А между тѣмъ, Носовъ всегда, почти ежедневно, ходилъ сумрачный, угрюмый, темнѣе ночи, точно будто ни вѣсть какая бѣда стряслась надъ нимъ вчера или должна завтра стрястись. Будто онъ ждетъ горя какого или, того проще, есть на совѣсти у него страшное дѣло.

Довольно долгое время астраханцы такъ и думали, такъ и рѣшили, что когда Носовъ безвѣстно пропадалъ, то совершилъ какое-нибудь злодѣяніе, убійство, этимъ самымъ душегубствомъ разжился и явился строить себѣ домину въ городѣ.

Но это мнѣніе недолго держалось. Всѣми уважаемый въ городѣ старикъ, раскольничій протопопъ, къ которому аккуратно два раза въ годъ являлся на исповѣдь Носовъ, ручался всѣмъ и каждому, что не только у Носова нѣтъ на совѣсти ничего чернаго и худого, но давай Богъ всякому быть такимъ христіаниномъ, таковымъ гражданиномъ и семьяниномъ, да и къ тому же такимъ умницей, какъ этотъ сумрачный «Грохъ».

Не зная, какъ объяснить эту вѣчную угрюмость человѣка хорошаго, порядливаго и даже радушнаго у себя со всякимъ гостемъ, готоваго всегда услужить всякому въ маломъ дѣлѣ, астраханцы опредѣлили себѣ нравъ и поведеніе Носова словами «чуденъ человѣкъ» и на этомъ успокоились, будто все объяснили.

Часто, однако, въ городѣ говорили обыватели другъ дружкѣ.

— Что ты насупился, какъ Носовъ, пригорюнился? Чего изъ-подлобья смотришь, будто Грохъ? Смотри-ка, темнѣе ночи. Подумаешь — самъ Грохъ.

Даже молодая жена Носова, которую онъ любилъ и никогда ни разу пальцемъ не тронулъ, а баловалъ всячески, знала лишь отчасти источникъ мужниной тоски. Она знала, что когда Носовъ отсутствовалъ изъ Астрахани, то много странствовалъ по Россіи и долго пробылъ въ Петербургѣ, выжидая случая повидать царскаго любимца Александра Даниловича Меншикова. Онъ достигъ своей цѣли, видѣлся съ новоиспеченнымъ вельможей и бесѣдовалъ съ нимъ… Зачѣмъ астраханецъ Грохъ полѣзъ къ Меншикову и о чемъ бесѣдовалъ, — осталось тайной Гроха. Но изъ пріемной вельможи вышелъ и вернулся въ родной городъ уже другой человѣкъ, угрюмый, мрачный, озлобленный…

Теперь Носову было тридцать лѣтъ. Онъ былъ довольно моложавъ на видъ, съ неправильными чертами лица, но всетаки казался красивымъ, благодаря смѣлому, острому какъ ножъ взгляду карихъ глазъ, подъ мохнатыми черными бровями. Одѣвался Носовъ всегда не только опрятно, но даже щегольски, былъ вѣчно спокоенъ и въ движеньяхъ, и въ рѣчи, и въ походкѣ. Даже въ пріемѣ говорить и бесѣдовать онъ былъ особенно, будто умышленно, сдержанъ, тихъ и сосредоточенъ. Собой онъ владѣлъ, какъ будто въ невидимые кандалы самъ себя заковалъ. Какая-либо страшная нечаянность, заставлявшая всѣхъ перепугаться, приводившая и умныхъ да твердыхъ въ переполохъ, на Носова будто не дѣйствовала. Онъ оставался спокоенъ, и ни одна черта въ лицѣ его не двинется, когда, случалось, смѣлые потеряются и зашвыряются…

Только въ одномъ случаѣ Носовъ оживлялся, начиналъ быстрѣе двигать руками, возвышалъ голосъ, а на блѣдномъ лицѣ выступалъ румянецъ. Бывало это только во время бесѣды съ властями, когда его собесѣдникъ будто затрогивалъ больное мѣсто души этого загадочнаго человѣка. Такъ бывало съ Носовымъ всегда при появленіи его у воеводы по какому либо дѣлу. Каждый разъ Ржевскій заговоритъ съ Носовымъ о чемъ-нибудь, помимо домашней птицы, передастъ какой-нибудь слухъ или указъ изъ далекой столицы и захочетъ узнать, какъ умница Носовъ отнесется къ дѣлу. Каждый разъ начинались между ними бесѣды. Въ споръ они перейти не могли, потому что воевода больше поучалъ будто заранѣе сложенными рѣчами или сидѣлъ сонливо, моргая глазами и, невидимому, какъ бы даже не слушая, когда ему говорили.

III.

На этотъ разъ Носовъ тоже явился вслѣдствіе нужды къ воеводѣ, изложилъ свое дѣло и попросилъ помощи.

Дѣло было простое. Носовъ собрался снова покинуть Астрахань вмѣстѣ съ семьей и уже запродалъ свой домъ другому посадскому человѣку. Недоразумѣніе, происшедшее съ покупщикомъ, и привело его въ воеводское правленіе.

Ржевскій рѣшилъ дѣло скоро, обѣщалъ вызвать покупщика и заставить его или уплатить всю условленную сумму, или отказаться отъ покупки.

— Спасибо тебѣ, Тимоѳей Ивановичъ, — отвѣчалъ на это обѣщаніе Носовъ такъ же тихо, скромно и глухимъ голосомъ, какъ говорилъ онъ почти всегда.

Носовъ хотѣлъ двинуться, кланяясь, къ дверямъ, но воевода остановилъ его.

— Ну, а ты самъ какъ поживаешь? — обратился къ нему воевода.

— Да что намъ. Слава Богу. Все то же.

— А слышалъ ты новую выдумку, что пущена въ народъ о царѣ-государѣ?

Носовъ дернулъ плечомъ, что бывало съ нимъ рѣдко и ясно свидѣтельствовало, что бесѣда, которая могла произойти сейчасъ съ воеводой, именно изъ тѣхъ, которыя затрогивали его за живое. Вопросомъ своимъ воевода какъ нарочно попалъ сразу въ больное мѣсто посадскаго человѣка.

— О царѣ? Что въ заморскія земли уѣхалъ? — Слышалъ! — отозвался Носовъ.

— Да нѣтъ, не то. Уѣхать-то онъ, можетъ, и впрямь уѣхалъ. Вѣдь у него теперь свейская война на рукахъ. На Москвѣ сидѣть царю нельзя, надо самолично войсками распоряжать. Я не про то. А слыхалъ ли ты, что царь по себѣ намѣстникомъ всея Россіи Александра Даниловича Меншикова оставилъ и что будто ему приказъ отъ царя подѣлить матушку Россію на четыре части и поставить отъ себя уже четырехъ намѣстниковъ изъ иноземцевъ?

— Слыхалъ, — однозвучно произнесъ Грохъ.

— Ну, а объ раздѣленіи года слыхалъ! На двадцать четыре мѣсяца?

— Слыхалъ, — повторилъ Носовъ.

— Имена даже дурашныя этимъ мѣсяцамъ пущены. Дуракъ придумалъ и дуракъ дураку пересказываетъ, — слегка усмѣхнулся воевода.

Смѣяться усиленно и громко при своей тучности онъ боялся, да и не могъ. На это требовалось такое усиліе тѣла, на какое онъ былъ уже неспособенъ. Только губы его вытягивались, изображая улыбку, но зато будто передали свою способность улыбаться или смѣяться сѣрымъ глазамъ. Если воевода не хохочетъ, то по глазамъ его видно тотчасъ, что на него смѣхъ напалъ, тамъ будто, внутри, сокрытый отъ глазъ, но видно великій смѣхъ, веселый, забористый.

— Вѣдь вотъ ты, Грохъ, умница. И не одинъ ты такой въ Астрахани. Можно васъ, умныхъ головъ, съ дюжину набрать. Что бы вамъ промежъ себя сговориться, всѣ эти пересуды, слухи и измышленія опровергать. Что хорошаго? Зря народъ болтаетъ, малоумныхъ людей смущаетъ, безпорядокъ въ государствѣ творитъ. Что это за законъ такой особенный, астраханскій, что ни день, то новый слухъ и одинъ-то глупѣе другого. То изъ Крыма иль изъ Турціи глупость какая прибѣжитъ, то изъ Бухары. Но это еще пускай! А то вотъ изъ Москвы то и дѣло такія вѣсти приходятъ, что просто плюнь да перекрестись. Я такого другого города и не знаю. Помнишь, мѣсяца съ три тому назадъ всѣ толковали, что царь самъ будетъ къ намъ и всѣхъ въ нѣмецкую вѣру крестить учнетъ. Вѣдь повѣрили. Вы бы вотъ, умные люди, на себя благое дѣло взяли — усовѣщевать болтуновъ.

— Зачѣмъ? Не наше дѣло, мы не правители, — сухо произнесъ Носовъ. — Что мнѣ, когда народъ болтаетъ. Да и какъ пойду я противу слуха какого, когда я не знаю — кривду аль правду разносятъ.

— Что ты, что ты! Какую правду. Умный человѣкъ сейчасъ отличитъ правду отъ пустоты. Ну, вотъ теперь этотъ самый дѣлежъ всего царства россійскаго иль дѣлежъ года. Нешто смѣкалка твоя тутъ не причемъ? Нешто ты можешь повѣрить эдакой глупости?

— Что жъ?! — странно выговорилъ Носовъ.

— Вѣдь ты понимаешь, что это выдумка дурацкая, не можетъ сего быть. Слѣдовательно, ты прямо можешь такому слуху перечить и малоумныхъ людей на истинный путь направить.

— Нѣтъ, Тимоѳей Ивановичъ, это дѣло не наше, да и дѣло мудреное. Позволь тебѣ правду сказать, какъ я понимаю, по чистой совѣсти, безъ какого умысла.

— Говори, не въ первый разъ. Я тебя слушать люблю.

— Вспомни, Тимоѳей Ивановичъ, — не далекое то былье, — ходилъ по Астрахани, да и по всему краю, да и по всей россійской землѣ, слухъ диковинный, которому никто не вѣрилъ. И ты, воевода, смѣялся и не вѣрилъ, а всѣхъ повѣрившихъ дураками обзывалъ. Слухъ былъ о томъ, что Москва будетъ стоять пустая, якобы какой другой городъ. А столицей ей не бывать, столицу царь будетъ новую строить въ чухонской землѣ. Въ православной-то, вишь, мало мѣста. Былъ ли такой слухъ?

— Былъ, удивленно произнесъ Ржевскій.

— Глупство-ль оказалось?! Другой носился въ Астрахани слухъ, что всѣхъ бояръ, сановитыхъ людей царь обрѣетъ и раздѣнетъ. И вѣрить никто не хотѣлъ. А вышло что?! Не одѣлся онъ самъ и не одѣлъ всѣхъ своихъ приближенныхъ бояръ и князей да и столичное именитое купечество въ иноземные кафтаны? Развѣ не обритые всѣ ходятъ они тамъ теперь?

— Да вѣдь говорили то, Грохъ, не такъ. Сказывали, что царь раздѣнетъ всѣхъ и заставитъ нагишомъ ходить, а что брить будутъ и бороду, и голову, какъ крымцы.

— Вѣрно, Тимоѳей Ивановичъ. Но народъ не можетъ тебѣ новую какую затѣю цареву точно пересказать такъ, какъ царь ее замыслилъ. Народъ свое добавитъ. Приведу тебѣ примѣръ: когда человѣкъ ночью испугается чего, малой собаченки, что ли, какой, то она ему съ перепугу двухсаженной покажется. У страха глаза велики, — пословица говорится. Собирался царь у всѣхъ бороды сбрить и всѣмъ нѣмецкій кафтанъ надѣть, а народъ, вѣстимо, сталъ говорить, что всѣ нагишомъ по улицѣ пойдутъ съ бритой головой. Такъ и теперь скажу. Ты называешь слухъ о дѣлежѣ государства на четыре части дурацкимъ слухомъ. А гляди, Тимоѳей Ивановичъ, не окончилось бы дѣло это правдой какой: не на четыре, такъ на двѣ подѣлятъ.

— Полно брехать, Грохъ, враки какія. А еще умницей въ городѣ почитаешься. Ты и двадцати четыремъ мѣсяцамъ этакъ повѣришь!

— Спорить не стану, Тимоѳей Ивановичъ, и дѣлежу года на 24 мѣсяца тоже повѣрю, когда всего-то пять лѣтъ тому, новый годъ переставили съ осени къ крещенскимъ морозамъ. Шутка ли! А ты, вотъ, вызываешь противъ какой-нибудь народной молвы орудовать, когда эдакіе слухи диковинные, совсѣмъ негодные, въ концѣ концовъ потрафлялись правдой.

— Да не его это дѣло, подлаго народа, въ государскія мѣропріятія рыло совать! — воскликнулъ Ржевскій, оборачивая вопросъ.

— Не его, вѣстимо, дѣло! — ухмыльнулся Носовъ. — Подлый народъ уши востритъ на такіе слухи и дѣла потому, что жить ему мудренѣе… Это ты и самъ, хоть и воевода, а признаешь. Наше время стало мудреное время. А здѣсь въ Астрахани еще мудренѣе стало жить, чѣмъ гдѣ-либо на Руси. Вотъ что я тебѣ скажу.

— Почему же такъ! Законы и на Москвѣ, и въ Астрахани — тѣ же.

— А потому, что мы больно далеко отъ царя да отъ Москвы. Мы вотъ, гляди, окружены татариномъ, кругомъ насъ только и есть что мухамедовой вѣры инородцы. Намъ до персидовъ или до турки рукой подать. Коли жалобу какую приносить, такъ персидъ, или крымецъ, или турка скорѣе своему шаху или султану жалобу подастъ и дѣло свое справитъ, чѣмъ мы, православные, свое на Москвѣ. Мы, русскіе люди, христіане, здѣсь будто на чужой сторонѣ, а не у себя. Да и много-ль насъ здѣсь истинныхъ христіанъ? Тьма тьмущая здѣсь такихъ перекрестей православныхъ, которые ходятъ для одной видимости въ храмы Божьи и крестятъ будто дѣтей по-нашему, а гляди тамъ у себя, въ домахъ, втайнѣ всѣ чуть ли не на прежній ладъ, по своей вѣрѣ мухамедовой разные обряды справляютъ. Которая насъ, россіянъ, малость есть, и та басурманится отъ татарина. Спасибо еще, что смертная казнь полагается всякому инородцу мухамедова закона за совращеніе православнаго въ его вѣру. А то бы, прямо тебѣ говорю, Тимоѳей Ивановичъ, за полста лѣтъ ни одного истинно православнаго человѣка тутъ въ Астрахани не оставалось бы.

Носовъ замолчалъ и стоялъ. Воевода о чемъ-то раздумывалъ.

— Да, дѣла, дѣла, — вздохнулъ Ржевскій, но вздохнулъ и выговорилъ эти слова добродушно и почти безучастно, какъ бы говоря: ну, вотъ побесѣдовали, поболтали языкомъ, и довольно.

Воевода отпустилъ посадскаго человѣка, снова обѣщавшись заняться его дѣломъ. Затѣмъ онъ позвалъ къ себѣ старика поддьяка, по имени Копылова, и спросилъ:

— Народу много?

— Много, Тимоѳей Ивановичъ, я вотъ сейчасъ разспрошу, и кто съ пустяками, разгоню. Некогда мнѣ было, писалъ. Надо тебѣ доложить въ вечеру дѣла красноярскія.

— Ну, начинай, чисти народъ… да скорѣе…

Поддьякъ вышелъ.

Ржевскій остался въ своемъ креслѣ раздумывать объ удачливомъ днѣ, т. е. о выводкѣ чапурятъ красныхъ, и, внутренно улыбнувшись нѣсколько разъ, тотчасъ же сталъ дремать. Скоро ли вернулся Копыловъ или нѣтъ, Ржевскій даже не зналъ, когда открылъ глаза и увидалъ передъ собой старика поддьячаго.

— Много народу осталось, Тимоѳей Ивановичъ. Этимъ дѣйствительно нужда до тебя. Выйди.

Воевода, крехтя, съ трудомъ поднялся съ своего кресла и пошелъ тяжелой походкой тучнаго человѣка.

IV.

Вся разношерстная толпа въ прихожей стихла сразу при появленіи воеводы и всѣ поклонились въ поясъ.

Всѣ почтительно поглядывали на властителя отъ усатаго перса въ остроконечной шапкѣ бараньей до круглолицаго, съ крошечными щелками вмѣсто глазъ, бухарца въ длинномъ халатѣ, отъ старика грека-матроса или молодого стрѣльца до послѣдней бабы-мѣщанки слободской, также пришедшей по своему дѣлу.

— Ну, выкладай! — произнесъ Ржевскій, обращаясь къ ближайшему.

Начался допросъ. Каждый разсказалъ свое дѣло по заранѣе извѣстному приказанію говорить какъ можно короче. Къ этому Ржевскій уже пріучилъ всѣхъ астраханцевъ и пріучилъ довольно просто. Когда кто начиналъ разсказывать и болтать при объясненіи своего дѣла, воевода вмѣсто всякаго суда и отвѣта обыкновенно приказывалъ тотчасъ же гнать вонъ въ шею. И въ какой-нибудь годъ воевода такъ обучилъ обывателей своего округа, что всякій, даже глупый, умѣлъ вкратцѣ изложить свою жалобу или свою нужду, а при полной неспособности на это бралъ себѣ въ ходатаи какого-нибудь приказнаго. А этотъ народъ уже, конечно, лихо наловчился въ нѣсколькихъ словахъ выяснять самую суть, чтобы тотчасъ же получить и рѣшеніе.

— Чѣмъ скорѣе объяснишь все, тѣмъ скорѣе и я рѣшу! — обѣщался Ржевскій.

Не прошло теперь получасу, какъ передъ толстымъ воеводой, который тяжело дышалъ, стоя на растопыренныхъ ногахъ, перебывало человѣкъ болѣе дюжины, и каждый успѣлъ сказать свое кратко, но толково.

Дѣло дошло до связаннаго молодца и перса въ изорванной одеждѣ. Оба придвинулись къ воеводѣ, а два стрѣльца, арестовавшихъ буяна, стали позади ихъ.

— А? — протянулъ Ржевскій: — опять ты!.. Ахъ ты, Лучка, Лучка! Что же это, братецъ ты мой! И не надоѣстъ это тебѣ! — благодушно произнесъ Ржевскій, обращаясь къ связанному по рукамъ молодцу.

— Ну, говори, — прибавилъ воевода, обращаясь къ персу. Персъ заболталъ что-то языкомъ, но, очевидно, по-своему, и, размахнувъ руками, сдѣлалъ выразительный жестъ, говорящій, что онъ самъ объяснить своего дѣла не можетъ. Стрѣльцы, свидѣтели всего происшествія, должны были замѣнить его.

Связанный по рукамъ молодецъ разинулъ было ротъ и хотѣлъ объясняться.

— Молчи, щенокъ, — произнесъ также добродушно воевода. — Знаю я, какъ ты распишешь. Коротко, красно, толково, вразумительно и пречудесно. Да только все то будетъ одно вранье.

— Помилуй меня, Тимоѳей Ивановичъ, на сей нонѣшній разъ. Вотъ тебѣ Христосъ и Божья Матерь, — началъ связанный по рукамъ.

Но воевода поднялъ и поднесъ свой толстый кулакъ прямо къ его лицу.

— Еще слово, убью, — произнесъ Ржевскій.

Но воевода произнесъ это такимъ голосомъ да и кулакъ свой приставилъ къ лицу связаннаго парня такимъ особеннымъ добродушнымъ образомъ, что и онъ самъ, и буянъ, и стрѣльцы, и вся публика усмѣхнулась. Всякому было давно я хорошо извѣстно, что гдѣ же это видано и слыхано, чтобы Тимоѳей Ивановичъ кого нибудь не только убилъ, а пальцемъ тронулъ.

— Говори ты, — обратился воевода къ старшему стрѣльцу.

Стрѣлецъ разсказалъ тоже коротко и дѣльно все, т. е. отчаянное побоище на базарѣ изъ-за самой пустой причины. Дѣло было такое, которое арестованный, по имени Лукьянъ Партановъ, дѣлывалъ почти по два раза въ недѣлю.

Партановъ былъ настолько извѣстенъ всему городу своимъ буйствомъ и всякаго рода шалостями, что когда виновникъ какого-нибудь буянства не былъ розысканъ, то прямо брались за Лукьяна или, какъ звали его, за Лучку Партанова, въ убѣжденіи, что онъ, конечно, неизвѣстный затѣйникъ всего. Партанова брали, засаживали въ холодную, пороли розгами, иногда очень сильно. Онъ, случалось, хворалъ, но отлеживался и, снова выпущенный на волю, производилъ новое буянство. Одно было удивительно, что Лучка никогда не попадался въ воровствѣ или убійствѣ. Но нашумѣть, набуянить, своимъ буянствомъ или простой шалостью хоть даже разорить человѣка, или же иной разъ исколотить до смерти въ дракѣ — на это Лучка былъ мастеръ.