Путешественники (Салиас) — ДО

I.

По широкой дорогѣ мелкою, но дружною рысью бѣжала тройка съ гулко гудящимъ колокольчикомъ подъ дугой, а за саврасыми лошаденками громыхала и прыгала по сухой избитой колеѣ тележка, прозвищемъ «перекладная».

Въ тележкѣ сидѣлъ на чемоданѣ и трясся военный лѣтъ пятидесяти и, сумрачно озираясь, кутался въ шинель отъ осенняго вѣтра. Около него сидѣлъ солдатъ деньщикъ. Ямщикъ, молодой парень, торчалъ на облучкѣ, помахивая кнутомъ, и изрѣдка вскрикивалъ однозвучно: э-эхъ, голубчики! Дорога съ молодыми, часто насаженными березами по бокамъ, отдѣленная канавами отъ луговъ и пашней — Екатериненскій почтовый трактъ — вилась безъ конца по пустынной шири и глади, пропадала сзади за горизонтомъ и все выступала какъ бы изъ земли — спереди, только слегка изгибаясь то вправо, то влѣво… Кругомъ все было пусто, тихо и уныло… Все молчало и замерло, только двѣ стѣнки полу оголенныхъ березъ сердито шумѣли, будто ссорились между собой. При каждомъ ударѣ вихря нагибали онѣ макушки и будто кланялись конямъ и тележкѣ, сыпля на нихъ пожелтѣвшею листвой, которая, какъ рой насѣкомыхъ, віясь и порхая зигзагами въ воздухѣ, летѣла чрезъ головы проѣзжихъ.

Военный дремалъ, но подпрыгнувъ сильнѣе на толчкѣ очнулся, вздохнулъ досадливо и сталъ угрюмо озираться.

— Ямщикъ! окликнулъ онъ.

— Ась?… отозвался парень оборачиваясь.

— Далеко-ль еще?…

— Верстовъ съ пятокъ… Вотъ тутъ столбъ самый… Семнадцать отъѣхали, а пять осталось, потому главная причина, что верстовъ всѣхъ двадцать одна.

— Двадцать двѣ по твоему счету…

— Никакъ нѣтъ-съ, перегонъ двадцать одна верста. Вотъ семнадцать туто показано на столбу.

— Гдѣ же? оглянулся проѣзжій.

— А тутъ стало-быть эвонъ — торчитъ изъ земли… ткнулъ ямщикъ кнутомъ къ березамъ.

— Я не вижу, гдѣ-жъ столбъ?

— А онъ свалимшись… Аль должно-быть ужъ стащили. Только вѣрно — столбу этому тутъ полагается быть. Пять верстъ осталось… а семнадцать отъѣхали. Э-эхъ, голубчики!

— А всѣхъ двадцать одна? усмѣхнулся военный.

— Такъ точно… Проѣзжіе господа эдакъ-то завсегда сумлѣваются, вотъ какъ и вы, а намъ это хорошо извѣстно. Слава Богу, седьмой годъ ѣздимъ; какъ не знать.

— И давно такъ-то? разсмѣялся проѣзжій.

— А кто-жъ его знаетъ! Въ позапрошломъ году дворъ почтовый сгорѣлъ, насъ и перевели на другое мѣсто. Баринъ Волынскій около себя землю подъ дворъ далъ и домъ отстроилъ, съ тѣхъ поръ одной версты и не хватаетъ.

— Ну, а вѣрно ты знаешь, что сказывалъ насчетъ этого барина, что всѣхъ проѣзжихъ принимаетъ къ себѣ?

— Не извольте безпокоиться, отозвался ямщикъ. — Какъ намъ не знать. Спросите у смотрителя. Завсегда всѣ господа въ Волынское заѣзжаютъ.

— Ну ладно… Стало и меня свезешь…

Проѣзжій оживился сразу и приказалъ деньщику:

— Дай курнуть!

Солдатъ тотчасъ-же досталъ изъ дорожнаго мѣшка небольшую трубку и кисетъ съ табакомъ. Набивъ трубку, онъ передалъ ее барину и, доставъ кремень, трутъ и огниво изъ маленькаго кармашка въ кисетѣ, сталъ высѣкать огонь. Съ трехъ ударовъ трутъ загорѣлся, и деньщикъ огромными сизыми пальцами приложилъ крошечный горящій кусочекъ на табакъ въ трубкѣ.

Военный раскурилъ трубку и окончательно повеселѣлъ.

— А намъ не дозволите? выговорилъ ямщикъ оборачиваясь и завистливо поглядывая на курящаго.

— Это махорки-то твоей нюхать? Нѣтъ, братецъ, потерпи. Хочешь вотъ моего табаку набить въ свою трубку?

— Покорнѣйше благодаримъ! отрицательно кивнулъ головой парень.

— Не хочешь?

— Намъ нельзя барскаго табаку курить. Съ него нутро свертитъ и нудить учнетъ.

— Ну, а мое, братецъ, нутро отъ вашей махорки наружу просится! разсмѣялся военный. — За границей вотъ его съ его махоркой въ острогъ чуть было не посадили. За отраву обывателей! Такъ-ли Гаврила?

— Это точно, отозвался деньщикъ, — у Нѣмцевъ строго.

Проѣзжій былъ путешественникъ издалека. Онъ покинулъ русскую армію, расположенную въ Саксоніи, и теперь, мѣсяцъ спустя, былъ наконецъ на границѣ Московской губерніи. Отличившись въ кровавомъ и славномъ для Русскихъ сраженіи подъ Лейпцигомъ подполковникъ Звягинъ былъ легко контуженъ, но за то сталъ полковникомъ, получилъ Владимірскій крестъ и отпросился въ отпускъ на родину. Ему не терпѣлось повидаться съ единственною дочерью, которую онъ не видалъ уже около года, почти со времени оставленія Москвы арміей Наполеона.

При тяжелыхъ и грустныхъ обстоятельствахъ разстался Звягинъ съ дочерью, какъ и многіе военные, и за то теперь, также какъ многіе герои изъ рядовъ русской арміи, возвращался на родину при совершенно иныхъ условіямъ.

Слава русскаго оружія гремѣла на всю Еврбпу, на весь міръ. Наполеонъ въ первый разъ былъ разбитъ на голову и почти въ бѣгствѣ. Звѣзда Атиллы XIX вѣка начала меркнуть подъ Лейпцигомъ. Звягину, безостановочно проѣхавшему тысячу верстъ по Польшѣ и Россіи, ни разу не удалось хорошо поѣсть и удобно выспаться. Поэтому, узнавъ теперь, что есть на его пути благодѣтель хлѣбосолъ изъ дворянъ, любящій угощать путешественниковъ, полковникъ съ наслажденіемъ думалъ о возможности отдохнуть.

II.

Имѣніе, о которомъ проѣзжій полковникъ узналъ отъ ямщика, помѣщалось почти на границѣ Московской губерніи, въ полуверстѣ отъ почтоваго тракта изъ столицы въ Бѣлоруссію. Самое село однимъ краемъ почти примыкало къ тракту, гдѣ была и почтовая станція. Усадьба и село въ нѣсколько сотъ душъ крестьянъ, по имени Волынское, были извѣстны по всей губерніи. Волынское принадлежало корнету въ отставкѣ Протасову. Помѣщикъ, служившій когда-то въ гвардіи не много болѣе года, женился, вышелъ въ отставку и поселился въ своей вотчинѣ. Было это давно, еще въ царствованіе Екатерины, лѣтъ двадцать пять тому назадъ.

Теперь въ Волынскомъ проживало цѣлое семейство: самъ Павелъ Александровичъ Протасовъ, которому было подъ пятьдесятъ лѣтъ, жена его Варвара Петровна и двое дѣтей: двадцати-трехлѣтній сынъ Павелъ и двѣнадцатилѣтняя дочь. Вѣра. Протасовъ рѣдко выѣзжалъ изъ усадьбы. Только иногда лѣтомъ случалось имъ собраться въ гости къ роднымъ въ Москву, но пребываніе было тоже не въ самой Москвѣ, а въ какой-нибудь подмосковной вотчинѣ. И только два раза за послѣдніе годы Протасовы съѣздили въ самую столицу, на Рождественскіе праздники.

Жизнь въ Волынскомъ шла однообразно, тихо и мирно, но не всѣ двѣнадцать мѣсяцевъ въ году.

Раза два-три въ годъ жизнь сразу измѣнялась, и если. шла не бурно, то все-таки всѣ обитатели Волынскаго становились тревожны и недовольны своею судьбой. Тревожное положеніе, которымъ смѣнялась тишь да гладь, было послѣдствіемъ страннаго нрава самого Павла Александровича Протасова. На него, по выраженію обывателей Волынскаго, «нападалъ стихъ». Стихъ этотъ длился недѣли двѣ, три, иногда мѣсяцъ, и проходилъ. Жизнь вступала снова въ обычную колею, снова всѣмъ жилось мирно.

Однообразное существованіе въ богатой усадьбѣ нарушалось зачастую особымъ, всѣмъ пріятнымъ образомъ, благодаря тому, что усадьба помѣщалась по близости почтоваго тракта, гдѣ домикъ станціонный былъ слишкомъ плохъ и малъ.

Въ немъ была лишь одна горница самого смотрителя и его кухня. А затѣмъ кромѣ избы для ямщиковъ и конюшни, для почтовыхъ лошадей не было ничего. Станція убого торчала среди пустыря, приводя въ уныніе проѣзжихъ, мечтавшихъ отдохнуть отъ большого перегона, но за то рядомъ привѣтливо красовалась усадьба.

Отсюда произошелъ обычай, который нарушалъ въ Волынскомъ скучную, однообразную жизнь. Всѣмъ проѣзжимъ по тракту шестидесяти-лѣтній старикъ смотритель объяснялъ всегда, что владѣтель усадьбы, господинъ Протасовъ, съ великимъ удовольствіемъ принимаетъ у себя проѣзжихъ, поитъ, кормитъ и нехотя отъ себя отпускаетъ. У него даже есть нѣсколько горницъ, нарочно приспособленныхъ для проѣзжихъ. Въ особенности же любитъ помѣщикъ, чтобы у него останавливались военные.

Разумѣется, большая часть проѣзжихъ предпочитала отправиться къ помѣщику просить гостепріимства на малое время, но почти каждый путешественникъ запаздывалъ у радушнаго хозяина, кто на часъ, кто на день, кто и на недѣлю.

Въ Волынскомъ всѣ настолько привыкли къ появленію по крайней мѣрѣ раза три, четыре въ мѣсяцъ какого-нибудь незнакомаго гостя, что когда во дворъ въѣзжалъ дорожный экипажъ, то люди сами говорили:

— Пожалуйте!

И затѣмъ уже шли докладывать барину или барынѣ:

— Проѣзжатель!

Когда проѣзжающій былъ военный, то Протасовъ выходилъ въ прихожую, самъ принималъ незнакомаго гостя, спрашивая ради приличія его званіе и фамилію. Просто проѣзжаго проводили прямо въ горницы, для путешественниковъ предназначенныя. При этомъ гости сортировались на два разряда: однихъ помѣщали и угощали въ домѣ, другихъ вели во флигель. Случалось часто, что проѣзжій, завернувшій къ хлѣбосолу хозяину на какихъ-нибудь два-три часа, знакомился съ семьей и застрявалъ въ Волынскомъ, а уѣхавъ становился близкимъ знакомымъ на всю жизнь. Этотъ обычай всѣ полюбили, начиная отъ господъ и кончая послѣднимъ дворовымъ. Варвара Петровна Протасова, когда-то самая веселая плясунья и хохотунья Москвы, никогда не могла вполнѣ примириться съ жизнью въ глуши. Она рада была, что завелся этотъ обычай принимать проѣзжихъ. Такимъ образомъ въ Волынскомъ почти постоянно бывали гости. Непріятнаго незваннаго гостя легко сбывали съ рукъ, не прося остаться, а пріятнаго задерживали подолгу. Такимъ образомъ, за двадцать пять лѣтъ въ селѣ Волынскомъ перебывала такая масса лицъ, которыхъ никто, конечно, упомнить не могъ.

Однако по крайней мѣрѣ дюжины съ двѣ людей остались въ памяти Протасовыхъ изъ тѣхъ, которые, пріѣхавъ въ качествѣ проѣзжихъ, застряли въ Волынскомъ надолго и уѣзжая цѣловались съ хозяиномъ и хозяйкой, принося божбу непремѣнно въ другой разъ пріѣхать нарочно.

Однако этотъ пріемъ незванныхъ гостей раза два, три въ годъ прерывался, когда на Павла Александровича находилъ его стихъ. На станцію тотчасъ же сообщали смотрителю не посылать никого въ усадьбу изъ лицъ болѣе или менѣе важныхъ. Мелкоту проѣзжую позволяли посылать, потому что ее помѣщали во флигелѣ. Подобнаго рода проѣзжій не могъ узнать и разславить про роковое, хотя и временное, душевное состояніе помѣщика.

Наступили уже ранніе сумерки, — какъ бываетъ въ послѣдніе дни октября, когда на станцію пріѣхалъ военный съ деньщикомъ, въ простой телѣжкѣ. Несмотря на предупрежденіе ямщика, онъ ахнулъ, подъѣзжая къ убогому, покосившемуся домику почтовой станціи.

Проѣзжему полковнику не только нельзя было бы, уставъ отъ дороги, ночевать на этой станціи и поужинать, но оказалось, что въ маленькой горницѣ одинъ крошечный диванъ на трехъ ножкахъ, а насчетъ съѣдобнаго, по объясненію смотрителя, водится одинъ черный хлѣбъ, и даже молока въ заводѣ нѣтъ.

Разумѣется, смотритель подробно повторилъ проѣзжему то же, что полковникъ уже слышалъ отъ ямщика насчетъ близости помѣщика Протасова, съ своей стороны Звягинъ возразилъ то же, что и всѣ проѣзжіе.

— Какъ же я такъ вдругъ явлюсь? Неловко!

— Будьте благонадежны, ваше высокоблагородіе! увѣрялъ смотритель. — Вотъ уже двѣнадцать лѣтъ такъ-то вы всѣ, господа проѣзжіе, сумнѣваетесь, а я завсегда долженъ то же объяснять. Павелъ Александровичъ и Варвара Петровна удивительно рады всякому заѣзжему. Поглядите, думаете завтра утромъ выѣхать, а на мѣсто того выѣдете отъ нихъ недѣльки черезъ двѣ, три.

— Ну, вотъ! усомнился полковникъ.

Смотритель говорилъ такимъ увѣреннымъ тономъ и приводилъ такія доказательства, что полковникъ, точно также, какъ и сотни другихъ проѣзжихъ, сѣлъ снова въ телѣжку. Свернувъ съ тракта на широкую аллею, обсаженную липами, полковникъ черезъ десять минутъ уже въѣзжалъ въ большой дворъ красивой, богатой усадьбы.

Ямщикъ повторилъ полковнику то же самое.

— Я же вамъ докладывалъ дорогой. Ну вотъ и смотритель то же сказалъ. Я сюда проѣзжихъ больше сотни перевозилъ! Вотъ сейчасъ, глядите, выбѣгутъ люди, подхватятъ, васъ подъ руки и поведутъ.

Дѣйствительно, когда телѣжка остановилась у главнаго подъѣзда, тотчасъ же появилось человѣкъ шесть изъ дворни и, не разглядѣвъ даже проѣзжаго порядкомъ въ лицо, дватри лакея уже произносили:

— Пожалуйте! Пожалуйте!

«Удивительно! подумалъ полковникъ. — Ишь наша матушка Русь хлѣбосольная!»

Когда одинъ изъ лакеевъ побѣжалъ доложить барину, что пріѣзжій — военный, Павелъ Александровичъ тотчасъ же двинулся самъ въ прихожую, и полковникъ услыхалъ тѣ же слова:

— Пожалуйте! Милости прошу! Очень радъ!

Когда гость снялъ шинель и отрекомендовался полковникомъ Звягинымъ, командиромъ батареи, ѣдущимъ изъ дѣйствующей арміи, то Протасовъ особенно любезно и предупредительно повелъ гостя прямо къ себѣ въ кабинетъ.

Горницы большого дома были ярко освѣщены. Весь домъ горѣлъ въ огняхъ. Это было давнимъ обычаемъ. Варвара Петровна находила, что если жить вѣки вѣчные въ глуши, то и днемъ тошно взирать на окружающую пустоту, а въ вечеру еще тошнѣе, и стало-быть единственная возможность утѣшить себя — это жить въ большомъ свѣтѣ. Поэтому во всѣхъ горницахъ большого дома горѣли сальныя и восковыя свѣчи и олеиновыя лампы. Въ числѣ большихъ лампъ, выписанныхъ изъ-за границы, были двѣ такія, какихъ было еще мало и въ столицахъ. Эти двѣ лампы въ гостиной и въ кабинетѣ Протасова привлекали вниманіе всѣхъ гостей, какъ диковина. Въ двухъ толстыхъ стеклянныхъ цилиндрахъ, куда вливался олеинъ, виднѣлись цѣлые дѣйствующіе механизмы съ колесами, шестернями и рычагами.

Протасовъ, проведя гостя къ себѣ въ кабинетъ, усадилъ и спросилъ, что полковнику угодно — чаю, или прямо ужинъ. Полковникъ стѣснялся.

— Убѣдительно прошу васъ быть какъ дома. Я почитаю своимъ долгомъ, будучи на трактѣ столичномъ, служить царю и отечеству чѣмъ могу! А могу я служить только тѣмъ, что проѣзжихъ воиновъ, защитниковъ моего царя и отечества, всячески успокоивать въ пути.

Протасовъ тотчасъ же распорядился, приказавъ подать полковнику чаю, въ ожиданіи ужина, и тотчасъ же приказалъ узнать, почему не является барыня, которой, по всей вѣроятности, уже доложили о пріѣздѣ гостя.

Послѣ нѣсколькихъ словъ бесѣды съ проѣзжимъ Протасовъ ахнулъ и вскочилъ съ мѣста. Полковникъ сообщилъ помѣщику поразительную вѣсть, несказанно радостную. Полковникъ, ѣдучи прямо изъ арміи, подробно, какъ очевидецъ, описалъ изумленному Протасову Лейпцигское сраженіе. Послѣ Бородинскаго дня, еще живо памятнаго всѣмъ Россіянамъ, не было, по его словамъ, сраженія подобнаго Лейпцигскому.

— Его прозвали «сраженіе народовъ!» выговорилъ Звягинъ. — Наполеонъ согналъ всѣхъ кого могъ. Въ его арміи были пожалуй и африканцы, и иные всякіе дикіе народы, а не то что европейскіе солдаты.

Все, что полковникъ сообщалъ Протасову, было поразительно. Такъ передалъ онъ, что изъ строя выбыло по крайности двѣсти тысячъ человѣкъ убитыми, ранеными, но вмѣстѣ съ тѣмъ сожженными и потопленными. Сраженіе происходило близъ города, въ четырехъ большихъ селахъ, и закончилось уже въ предмѣстьи самаго города.

— Можно сказать Бонапарту — капутъ!

Полковникъ прибавилъ къ этому одно предположеніе, которое восхитило Протасова и заставило снова вскочить съ мѣста.

— Полноте! Неужели? воскликнулъ Павелъ Александровичъ и перекрестился.

— Вѣрно-съ…

— Да почему же вы это думаете?

— Во всей нашей арміи думаютъ и сказываютъ.

— Ахъ, Господи, какъ бы это хорошо было! Я бы хоть сейчасъ самъ опять въ военную службу поступилъ! опять драгуномъ бы сдѣлался! воскликнулъ Протасовъ.

Предположеніе, переданное полковникомъ, заключалось въ томъ, что русская побѣдоносная армія двинется во Францію прямо на столицу и, разумѣется, возьметъ Парижъ.

— Да, вотъ бы дивно! сіяя рѣшилъ Протасовъ. — Онъ Москву, а мы Парижъ.

III.

Оживленная бесѣда длилась уже съ полчаса, а хозяйка не являлась. «Что же это Варвара Петровна?.. удивился вдругъ Протасовъ мысленно. Непонятно, что она нейдетъ»… И Павелъ Александровичъ, извинившись и оставивъ гостя одного въ кабинетѣ, быстро направился въ противоположную сторону дома, гдѣ были комнаты жены.

— Что же барыня? Доложили ей? обратился Павелъ Александровичъ къ первому попавшемуся лакею.

— Не могу знать-съ, отозвался этотъ.

Павелъ Александровичъ прошелъ въ маленькую гостиную, которая называлась «барынина» въ отличіе отъ прочихъ парадныхъ комнатъ, но Варвары Петровны тамъ не было. Ея обычное мѣсто было пусто.

Большія пяльцы съ канвовою работой стояли предъ вольтеровскимъ кресломъ. Тутъ же на тумбѣ стоялъ зажженный канделябръ съ восковыми свѣчами. Красивый столикъ вѣнской работы съ отдѣленіями для различныхъ шерстей былъ придвинутъ тоже къ креслу. Даже скамеечка для могъ была на своемъ мѣстѣ. Даже любимая собачонка Варвары Петровны лежала на своемъ креслѣ и завиляла хвостомъ при появленіи Протасова.

Павелъ Александровичъ прошелъ въ спальню, но и тамъ жены не оказалось. Онъ крикнулъ горничныхъ. Дверь отворилась. Вышла молоденькая горничная, и Павелъ Александровичъ сразу замѣтилъ, что она смущена и оробѣла.

— Гдѣ барыня?

Горничная хотѣла что-то отвѣчать, но струхнула окончательно, пробормотала что-то непонятное и вся будто съежилась.

— Улита гдѣ? спросилъ Протасовъ и крикнулъ громче въ растворенную дверь: — Улита!

Но отвѣта изъ дѣвичьей не послѣдовало, а горничная произнесла черезъ силу:

— Нѣту-съ… Ушла…

Павелъ Александровичъ остановился въ изумленіи. Въ эту пору жена его всегда сидѣла у себя за работой. Главная ея горничная, Улита, тоже никогда не отлучалась никуда изъ дѣвичьей. Павлу Александровичу пришло на умъ что жена случайно находится на верху въ мезонинѣ, гдѣ была комната сына.

— У Пашеньки, что-ли, барыня? спросилъ онъ горничную. Но дѣвушка отвѣчала совершенно смущаясь:

— Не могу знать-съ…

Павелъ Александровичъ вышелъ снова въ залу, крикнулъ людей, и на его зовъ первымъ явился дворецкій, котораго, въ отличіе отъ прочихъ крѣпостныхъ людей, господа звали; не по имени, а по фамиліи — Молошкинъ.

— Гдѣ барыня? повторилъ Павелъ Александровичъ.

И на этотъ разъ Протасовъ уже пришелъ въ крайнее недоумѣніе. Молошкинъ былъ смущенъ почти такъ же, какъ и горничная, и выговорилъ, запинаясь.

— Не могу знать-съ… Сказываютъ, пошли прогуляться съ Улитой…

— Въ эту пору? Что, ты шутишь что-ли?

— Головка болитъ… Пошли прогуляться… проговорилъ Молошкинъ.

— Гдѣ же онѣ гуляютъ?

— Не могу знать-съ…

— Пошли людей разыскать… доложить барынѣ о гостѣ.

Павелъ Александровичъ, съ удивленіемъ разведя руками, пошелъ обратно въ кабинетъ. Прогулка жены темнымъ вечеромъ съ Улитой, якобы ради головной боли — была дѣломъ простымъ, но однако такимъ, которое случилось теперь въ первый разъ за цѣлыхъ двадцать пять лѣтъ жизни въ Волынскомъ.

Между тѣмъ Протасовъ и не предполагалъ, что во всей усадьбѣ уже съ полчаса былъ полный переполохъ и сумятица. Всѣ люди, вся дворня, и мужской и женскій персоналъ, рыскали повсюду по двумъ большимъ садамъ — верхнему и нижнему — и даже но оранжереямъ. Нѣкоторые бросились даже въ село. Чуть не на полверсты кругомъ все рыскало, отыскивая барыню и Улиту, которыя исчезли безъ слѣда.

Среди вседневной простой жизни Волынскаго такой казусъ почти перепугалъ на смерть всѣхъ обывателей. Никогда ничего подобнаго не бывало, барыни нѣтъ и нѣтъ! И Улиты нѣтъ.

Нѣкоторые поумнѣе изъ дворовыхъ стали уже соображать, что можетъ-быть исчезновеніе такое случилось и не въ первый разъ. Да приходилось въ простое время и проходило незамѣчено! А тутъ какъ на грѣхъ пріѣхалъ полковникъ, барыни хватились, а ея нѣту!

Это было объясненіемъ, но не полнымъ. Если барыня исчезла и не въ первый разъ, то куда она исчезаетъ съ Улитой — становилось все-таки непроницаемою загадкой и удивительною, и даже страшною.

И еще около получаса ретиво и тщетно рыскала вся дворня и обшарила всю усадьбу. Барыни не было нигдѣ.

Въ дѣйствительности одинъ изъ лакеевъ уже минутъ съ десять какъ нашелъ барыню, самымъ невѣроятнымъ образомъ, но онъ былъ, такъ сказать, заарестованъ.

Лакей этотъ, проходя за оранжереями близъ пруда, увидалъ среди темноты огонекъ. Это былъ крошечный домикъ, въ которомъ была баня исключительно для горничныхъ барыни. Зная, что въ этотъ день не полагалось топить баню и мыться въ ней, лакей глянулъ въ окошечко, ахнулъ и присѣлъ на корточки отъ изумленія.

Въ горницѣ, гдѣ обыкновенно раздѣваются дѣвушки, сидѣла на стульчикѣ барыня. Противъ нея на такомъ же стульчикѣ сидѣлъ сосѣдъ помѣщикъ Сабанѣевъ, благообразный семидесятилѣтній старецъ съ длинною сѣдою бородой. Лакей зналъ, что Сабанѣевъ, бывавшій прежде постоянно у Протасовыхъ, вотъ уже мѣсяца съ полтора пересталъ бывать, и господа со всею семьей сосѣда какъ бы находились въ ссорѣ крупной и окончательной.

Шустрый дворовой тотчасъ же сообразилъ, что если господа сосѣди перессорились съ его господами, то теперешнее нахожденіе барыни и Сабанѣева вечеромъ въ банѣ, есть тайное свиданіе.

Лакей не зналъ что дѣлать, но понялъ, что бѣжать объявлять въ усадьбѣ, гдѣ и съ кѣмъ находится въ эту пору барыня, не подобаетъ. Наживешь въ барынѣ врага. Лакей постучалъ въ окошечко и, конечно, перепугалъ обоихъ. Дверь тотчасъ отворилась.

— Что тебѣ? спросила Варвара Петровна.

— Матушка, васъ вездѣ ищутъ. Уже вотъ полчаса будетъ. Проѣзжій полковникъ… Васъ хватились, а васъ нѣту.

Барыня усмѣхнулась и взглянула на своего собесѣдника.

— Вотъ видите ли, я чуяла… Даромъ не сойдетъ! Ну, погоди наружѣ, Серега, проводишь меня до дому. Слышишь, ни съ мѣста отъ бани.

Дворовый сѣлъ на землю около двери, а Варвара Петровна продолжала свою бесѣду со старикомъ сосѣдомъ.

— Узнаетъ теперь Павелъ Александровичъ, выговорилъ старикъ, — разсердится! Хоть въ наши годы такое свиданіе и не имѣетъ въ себѣ ничего авантюрнаго или предосудительнаго, а все-таки…

— Я скажу — гуляла… Голова заболѣла… улыбнулась Варвара Петровна.

— Да вѣдь не повѣритъ!

— Я никогда не лгу, поэтому повѣритъ. Но однако все-таки намъ спѣшить надо… Такъ какъ же мы рѣшимъ?

— Вамъ рѣшать, Варвара Петровна, я ничего не могу, вздохнулъ старикъ. — Я только прошу васъ объ одномъ: или насколько можете дѣйствуйте на Павла Александровича и склоняйте его къ благому дѣлу, или же запретите сыну видать мою Сонюшку. Лучше вы, его мать, возьмите съ него слово оставить насъ въ покоѣ, нежели мнѣ съ оглаской принимать противъ него мѣры строгости. Не могу же я людямъ своимъ приказъ отдать не пускать на дворъ всѣми нами любимаго молодого человѣка. Я, съ своей стороны, и внуку и внучкѣ запрещу стараться видѣться съ Павломъ, запрещу имъ и пускать его къ намъ. Но я собственно желалъ васъ видѣть и попросить помочь мнѣ. Запретите и вы сыну искать случая видѣть Сонюшку.

— Но вѣдь это для нихъ терзаніе, Симеонъ Абрамовичъ! воскликнула Протасова. — Мучить обоихъ. За что? Повторяю вамъ, что вы смотрите на дѣло неправильно. Молодые люди любятся, Отъ этого кромѣ ихъ благополучія и нашего общаго счастія ничего произойти не можетъ. А мы будемъ мѣшать, расторгать узы, ихъ связующія. Я другой жены для моего Пашеньки не желаю. Да и вы любите его. Согласитесь, что съ нашей стороны мѣшать имъ безсмысленно.

— Но если изъ этого ничего со временемъ не выйдетъ? возразилъ старикъ. — Бракъ не состоится.

— Почемъ знать, Семеонъ Абрамовичъ? Почемъ знать? Я все надѣюсь уговорить мужа. Павелъ Александровичъ — добрый человѣкъ! Понемножку — ну, черезъ полгода, черезъ годъ — понемножку мы его какъ-нибудь усовѣстимъ, и все обойдется счастливо.

Наступило молчаніе, послѣ котораго1 старикъ развелъ руками, покачалъ головой и вымолвилъ тихо:

— По-моему истинное для молодыхъ людей терзаніе — видаться и любиться, не имѣя вѣрной, крѣпкой надежды… Чему быть, того мы не знаемъ, а пока мучить дѣвочку я не могу. Хоть я ей не только не родной отецъ, а и дѣдъ-то не настоящій, но тѣмъ паче долгъ меня обязываетъ всячески беречь дѣтище сына моего, такъ-сказать, сиротку, всякое искушеніе отъ нея отводить. Я за нея отвѣтственъ и предъ Богомъ и предъ ея усопшими родителями. Свиданія ея съ Пашенькой только терзаютъ ея душу.

— Я не могу съ вами согласиться., начала было женщина. — Вѣрно-съ… Вѣрно я сказываю, перебилъ ее старикъ. — Дѣйствуйте на вашего супруга, рѣшайте дѣло скорѣе, тогда пускай молодежь видается. Согласится вашъ супругъ на бракъ, слава тебѣ Господи! Откажетъ наотрѣзъ и навсегда во вѣки вѣковъ, — тогда запретите сыну искать свиданій съ моей внучкой. Такъ или иначе, Варвара Петровна, но Христомъ Богомъ прошу васъ рѣшить это дѣло скорѣй. Напишите мнѣ что будетъ. А видаться намъ опять такимъ способомъ, ей-Богу, неблагоприлично. Хоть я и старикъ, а вы женщина не молодая, да все-таки таиться отъ людей какъ-то стыдно, ей-Богу! Ну, а теперь вамъ пора! Прощайте!

Сабанѣевъ почтительно поцѣловалъ протянутую ему руку. Варвара Петровна въ сопровожденіи двороваго двинулась къ дому. На крылечкѣ ближайшей оранжереи оказалась старшая горничная Улита, чрезъ мѣру толстая женщина, любимица Протасовой.

Женщина сидѣла здѣсь въ ожиданіи барыни, чтобы проводить ее домой, но, по обыкновенію своему, крѣпко заснула. Улита не могла просидѣть и пяти минутъ на одномъ мѣстѣ, чтобы не начать дремать.

Разбуженная лакеемъ, она съ трудомъ поднялась и, покачиваясь, двинулась за Протасовой. Въ то же время старикъ Сабанѣевъ прошелъ садъ, вышелъ къ селу и, зашедъ въ первую ближайшую избу, сѣлъ въ свою оставленную на дворѣ таратайку. Старикъ тихо двинулся проселкомъ къ себѣ въ усадьбу, которая была всего въ шести верстахъ отъ имѣнія Протасовыхъ.

Черезъ часъ вся семья Протасовыхъ уже была въ сборѣ въ столовой въ ожиданіи ужина. Полковникъ отлучился въ отведенную ему горницу, чтобы прибраться съ дороги. Павелъ Александровичъ, представившій проѣзжаго гостя женѣ, конечно ни слова при немъ не спросилъ объ ея удивительномъ приключеніи. Когда гость ушелъ къ себѣ, Протасовъ сталъ допытываться, гдѣ была жена. Варвара Петровна объяснила, что головная боль, по всей вѣроятности — угаръ, заставила ее итти прогуляться. Протасовъ хотя повѣрилъ, но все-таки объясненіе казалось ему страннымъ. Какимъ образомъ ни разу въ жизни не пришло на умъ женѣ прогуляться отъ угара вечеромъ, а теперь вдругъ это случилось?

Разумѣется, во всей усадьбѣ всѣмъ до единаго человѣка стало извѣстно, гдѣ и съ кѣмъ была найдена барыня. И всѣ знали даже причину такого свиданія. Но такъ какъ всѣ обитатели Волынскаго относились къ барынѣ съ особенною любовью и уваженіемъ, то всякая ея невинная тайна сохранялась свято и не доходила до барина. Барина любили, но менѣе барыни, и хотя безсознательно, но не уважали.

Причиной этого былъ нападавшій на него «стихъ».

IV.

Вѣсти, привезенныя полковникомъ, быстро облетѣли всѣхъ обитателей Волынскаго.

Когда всѣ заранѣе собрались въ столовой къ ужину, то нетерпѣливо поджидали гостя изъ-за границы, изъ арміи, побѣдительницы Наполеона. За столъ ежедневно садилось восемь человѣкъ, такъ какъ помимо двухъ дѣтей, взрослаго сына и дѣвочки, въ семьѣ Протасовыхъ были и посторонніе люди. Тамъ жила постоянно дальная родственница Варвары Петровны, съ нѣмецкою фамиліей Марингенъ и съ калмыцкимъ типомъ лица. Другая личность была нянюшка изъ дворянокъ, шестидесятилѣтняя старуха, выходившая старшаго сына и состоящая теперь при дѣвочкѣ. Затѣмъ постоянно жилъ у Протасовыхъ, въ качествѣ нахлѣбника, маіоръ Хлоповъ, человѣкъ лѣтъ пятидесяти, крайне тучный и на костыляхъ. Наконецъ съ дѣтства пріютился въ Волынскомъ молодой малый лѣтъ девятнадцати, близкій родственникъ самого Протасова, но съ боковой стороны. Братъ Павла Александровича, умирая, завѣщалъ его на попеченіе Протасова. Димитрій Тасовъ, какъ онъ былъ записанъ при крещеніи, былъ въ семьѣ въ качествѣ пріемыша, но ему было запрещено звать Протасовыхъ дядей и теткой. Онъ звалъ ихъ по имени и отчеству.

Когда гость явился въ столовую, Протасовъ представилъ ему только сына Пашеньку и прибавилъ:

— А это Вѣрокъ или звѣрокъ. Дочка, уродившаяся мальчишкой.

Остальныхъ присутствующихъ хозяинъ дома и не назвалъ гостю, а выразился кратко:

— Домашніе мои.

Звягинъ сѣлъ на почетное мѣсто, по правую руку отъ хозяина, и за нимъ сталъ отдѣльный лакей, чтобы служить ему одному. Таковъ былъ обычай, строго соблюдавшійся въ Волынскомъ. Маіора Хлопова Протасовъ, будучи уже за столомъ, назвалъ гостю, объяснивъ, что онъ видитъ предъ собой тоже военнаго. Разговоръ сразу зашелъ объ войнѣ и, разумѣется, за весь ужинъ, какъ всегда впрочемъ бывало это, пріѣзжій гость разсказывалъ, а всѣ слушали съ крайнимъ вниманіемъ.

На этотъ разъ гость былъ для всѣхъ особенно интересенъ, такъ какъ ѣхалъ прямо изъ Германіи, везъ радостную для всей Россіи вѣсть о блистательной побѣдѣ русскихъ войскъ. Только Протасовы, мужъ и жена, рѣшались дѣлать полковнику вопросы, остальные слушали молча.

Передавъ все, что было любопытнаго, полковникъ объяснилъ, что самъ ѣдетъ домой въ Рязанскую губернію, гдѣ ждетъ его дочь — взрослая дѣвица, при которой находится дальняя ихъ родственница. Говоря о дочери, которую полковникъ не видѣлъ уже болѣе года, онъ оживился. Протасовы сочувственно отнеслись къ предстоящему свиданію Звягина съ дочерью и стали о ней разспрашивать. Полковникъ кончилъ тѣмъ, что досталъ изъ бокового кармана сюртука портфель, раскрылъ его и передалъ хозяину. Въ портфелѣ былъ портретъ акварелью, изображавшій бѣлокурую, полную, румяную дѣвицу въ аломъ платьицѣ. Портретъ перешелъ въ руки Варвары Петровны, а за тѣмъ обошелъ весь столъ. Всѣ смотрѣли, любовались и нашли дѣвицу красавицей, ради любезности. Когда портфель снова вернулся къ полковнику, Протасовъ снова попросилъ его, долго разсматривалъ и наконецъ произнесъ:

— Прелестное лицо! Красивое, доброе, благородное! Сожалѣю, что не могу лично повидать.

— А почемъ знать? отозвался полковникъ. — Можетъ-быть какъ-нибудь и встрѣтимся мы снова, хоть въ Москвѣ что-ли, а то я соберусь съ дочкой въ Витебскъ къ родственникамъ и по дорогѣ къ вамъ заверну, если позволите.

— Вотъ бы хорошо было! воскликнулъ Павелъ Александровичъ. — Обѣщайтесь-ко сейчасъ же словомъ дворянскимъ къ намъ заѣхать по дорогѣ, да погостить мѣсяцъ, два.

Звягинъ обѣщалъ и съ охотой сталъ разсказывать о своей дочери, какъ онъ воспитывалъ ее и какая это дѣвица. По словамъ полковника, его Груша была единственная дѣвица на всю Россію.

Ужинъ кончился. Всѣ поднялись, помолились на образъ, отблагодарили по очереди хозяина и хозяйку, а затѣмъ разошлись по своимъ горницамъ. Полковникъ заранѣе сталъ прощаться съ хозяевами, намѣреваясь на другой же день рано выѣхать далѣе.

— Ну, тамъ еще увидимъ! заявилъ Павелъ Александровичъ. — Денекъ еще одинъ погостите.

Полковникъ сталъ отговариваться, но не очень упорно. Онъ уже зналъ и ожидалъ, что должно съ нимъ приключиться. Протасовы тоже знали, что всякій гость, заѣхавъ отдохнуть на нѣсколько часовъ, иногда оставался на цѣлую недѣлю, если не больше.

И эти гости проѣзжіе имѣли благотворное дѣйствіе на обитателей Волынскаго. Черезъ нихъ въ усадьбѣ было постоянно извѣстно все, что творится на свѣтѣ Божіемъ.

Изрѣдка, конечно, случалось, что попадался проѣзжій не совсѣмъ приличный. Бывали такіе, которые за обѣдомъ ужиномъ выпивали лишнее. Ихъ уводили спать и на другой день не задерживали.

Однако за цѣлыхъ двадцать пять лѣтъ еще ни одинъ изъ заѣзжихъ гостей не сдѣлалъ въ домѣ ничего особенно неприличнаго. Только разъ одинъ изъ подобныхъ незванныхъ гостей настолько разсердилъ Павла Александровича глупыми рѣчами о Великой Екатеринѣ, что онъ было поклялся никого больше не принимать, однако черезъ нѣсколько времени онъ снова уступилъ настояніямъ жены, и снова все пошло постарому. Варвара Петровна любила общество и мирилась нехотя съ житьемъ въ деревнѣ. Когда-то въ юности, живя у родственниковъ, она была первою рѣзвушкой на всю Москву.

Урожденная княжна Болховитинова, она осталась сиротой еще на седьмомъ году и была буквально обокрадена своими опекунами. Довольно порядочное состояніе, оставшееся отъ родителей, исчезло какъ дымъ. Правда, одинъ изъ ея пестуновъ попалъ подъ судъ и былъ даже сосланъ, но отъ этого стало не легче.

Сирота безприданница попала къ дальнимъ родственникамъ въ Москву и здѣсь уже двадцати лѣтъ отъ роду встрѣтила Протасова. Дѣвушка была истинно-русская красавица: высокая, полная, бѣлая и румяная, съ правильными чертами лица, большими, свѣтлыми, добрыми глазами, съ русою косой за поясъ, какъ говоритъ пѣсня. Но главное ея качество былъ ровный характеръ, добрый нравъ, какъ говорили всѣ пожилые люди. Павелъ Александровичъ, которому было тогда подъ тридцать лѣтъ, скучалъ и пріѣхалъ въ Москву исключительно за тѣмъ, чтобы найти себѣ невѣсту, какъ сдѣлали въ свое время его отецъ и дѣдъ.

За княжной Болховитиновой многіе и многіе въ Москвѣ ухаживали. Нѣсколько человѣкъ сдѣлали предложеніе, но родственникъ, у котораго она была въ домѣ, отказывалъ всѣмъ. Онъ искалъ сиротѣ княжнѣ хорошую партію.

Появившійся Протасовъ былъ въ его глазахъ подходящимъ женихомъ, хотя съ перваго разу сильно не понравился молодой дѣвушкѣ. Онъ былъ маленькаго роста, казался еще меньше, когда стоялъ около нея, высокой и полной красавицы. Онъ былъ нѣсколько неуклюжъ въ движеніяхъ, а маленькіе глазки и большой мясистый вздернутый носъ дѣлали его некрасивымъ. Костюмъ французскій и пудренный парикъ совершенно не шли къ его фигурѣ. Вдобавокъ въ это время молодой княжнѣ очень нравился гостившій въ Москвѣ гусаръ молдаванскаго происхожденія. Тѣмъ не менѣе, спустя мѣсяцъ послѣ появленія Протасова въ Москвѣ уже праздновалась его свадьба. Княжна Варенька Болховитинова покорилась. Ей приказали, она послушалась и покойно, безропотно пошла за человѣка, который ей сильно былъ не по душѣ.

Теперь, конечно, она давно свыклась, любила и уважала мужа, насколько могла. Въ домѣ, гдѣ она воспитывалась, была особенность — слово и дѣло шли объ руку. А она слышала и видѣла еще ребенкомъ, что мужъ — глаза жены, что жена должна обожать мужа, каковъ бы онъ ни былъ, повиноваться ему, вполнѣ быть его рабой. Все это приняла дѣвушка не раздумывая и считала заповѣдью.

И съ перваго же года замужества до сихъ поръ Варвара Петровна свято чтила волю своего супруга и слѣпо повиновалась ей. И въ прежніе молодые годы и теперь, конечно, иногда случалось Варварѣ Петровнѣ задумываться и философствовать, но затѣмъ она вздыхала и говорила:

«Не такъ живи какъ хочется, а какъ Богъ велитъ!»

Ея увлеченіе молдаванскимъ гусаромъ казалось ей теперь, конечно, дѣвичьимъ предосудительнымъ мечтаньемъ, хотя однако память объ этихъ дняхъ была сладка попрежнему…

V.

Время, двадцать пять лѣтъ, прошло совершенно незамѣтно и страшно быстро. Все оно прошло здѣсь, въ этомъ Волынскомъ. И въ этой жизни была только одна тяжелая сторона. У Варвары Петровны родилось много дѣтей, но всѣ они умерли, не достигнувъ отрочества. И теперь изъ девяти человѣкъ было на лицо только двое: сынъ первенецъ, которому было теперь болѣе двадцати лѣтъ, и послѣдній ребенокъ — дѣвочка. Сынъ былъ любимцемъ митери, дочь любимица отца.