Четвертое измерение (Салиас) — ДО

I.

На окраинѣ большого губернскаго города, въ переулкѣ, среди ветхихъ сѣренькихъ домиковъ, неказистыхъ и неопрятныхъ, выдѣлялся одинъ очень пригожій и миловидный. Весь домикъ казался новенькимъ съ иголочки, а онъ уже существовалъ лѣтъ тридцать. Внутри всѣ комнаты, пять-шесть, тоже отличались опрятностью. За домомъ былъ просторный, чистый дворъ и небольшой садикъ съ клумбами цвѣтовъ посередкѣ и съ зелеными скамеечками. Повсюду виденъ былъ хозяинъ, дѣятельная рука и заботливое око.

Владѣлица дома, Пелагея Степановна Базанова, вдова лѣтъ подъ пятьдесятъ, живя за послѣдніе годы одна съ двумя наемными людьми, съ утра до вечера была въ хлопотахъ — и результатъ этихъ хлопотъ былъ ясно виденъ кругомъ.

Почти пять лѣтъ, за исключеніемъ лѣтнихъ мѣсяцевъ, Пелагея Степановна прожила одна, а между тѣмъ у нея былъ уже взрослый сынъ. И только теперь предстояла новая жизнь. Единственное дѣтище, ея дорогой Костя, вернулся домой въ іюнѣ и теперь предполагалось, что онъ болѣе не покинетъ мать.

Константинъ Базановъ былъ въ университетѣ въ Харьковѣ, гдѣ прожилъ пять лѣтъ, навѣщая мать только лѣтомъ. Теперь онъ кончилъ курсъ, явился домой, и такъ какъ средствъ къ жизни было достаточно, то онъ и не собирался тотчасъ же начать какую бы то ни было дѣятельность. Онъ хотѣлъ обождать, оглядѣться, чтобъ опять не промахнуться такъ же, какъ было при поступленіи въ университетъ, гдѣ, вступивъ на юридическій факультетъ, онъ прозанимался годъ и увидѣлъ, что избралъ себѣ дорогу совершенно неподходящую. Ко всему, чѣмъ приходилось заниматься, онъ получилъ только отвращеніе. Вернувшись осенью въ университетъ, онъ снова поступилъ на первый курсъ словеснаго факультета, но исторія съ филологіей тоже не были ему совсѣмъ по душѣ. Его любимый предметъ почти не существовалъ въ программѣ занятій и пришлось работать самостоятельно. Это была философія.

Базановъ усердно посѣщалъ лекціи, хорошо сдавалъ экзамены по всѣмъ предметамъ, но почти ограничивался курсомъ профессоровъ. За то онъ перечиталъ все, что могъ, по-русски и по-нѣмецки, касающееся до его любимаго предмета.

Окончивъ курсъ въ университетѣ блестящимъ образомъ, молодой человѣкъ двадцати пяти лѣтъ вернулся теперь къ матери, чтобы зажить съ нею мирно въ губернскомъ городѣ. Вопросъ жизни, стоявшій на очереди, — было поступленіе на службу не столько выгодную, сколько щекочущую самолюбіе. Этого желала мать.

Пелагея Степановна, считая дни и часы, когда сынъ кончитъ ученье, настолько привыкла къ одной мысли, что трудно было бы теперь не исполнить ея завѣтныхъ мечтаній. Базанова спала и видѣла, чтобы Костя поступилъ въ канцелярію губернатора. Жалованье предполагалось самое маленькое, но развѣ дѣло въ этомъ? За то общественное положеніе, въ особенности въ ея кварталѣ и переулкѣ, должно было совершенно измѣниться. Коллежская регистраторша, владѣлица хорошенькаго домика, не Богъ вѣсть что! А мать губернаторскаго чиновника — это дѣло не шуточное.

Базановъ былъ еще на первомъ курсѣ, когда мать уже мечтала о томъ, что онъ когда-нибудь будетъ ходить въ должность въ губернаторскій дворецъ. Сынъ не противорѣчилъ, ни въ началѣ университетскихъ занятій, ни впослѣдствіи. Ему было безразлично.

Теперь, когда онъ вернулся, Пелагея Степановна пожелала, чтобъ онъ тотчасъ же поступилъ на службу, благодаря протекціи стариннаго пріятеля отца, служившаго въ губернскомъ правленіи; но молодой человѣкъ попросилъ дать сроку до осени. Пока онъ хотѣлъ оглядѣться, а отчасти отдохнуть отъ экзаменовъ.

За все лѣто жизнь въ домикѣ шла такъ же тихо, какъ если-бы Пелагея Степановна была по прежнему одна въ домѣ. Базановъ занималъ одну комнату, выходившую окнами во дворъ; но въ ней только ночевалъ. Весь день онъ проводилъ наверху, въ очень просторной горницѣ мезонина.

Однако съ минуты, что сынъ вернулся, — а съ тѣхъ поръ прошло уже мѣсяца два, — Пелагея Степановна была задумчива и какъ будто озабочена. Пріятельницы-сосѣдки хорошо замѣтили это и, конечно, приставали съ разспросами. Всѣ понимали, что заботу причиняетъ сынъ, но чѣмъ?.. Никто догадаться не могъ.

Такого другого молодого человѣка не найти днемъ съ фонаремъ. Другіе болтаются, кутятъ, а то и безобразничаютъ, а Константинъ Базановъ съ девяти часовъ утра на ногахъ и весь день у себя въ мезонинѣ, изрѣдка въ садикѣ. Раза два, три въ недѣлю отправляется онъ пѣшкомъ вонъ изъ города въ сосѣдній лѣсъ и всегда съ книжкой. Онъ не только не ходитъ на бульваръ, гдѣ музыка играетъ, не только не былъ ни разу ни въ одномъ увеселительномъ мѣстѣ, но даже, несмотря на просьбы матери, не знакомится ни съ кѣмъ въ городѣ и упорно отказывается это всякаго приглашенія на какую бы то ни было вечеринку. Теперь уже отъ него отказались всѣ, рукой махнули.

Но не тѣмъ была озабочена Пелагея Степановна, что Костя веселиться не любитъ и не хочетъ. Вдова была озабочена совершенно инымъ. Женщина не глупая, она понимала, что ея Константинъ не похожъ на всѣхъ остальныхъ молодыхъ людей. А понять, что онъ былъ за человѣкъ, она не могла. Это именно ее и тревожило. Посовѣтываться было не съ кѣмъ. Пелагея Степановна чувствовала, что тѣ люди, съ которыми она можетъ посовѣтоваться, поймутъ ея Костю или сообразятъ ея вопросы на свой ладъ — совсѣмъ глупо.

Константинъ былъ вѣчно ровенъ, тихъ, спокоенъ. Онъ все дѣлалъ порядливо, не спѣша. Со всѣми обращался ласково, особенно съ матерью.

Но онъ былъ вѣчно задумчивъ.

Тысячу разъ уже успѣла мать спросить у сына, о чемъ онъ думаетъ, будто горюетъ; но Константинъ усмѣхался всегда и отвѣчалъ, что онъ ни о чемъ не думаетъ. А было, конечно, ясно видно и замѣтно для постороннихъ лицъ, что Базановъ постоянно занятъ чѣмъ-то, что не имѣетъ ничего общаго съ окружающимъ.

Болѣе всего смущало Пелагею Степановну, что сынъ относился совершенно безучастно ко всему въ жизни. Ему было все равно, какая у него комната, какъ обставлена, убрана ли, нѣтъ ли; что на немъ надѣто; въ особенности было все равно, что приготовятъ къ обѣду или къ ужину. Еще болѣе безразлично было для него все то, что происходило въ городѣ. Скажутъ ему, что пожаръ случился, цѣлый большой домъ сгорѣлъ, всѣ побѣгутъ на пожаръ, а Константинъ глазомъ не моргнетъ. Скажутъ ему даже, что убили человѣка — и то ему все равно. Весь городъ толкуетъ о чемъ-нибудь цѣлый мѣсяцъ, охаетъ и ахаетъ, а Базановъ даже не спроситъ, о чемъ толкуютъ. Скажутъ ему — онъ черезъ минуту и забылъ.

II.

Среди лѣта случилось Пелагеѣ Степановнѣ встрѣтиться въ одномъ домѣ съ мѣстнымъ помѣщикомъ, отставнымъ военнымъ, который былъ очень извѣстенъ въ городѣ, какъ богачъ и какъ ученый человѣкъ. Въ разговорѣ съ Базановой онъ успокоилъ ее на счетъ ея сына сразу.

— Чѣмъ онъ занимается? спросилъ помѣщикъ.

— Больше всего философіею, отвѣчала Базанова, давно выучившая то слово, которое имѣло такое огромное значеніе для ея сына.

— Такъ вы успокойтесь, Пелагея Степановна, — философы всѣ таковы, какъ вашъ сынъ. Такъ и быть слѣдуетъ. И ничего худого тутъ нѣтъ.

Вмѣстѣ съ этимъ помѣщикъ Данило Ивановичъ Стуринъ пожелалъ познакомиться съ молодымъ человѣкомъ. И вскорѣ пожилой Стуринъ и молодой Базановъ быстро сошлись и подружились, несмотря на огромную разницу лѣтъ.

Быть-можетъ во всемъ губернскомъ городѣ Стуринъ былъ единственнымъ человѣковъ, съ которымъ Базановъ могъ сойтись. Бывшій гвардейскій офицеръ, человѣкъ съ большими средствами, Стуринъ скучалъ вездѣ и всюду. Пріѣзжалъ онъ въ губернскій городъ только по дѣламъ, останавливался только по нѣскольку дней и возвращался къ себѣ въ имѣніе — самое крупное въ губерніи, или же надолго уѣзжалъ за границу.

Въ городѣ у него было много близкихъ знакомыхъ, но пріятелей не было, а съ Базановымъ онъ быстро и охотно сдружился. Молодой человѣкъ сразу полюбился ему. Главное, однако, что влекло пятидесятилѣтняго Стурина къ юному кандидату — была надежда сдѣлать изъ него прозелита. Стуринъ былъ отчаянный спиритъ и только и бредилъ, что отечественными и заморскими медіумами.

Въ губерніи про него сложились три мнѣнія. Одни говорили, что отъ праздности шутовствуетъ, что онъ самъ не вѣритъ въ то, что разсказываетъ, а просто балуется и морочитъ людей. Люди, судившіе глубже, сознавались, что Стуринъ — человѣкъ умный и искренній, но съ трещинкой въ головѣ. Вѣдь бываютъ всякіе чудаки!.. По ихъ мнѣнію, Стуринъ судилъ здраво о всемъ въ мірѣ; но когда вопросъ касался до спиритизма, то этотъ человѣкъ начиналъ говорить нѣчто дикое для всѣхъ слушателей. Третье мнѣніе, самое простое, какъ въ городѣ, какъ и въ имѣніи Стурина, — сводилось къ тому, что богатый человѣкъ съ чертями знается; по тому, что онъ разсказываетъ, и по тому, что иногда дѣлаетъ — положительно онъ чернокнижникъ. Когда богатаго помѣщика посѣщали гости-иностранцы, пріѣзжіе изъ Парижа и изъ Лондона, то въ усадьбѣ его творилось что-то сомнительное.

Мѣстный священникъ, человѣкъ не глупый и благочестивый, приходилъ въ неподдѣльный ужасъ. Ему было извѣстно, что Данило Иванычъ съ какими-то Нѣмцами, а то Англичанами вызываетъ мертвыхъ съ того свѣта, съ ними переписывается, разговариваетъ. Батюшка удивлялся только, какъ правительство это допускаетъ.

Однажды Данило Иванычъ почти серьезно объяснилъ сельскому пастырю, что если захочетъ, то всѣхъ, сколько ни есть на деревенскомъ кладбищѣ мертвецовъ, вызоветъ къ себѣ ночью въ гости. На этотъ разъ на деревнѣ даже страхъ всѣхъ обуялъ… Мужики и бабы такъ и ожидали, что ночью поднимется все кладбище сразу, да и пойдетъ путешествовать по усадьбѣ.

Базановъ, познакомившись со Стуринымъ, нашелъ въ немъ интереснаго собесѣдника, человѣка много читавшаго и образованнаго. Стуринъ, стараясь обратить Базанова «въ свою вѣру», какъ онъ выражался, дѣйствительно успѣлъ немножко повліять на него.

Философъ отъ природы, человѣкъ не отъ міра сего, «порченый», по мнѣнію сосѣднихъ мѣщанъ, былъ склоненъ принять эту вѣру Стурина, но, однако, до извѣстной степени.

Во всякомъ случаѣ Стуринъ, какъ человѣкъ образованный и умный, былъ личностью интересною для Базанова. Вскорѣ онъ сталъ даже любить добродушнаго и скучающаго богача-холостяка, который отъ тоски и праздности пристрастился къ спиритизму и ко всякому «чертизму», какъ шутилъ Базановъ.

Новые друзья стали видаться часто. Стуринъ пріѣзжалъ въ городъ нарочно, чтобы повидаться съ молодымъ философомъ. Базановъ два раза съѣздилъ въ имѣніе Стурина и съ удовольствіемъ погостилъ у него, найдя вдобавокъ великолѣпную библіотеку.

Помимо Стурина, у молодого человѣка завелись еще три знакомства… Но всѣ три — были женщины.

По желанію матери, Базановъ познакомился съ молодою дѣвушкой, красавицей, за которою предполагалось большое приданое. Дѣвушка, по имени Леночка, сразу отнеслась къ молодому человѣку неравнодушно, хотя и слыла разборчивою невѣстой. Они быстро сблизились… Базановъ любилъ видать Леночку и любоваться ея красотой, но такъ, какъ любуются картинкой…

Къ большой обидѣ Пелагеи Степановны, ничего серьезнаго ожидать было нельзя.

Другая личность, почти насильно заставившая Базанова познакомиться съ ней, была бойкая, смазливая горничная сосѣдей, Стеша.

Молодой человѣкъ, очень часто встрѣчая дѣвушку нѣсколько легкаго и вольнаго обращенія, но очень красивую, разговаривалъ съ ней однако настолько сдержанно, что Стеша скоро начала охладѣвать къ «барину», видя, что отъ него никакого толку не добьешься.

Наконецъ третья хорошая знакомая Базанова была давнишнею полупріятельницей его матери. Вдова, лѣтъ уже тридцати, семи, по имени Лукерья Ивановна Рюмина, была женщина, очень не далекая, отчасти лукавая и крайне некрасивая собой.

Пелагея Степановна дорожила знакомствомъ съ Рюминой, такъ какъ вдова знала весь городъ и была повсюду принята, а одно время была даже пріятельницей съ одной изъ бывшихъ губернаторшъ.

Она ненавидѣла свое имя, подписывалась и звала себя: Гликеріей.

Послѣ Стурина молодой человѣкъ любилъ болѣе всего бесѣдовать съ Рюминой, тѣмъ паче, что та благоговѣйно относилась къ его любимымъ занятіямъ. Ее тоже съ ранняго дѣтства, по ея словамъ, влекло къ философіи.

Пріѣхавъ однажды на три дня къ Стурину, молодой человѣкъ встрѣтилъ тамъ и Рюмину, давно знакомую съ помѣщикомъ спиритомъ. И эти три дня всѣ трое провели очень пріятно. Стуринъ одновременно обоихъ гостей обращалъ въ свою вѣру. Разумѣется прозелитизмъ Базанова болѣе занималъ его, нежели побѣда надъ «глупою и дурнорожею бабой», какъ звалъ онъ Рюмину. Изо всѣхъ проповѣдей Стурина только одна заинтересовала Базанова серьезно — ученіе о четвертомъ измѣреніи.

— Ваша переписка или ваши личныя бесѣды съ умершими меня, признаюсь, мало трогаютъ, сказалъ Базановъ. — Блаженны вѣрующіе во что бы то ни было… безвредное имъ самимъ и ихъ ближнимъ. А вотъ это измѣреніе ваше, несогласное съ геометрическими аксіомами — мнѣ по душѣ…

Такъ какъ Рюмина не могла быстро усвоить себѣ, что за четвертое такое измѣреніе, то Стуринъ принялся ей «вколачивать въ голову» это удобопонимаемое, но не понятное вѣрованіе спиритовъ.

— На свѣтѣ, Гликерія Ивановна, три измѣренія, три способа мѣрить пространство… Длина, ширина и вышина… Небось дрова покупали? Ну, вотъ… Мы говоримъ, что существуетъ еще измѣреніе четвертое, которое понять разуму человѣческому по сіе время не дано, но дастся. Вашими тремя измѣреніями нельзя даже объяснить простой симметріи. Ваши двѣ руки одинаковы, равны… Математически равны! Такъ?! А надѣньте правую перчатку на лѣвую руку? — Нельзя. Поняли.

— Нѣтъ, не поняла, созналась Рюмина.

— Слушайте далѣе… Два равные треугольника, обращенные равными углами въ разныя стороны, никогда не совпадутъ, если мы будемъ передвигать ихъ на плоскости. А возьмитесь за третье измѣреніе, подымемъ одинъ, повернемъ да положимъ на другой — они войдутъ одинъ въ одинъ, какъ точка въ точку. Это не диво для насъ, а было бы дивомъ для всякаго существа, понимающаго только два измѣренія. А мы за то, трехмѣрныя существа, не можемъ понять, какъ на безконечной ниткѣ, то-есть такой, концы которой сшиты или скрѣплены, можно завязывать узлы. А духи, какъ существа четырехмѣрныя, могутъ это дѣлать такъ же, какъ могутъ поднять столъ на воздухъ. Вотъ это четвертое измѣреніе совершенно непонятно. А между тѣмъ въ сеансахъ извѣстныхъ медіумовъ Европы завязываются узлы на безконечной ниткѣ. Это фактъ доказанный.

Разумѣется изо всей лекціи Стурина вдова только поняла, что медіумы очень искусные фокусники, но Базановъ къ удовольствію спирита отнесся къ вопросу серьезно.

— Я готовъ допустить это… сказалъ онъ. — «Много есть въ природѣ, другъ Гораціо, чего не снилось вашимъ мудрецамъ».

III.

Константинъ Базановъ, пріѣхавъ на окончательное житье къ матери, не загадывалъ теперь далеко, а мечталъ исключительно о томъ, что было за послѣднее время его завѣтнымъ желаніемъ. Будучи еще въ университетѣ, онъ сталъ горячимъ поклонникомъ Шопенгауэра. Въ свободное время онъ самъ исписывалъ цѣлыя страницы и надѣялся, что когда-нибудь онѣ войдутъ въ его философское сочиненіе.

Въ томъ, что думалъ и писалъ студентъ было много дарованія, было много своего, но будучи отъ природы не самонадѣянъ, Базановъ относился къ себѣ крайне строго. Когда онъ былъ уже на четвертомъ курсѣ, кто-то изъ товарищей передалъ ему вновь вышедшую книгу извѣстнаго русскаго философа.

Этотъ ученый, имя котораго было не только извѣстно въ Россіи, но котораго переводили на иностранные языки уже давно писалъ въ журналахъ. Его статьи попадались Базанову и были ему симпатичны.

Теперь ученый, по фамиліи Заквашинъ, издалъ свой большой долголѣтній трудъ. Книга произвела большое впечатлѣніе. Это былъ крупный вкладъ въ науку, который могъ сдѣлать честь любой націи.

Базановъ не прочелъ, а проглотилъ сочиненіе, затѣмъ, перечиталъ его нѣсколько разъ, и впечатлѣніе было настолько сильно, что онъ въ продолженіе мѣсяца не могъ ничѣмъ заниматься. Болѣе всего поразило молодого человѣка то, что въ этомъ сочиненіи онъ нашелъ нѣсколько своихъ мыслей.

Это было и лестно, и страшно, какъ бываетъ оно страшно для всякой несамонадѣянной натуры.

«Неужели я умнѣе, нежели думаю о себѣ? повторялъ Базановъ. — Неужели изъ меня что-нибудь современемъ выйдетъ?»

Во всякомъ случаѣ сочиненіе Заквашина сдѣлалось настольною книгой молодого человѣка. Даже Шопенгауэръ удалился на второй планъ. На первомъ планѣ былъ русскій философъ — Заквашинъ. Все, что читалъ Базановъ въ журналахъ и газетахъ о книгѣ своего любимаго автора, увеличивало его обожаніе къ нему, доходившее до боготворенія, такъ какъ отечественная критика, всегда строгая, всегда скупая на похвалы, ставила трудъ Заквашина чрезвычайно высоко.

Не прошло трехъ мѣсяцевъ послѣ появленія книги, какъ Заквашинъ, уже давно извѣстный читателямъ спеціалистамъ по предмету, сталъ извѣстенъ массѣ читающей публики.

Книгу находили настолько популярною, языкъ настолько простымъ и удобопонятнымъ, что совѣтовали читать всѣмъ. Въ книгѣ было даже много поэзіи. Нравственный обликъ автора сквозилъ повсюду и былъ симпатиченъ до нельзя. Идеалистъ-авторъ чувствовался ясно и ярко.

За все время своего пребыванія на четвертомъ курсѣ и по пріѣздѣ къ матери Базановъ только и бредилъ: итти по стопамъ автора любимой книги. По его мнѣнію, Заквашинъ сказалъ новое могучее слово и пошелъ далѣе Шопенгауэра. Базановъ только и мечталъ теперь объ одномъ: — съѣздить въ Москву, гдѣ жилъ знаменитый философъ, и удостоиться увидѣть и услышать его.

По пріѣздѣ онъ тотчасъ же объявилъ это матери.

— Зачѣмъ собственно? спрашивала Пелагея Степановна.

— Мнѣ хочется видѣть, маменька, такого человѣка, какихъ мало на свѣтѣ. Можетъ быть, даже нѣтъ ни одного подобнаго. Знакомство съ нимъ можетъ повліять на всю мою жизнь. Мнѣ кажется, что онъ ни скажи — будетъ для меня закономъ. Прикажи онъ мнѣ въ монахи итти — пойду! Прикажи въ матросы, что ли, итти — тоже пойду! Такова у меня вѣра въ него..

— Вотъ этого-то я и опасаюсь, Костя!.. вздыхала мать. — Это въ тебѣ въ одномъ, этакое… чудное. Написалъ человѣкъ книжку, ты прочелъ и готовъ ему больше повѣрить, чѣмъ родной матери.

Однако Пелагея Степановна, разумѣется, не стала противиться затѣѣ сына. Она была даже рада, что домосѣдъ сынъ прокатится до Москвы, прогуляется. Такъ какъ онъ часто говорилъ о поѣздкѣ въ Москву, а самъ не собирался, то Пелагея Степановна начала уже сама напоминать ему. Молодой человѣкъ отвѣчалъ, что еще успѣетъ и отлагалъ отъѣздъ.

А причина была простая.

Базановъ не хотѣлъ брать денегъ у матери и тратить ихъ на путешествіе. Онъ давно рѣшилъ, что по выходѣ изъ университета будетъ жить въ домѣ матери и пользоваться сообща небольшими средствами, но все, что явится исключительною тратой въ его жизни, онъ долженъ заработать и оплатить самъ. Онъ не могъ даже представить себѣ, что возьметъ у матери на поѣздку въ Москву сто рублей, которые она можетъ истратить по дому, или на себя.

Такъ какъ никакихъ личныхъ средствъ у него не было, то онъ прежде поступленія на службу рѣшилъ добывать ихъ инымъ путемъ — журнальною работой. Онъ рѣшилъ написать небольшую статью, отправить ее въ одинъ изъ столичныхъ журналовъ и, получивъ гонораръ, ѣхать въ Москву.

Какъ желалось Базанову, такъ и вышло. Статья была принята въ редакціи журнала, а затѣмъ онъ получилъ гонораръ и очень любезное приглашеніе — продолжать сотрудничать. День полученія денежнаго пакета съ почты сталъ памятнымъ днемъ въ его жизни.

«Почемъ знать, думалось ему, можетъ-быть, это — первый шагъ на поприщѣ, которое, конечно, не имѣетъ ничего общаго съ губернаторскою канцеляріей, опечалитъ сначала мать, но затѣмъ, быть-можетъ, сдѣлаетъ ее счастливою.»

Новый пріятель молодого человѣка, Стуринъ, тоже узналъ о намѣреніи Базанова — съѣздить въ Москву, находилъ это совершенно естественнымъ, но однако относился скептически къ результатамъ поѣздки.

— Книгу я читалъ, говорилъ онъ Базанову. — Умно написана! Я не философъ, я профанъ, наукой философію не считаю… По моему, это — толченіе воды, съ тою разницей, что какой-нибудь вашъ Гегель толчетъ воду лѣвою рукой, а Шопенгауэръ — правою, а третій какой-нибудь тамъ… Кантъ, что ли, держалъ пестъ зубами, что ли. Но толченіе годы все одно и то же.

На подобныя рѣчи Базановъ только усмѣхался и отвѣчалъ иногда шутками.

— Во всякомъ случаѣ, говорилъ онъ, — философія — старшая сестра всѣхъ наукъ.

— По своему значенію или по рожденію на свѣтъ?

— Платонъ и Аристотель существовали, когда почти не было юриспруденціи, географіи, математики…

— Стойте, не клевещите, восклицалъ Стуринъ, — за 400 лѣтъ до Платона существовалъ уже Ликургъ, а главное — былъ уже Пиѳагоръ.

— Ликургъ, тоже что и Гомеръ — не индивидуумъ! А Пиѳагоръ болѣе философъ, чѣмъ математикъ, спорилъ Базановъ.

Когда молодой человѣкъ собрался ѣхать въ Москву, онъ нѣсколько измѣнился: сталъ веселѣе и казался совершенно счастливымъ. Со стороны можно было подумать совершенно иное, и Стуринъ пошутилъ очень вѣрно.

— Знаете ли что, милый мой Константинъ Алексѣевичъ, поглядѣть на васъ, точно будто вы ѣдете къ возлюбленной. Сдѣлали вы предложеніе тому назадъ нѣсколько мѣсяцевъ, ожидали разныхъ обстоятельствъ, а теперь ѣдете вѣнчаться.

Дѣйствительно, Базановъ былъ похожъ на жениха, ожидающаго своей свадьбы.

— Для меня Заквашинъ интереснѣе всякой красавицы, отвѣчалъ онъ.

Чѣмъ ближе приближался назначенный день отъѣзда, тѣмъ болѣе Базановъ былъ въ нервно веселомъ настроеніи духа. Его обыкновенное спокойствіе и ровность исчезли. Первый разъ въ жизни онъ двигался и говорилъ быстрѣе и наконецъ удивилъ мать полнымъ согласіемъ взять кое-что съѣстное на дорогу.

Пелагея Степановна, явившись предложить взять съ собой жаренаго цыпленка и пирогъ съ капустой, была убѣждена, что сынъ отнесется къ этому безучастно. Къ ея удивленію Константинъ весело поблагодарилъ ее и прибавилъ:

— Пожалуйста… Это отлично! И экономнѣе, и вкуснѣе. А въ пирогъ прибавьте тоже и яицъ, какъ вы всегда это дѣлаете, оно очень вкусно.

Въ Базановѣ подобнаго рода рѣчи имѣли огромное значеніе. Съ тѣхъ поръ, что онъ былъ на свѣтѣ, Пелагея Степановна ничего подобнаго отъ него не слыхала. Еще юношей относился онъ совершенно равнодушно ко всему, что дадутъ ему поѣсть. А тутъ вдругъ онъ поблагодарилъ, да еще попросилъ прибавить въ капусту яицъ.

«Удивительно! думала Пелагея Степановна. — Стало-быть сыночекъ находится въ особомъ душевномъ состояніи. Хорошо кабы онъ вернулся отъ этого сочинителя совершенно измѣнившись. Почему знать, можетъ-быть, этотъ философъ его — человѣкъ разсудительный».

Наконецъ, наступилъ день отъѣзда. Константинъ весело простился съ матерью, снова обѣщалъ не задержаться въ Москвѣ и быть домой не позже, какъ черезъ двѣ недѣли.

IV.

Въ ясный августовскій день Базановъ очутился среди Москвы. Найти по адресу Заквашина было немудрено. Молодой человѣкъ зашелъ въ одинъ изъ главныхъ книжныхъ магазиновъ и тотчасъ же зналъ, куда отправляться. Онъ почему-то ожидалъ, что ему назовутъ одну изъ большихъ, московскихъ улицъ, а ему дали оригинальный адресъ. На первый разъ для непривычнаго уха страннымъ показались, названіе: Сивцевъ Вражекъ и Криво-Никольскій переулокъ.

Около полудня Базановъ среди небольшихъ деревянныхъ домовъ нашелъ домикъ, нѣсколько похожій на его собственный. Только садика не было при немъ и дворъ былъ гораздо грязнѣе. Толстый дворникъ, сонный, или полупьяный, указалъ ему третій подъѣздъ во дворѣ.

— Вонъ тамъ, гдѣ собачища-то сидитъ! прибавилъ онъ..

— Да она не укуситъ? спросилъ Базановъ.

— Зачѣмъ ей кусаться! За это штрафъ полагается.

— А ей это извѣстно? пошутилъ Базановъ.

Дворникъ дико поглядѣлъ на него и отвернулся, почуявъ въ словахъ господина что-то какъ будто обидное.

Базановъ прошелъ на покосившееся крылечко. Дверь была заперта, а сбоку висѣлъ желѣзный прутъ безъ рукоятки, которая, очевидно, давно отвалилась и затерялась. На его звонокъ, повторенный три раза съ большими интервалами ради вѣжливости, маслянистая и лохматая фигура бабы высунулась въ окно и крикнула:

— Вамъ чего?

— Здѣсь ли живетъ Иванъ Кондратьичъ Заквашинъ?

— Здѣся. Вамъ что?

— Видѣть г. Заквашина.

Баба ничего не отвѣтила. И снова въ домикѣ наступила тишина. Наконецъ, за дверью раздались медленные шаги. Дверь отворилась.

— Вамъ кого? спросила другая женщина съ засученнымъ подоломъ за поясъ, съ голыми ногами почти по колѣна и съ мокрыми руками. Она, очевидно, оторвалась отъ дѣла.

— Ивана Кондратьича Заквашина, повторилъ Базановъ.

— Здѣся. Вамъ стало-быть — ихъ?

— Ихъ.

— Ладно!

Женщина поднялась по лѣстницѣ. Базановъ послѣдовалъ за ней и очутился въ маленькой темной передней. Въ отворенныя настежь двери была видна небольшая комната въ родѣ столовой. Почти въ самыхъ дверяхъ стояло ведро съ грязною водой, лежала на полу черно-сизая тряпка, а весь полъ столовой лоснился свѣже-вымытый.

Женщина ототкнула подолъ, вытерла объ него руки и, бережно, на ципочкахъ пошла по мокрому полу. Базановъ, стоя въ передней, глядѣлъ на ведро съ мыльно-грязною водой и думалъ:

«Какъ это странно?.. Съ какого чорта я вообразилъ, что онъ живетъ въ великолѣпномъ домѣ, чуть не съ ливрейными лакеями. Нѣтъ, не пришло еще то время, когда авторы подобныхъ книгъ будутъ жить въ роскоши. Кто-то такой изъ геніальныхъ музыкантовъ умеръ съ голоду?.. Забылъ имя… Впрочемъ настоящее имя нетрудно запомнить… Имя таковымъ: «легіонъ».

Между тѣмъ прошло около пята минутъ, которыя въ подобныхъ случаяхъ кажутся, по крайней мѣрѣ, получасомъ. Женщина вернулась уже съ нѣсколько оробѣлымъ видомъ и подозрительнымъ взглядомъ смѣрила Базанова съ головы до пятъ.

— Баринъ спрашиваетъ, выговорила она, — вы кто такіе будете и что вамъ надо?

— Доложите Ивану Кондратьичу: кандидатъ Харьковскаго университета Базановъ.

Баба скосила на сторону голову, точь-въ-точь, какъ иногда лягавая собака присматривается къ ползущей на полу мухѣ. Очевидно, она соображала и не понимала.

— Ну, скажите просто: кандидатъ Базановъ.

Женщина двинулась, но молодой человѣкъ просто почувствовалъ, что она словъ не поняла и не запомнитъ. Даже въ движеніи ея босыхъ ногъ видно было, что ни «кандидатъ» ни «Базановъ» не остались въ ея головѣ.

— Послушайте, скажите. Студентовъ вы видали? Знаете? Ну, такъ скажите: бывшій студентъ, а фамилія Базановъ.

— Вотъ это точно… Сейчасъ! отозвалась женщина и снова исчезла.

На этотъ разъ тотчасъ же раздались шаги, но уже не косыхъ ногъ, а звукъ шарканья по полу, и предъ Базановымъ очутился пожилой человѣкъ маленькаго роста, худощавый, но державшійся особенно прямо. Онъ былъ слегка лысъ, тщательно выбритъ, а на большомъ носу торчали золотые очки, скрывавшіе маленькіе сѣрые глаза. Остановившись около ведра и тряпки, появившійся отрывисто и сухо произнесъ:

— Что вамъ угодно?

— Я — кандидатъ Харьковскаго университета Базановъ, нѣсколько конфузливо выговорилъ молодой человѣкъ. — Я читалъ ваше сочиненіе, и съ тѣхъ поръ мнѣ желалось… мнѣ мечталось… Я очень желалъ имѣть честь васъ видѣть… Имя Заквашина для меня стало теперь…

Базановъ запнулся и не зналъ что сказать, настолько угрюмо глядѣлъ на него авторъ боготворимой имъ книги.

— Изволите видѣть, теперь мнѣ, собственно, не время. Да вотъ и сами видите, тутъ вонъ…

Онъ показалъ рукой на мокрый подъ.

— Прямо со двора! Слѣдъ лягетъ! произнесъ вдругъ голосъ за спиной Базанова.

— Молчи, дура! не громко, но рѣзко выговорилъ Заквашинъ. — Я очень радъ, прибавилъ онъ молодому человѣку, хотя интонація голоса ясно говорила: «провались ты въ преисподнюю!» — Еслибы вы въ иное время… Не знаю когда… Я очень занятъ. Да вы извините. — Что, собственно, вамъ угодно?

Базановъ почему-то совершенно смутился. И вдругъ ему показалось, что онъ ошибся, что произошло какое-то недоразумѣніе. Онъ готовъ былъ спросить у стоящаго предъ нимъ, онъ ли Иванъ Кондратьичъ Заквашинъ, и не ошибся ли онъ, Базановъ, улицей или домомъ.

Но вмѣстѣ съ тѣмъ внутреннее чувство, или воображеніе говорило ему, что онъ не адресомъ ошибся. Онъ ошибся: не только улицей, а можетъ-быть даже и городомъ, а можетъ-быть даже ошибся и страной. Авторъ книги живетъ въ какомъ-то огромномъ красивомъ городѣ, на великолѣпной улицѣ, въ раззолоченномъ дворцѣ. Да и самъ онъ высокій, красивый, статный, съ какимъ-то сіяніемъ вокругъ головы… Вотъ точь-въ-точь какъ пишутъ лики святыхъ. А вотъ тутъ стоитъ, среди мокраго пола, около грязнаго ведра съ помоями, какой-то заморышъ, который гнуситъ… И этотъ человѣкъ лицомъ своимъ, голосомъ, глазами, мигающими изъ-за очковъ, будто говоритъ ему, Базанову:

«Чортъ тебя подери, нахала! Лѣзетъ, самъ не знаетъ зачѣмъ!»

Мысли эти, конечно, молніей промелькнули въ головѣ Базанова, но тѣмъ не менѣе Заквашинъ успѣлъ повторитъ свой вопросъ:

— Что, собственно, желали бы вы, молодой человѣкъ?

— Я желалъ бы имѣть счастіе побесѣдовать съ вами… Я былъ на словесномъ факультетѣ Харьковскаго университета, но моимъ любимымъ занятіемъ была всегда философія, моимъ любимымъ учителемъ — Шопенгауэръ. Базановъ опустилъ глаза на ведро съ помоями и прибавилъ конфузясь отъ взгляда хозяина: — Поэтому… я право… Съ такимъ наслажденіемъ я прочелъ вашъ безсмертный трудъ, что страстно пожелалъ видѣть васъ. Простите, если обезпокоилъ…

Заквашинъ ничего не отвѣтилъ, просопѣлъ, потомъ выговорилъ мягче:

— Ну, что же? Заходите послѣ завтра что ли. Часовъ въ девять, что ли…

— Вечера? произнесъ Базановъ съ внутреннею радостью.

— Нѣтъ… Что вы! Какъ вечера! Вечеромъ у меня гости. Поутру въ девять. Только пожалуйста не позже. Въ десять часовъ у меня дѣло…

— Слушаюсь! выговорилъ Базановъ.

И въ этомъ одномъ словѣ сказалась какая-то горечь, подступившая къ горлу. Такъ какъ Заквашинъ стоялъ молча, то оставалось только поклониться.

Молодой человѣкъ низко поклонился. Заквашинъ не прояннулъ руки, а кивнулъ головой. Когда Базановъ затворялъ за собой дверь передней на лѣстницу, то услыхалъ слова:

— Ты! Чумазая! Слѣды-то протри!

V.

Базановъ вернулся въ нумеръ гостиницы, гдѣ онъ остановился, въ самомъ странномъ состояніи духа. Онъ не могъ самъ себѣ объяснить, что съ нимъ творилось, и только понемногу выяснилъ себѣ то, что слѣдовало.

«Я дѣйствую и мыслю точно мальчишка, рѣшилъ онъ. — Почему я ожидалъ нѣчто совершенно иное — совершенно непонятно… Какъ будто въ самомъ дѣлѣ талантливые люди и даже геніальные должны быть какими-то херувимами и жить въ волшебныхъ чертогахъ. Понятное дѣло, что онъ отнесся ко мнѣ сдержанно… Нельзя же кидаться въ объятія всякому первому встрѣчному!.. Быть можетъ къ нему каждый день ходятъ разные люди знакомиться да глядѣть на него… Всякому надоѣстъ… Не любимъ же мы, когда толпа лѣзетъ къ намъ на свадьбу или на похороны — дураками обзываешь… Пріятно ли было мнѣ, когда, по пріѣздѣ къ матери, я не могъ къ окошку подойти… Всѣ сосѣдки по переулку останавливались и глазѣли на меня, разиня ротъ: «Пелагеи Степановны сыночекъ пріѣхалъ!» говорила мнѣ всякая рожа.

Цѣлый день однако провелъ Базановъ въ досадномъ настроеніи духа. Несмотря на всѣ его объясненія самому себѣ, все-таки въ душѣ чувствовался какой-то разладъ. Ему казалось, что если онъ когда-нибудь въ годы Заквашина, т. е. лѣтъ подъ шестьдесятъ, напишетъ такую же книгу и къ нему явятся молодые люди, чтобъ имѣть наслажденіе познакомиться съ нимъ, то онъ приметъ ихъ иначе.

— Но дѣло не въ томъ какъ онъ принялъ меня или приметъ, думалось Базанову. — А самъ-то онъ… Не похожъ этотъ Заквашинъ на моего автора… моего Заквашина.

На другой день, въ назначенный часъ, Базановъ снова былъ въ квартирѣ на Сивцевомъ Вражкѣ. Женщина, отворившая дверь, сняла съ него пальто и прибавила:

— Пройдите. Баринъ велѣлъ васъ впустить.

И она указала ему дверь въ столовой.

Молодой человѣкъ нашелъ хозяина въ рабочей комнатѣ, у окна, съ газетой въ рукахъ, а на его колѣняхъ сидѣла маленькая собаченка. Въ небольшой горницѣ былъ письменный столъ, заваленный книгами и рукописями. По стѣнамъ стояло нѣсколько простыхъ шкафовъ съ книгами. Помимо этого было только три кресла. Въ углу стоялъ большой сундукъ, красный, расписной, съ оловянными украшеніями, въ какихъ въ прежнія времена возилось приданое купеческихъ невѣстъ. Что было въ такомъ сундукѣ — догадаться было бы трудно.

Заквашинъ медленно всталъ, захватилъ собаченку подъ мышку, протянулъ гостю руку, ни слова не говоря, перешелъ на свое мѣсто за письменный столъ и указалъ кресло противъ себя. Все было сдѣлано такъ, что Базановъ поневолѣ вымолвилъ:

— Извините, что я безпокою васъ… Вамъ можетъ показаться мое посѣщеніе назойливымъ, но, право, у меня нѣтъ никакой другой цѣли, какъ познакомиться съ авторомъ сочиненія, которое…

— Нѣтъ, я въ эту пору ничего не дѣлаю, отозвался Заквашинъ, гладя собаченку, которую снова усадилъ съ собой. — До десяти вотъ этой сплетницей занимаюсь, показалъ онъ на брошенную газету. — Въ народѣ разныя кумушки, кухарки и дворничихи утромъ, предъ базаромъ, сходятся вмѣстѣ поврать да позлословить, а то поругаться. А образованное общество по утрамъ газеты читаетъ. Онѣ тоже своего рода кумушки. Каждое утро просмотришь двѣ, три газеты и знаешь, кто зарѣзался, кто проворовался… или отборную ругню прочтешь. Или узнаешь подробно, что князь Бисмаркъ на дняхъ… не сказалъ. Не угодно ли чаю? прибавилъ онъ.

И прежде тѣмъ Базановъ успѣлъ отвѣчать, Заквашинъ произнесъ громко:

— Аграфена Петровна, чаю!

— Сейчасъ! торопливо отозвался женскій голосъ изъ сосѣдней комнаты, куда были настежъ раскрыты двери.

Заквашинъ сталъ разспрашивать молодого человѣка: когда онъ поступилъ въ университетъ, какіе профессора и кто какъ читалъ лекціи. Про одного изъ самыхъ пожилыхъ и наиболѣе уважаемыхъ профессоровъ, къ которому Базановъ вмѣстѣ съ другими студентами привыкъ относиться съ особымъ уваженіемъ, Заквашинъ выразился:

— Да, мерзавецъ первосортный! Такихъ людей бы вѣшать слѣдовало.

Базановъ изумленно поглядѣлъ на хозяина.

— Удивились? вымолвилъ онъ. Я вамъ не про лекціи его говорю… Онъ все-таки человѣкъ, сравнительно съ прочими, знающій. Остальные вѣдь вовсе безграмотные… А съ этимъ у меня было въ Москвѣ дѣло. Мы были оба кандидатами на профессорскую каѳедру. За меня было мое имя, мои работы, а за него — его тетушки, да мамушки. Онъ слеталъ въ Петербургъ, вылизалъ языкомъ нѣсколько переднихъ, ну и преуспѣлъ… А я какъ былъ на Сивцевомъ Вражкѣ, такъ вотъ и остался.

И Заквашинъ вскрикнулъ громче:

— Аграфена Петровна, чаю!

— Сейчасъ! виновато раздался тотъ же голосъ.

Базановъ, чтобы навести собесѣдника на болѣе пріятный разговоръ, началъ говорить объ его замѣчательномъ трудѣ. Заквашинъ слушалъ совершенно равнодушно, какъ еслибъ ему повторяли все то, что онъ давно знаетъ и что ему совершенно не любопытно.