Волга (Салиас) — ДО

I.

Вамъ угодно знать, какъ ѣхалъ я болѣе полуторы тысячи верстъ внизъ по Волгѣ… Ваше желаніе — моя оговорка и смягчающее вину обстоятельство передъ судомъ читателя, если путь мой будетъ въ разсказѣ тѣмъ, чѣмъ онъ былъ въ дѣйствительности, — утомителенъ, подчасъ однообразенъ, изрѣдка пріятенъ, а вообще… болѣе назидателенъ, чѣмъ занимателенъ. Снова ѣхать по Волгѣ — я бы не желалъ.

Не такъ давно мнѣ случилось спуститься по Дунаю отъ Пешта до Галана, и я не нашелъ на немъ никакихъ особенныхъ красотъ, помимо нѣсколькихъ утесовъ и скалъ, гдѣ мнѣ показали выточенный въ камнѣ уступъ, тянувшійся вдоль берега, говоря, что это слѣдъ древней дороги въ Византію. Затѣмъ по всему пути на Дунаѣ мнѣ особенно хвалили Днѣпръ и его красоты. Я послушался и изъ Одессы поѣхалъ по Днѣпру. Поднявшись черезъ Лиманъ и Херсонъ, я поспѣшилъ бросить Днѣпръ въ Никополѣ. Здѣсь я нашелъ много, если не красотъ, то курьезовъ и оригинальныхъ особенностей. Мѣсто австрійскихъ пароходовъ заступили какія-то паровыя расшивы, багажъ мой въ Херсонѣ леталъ по воздуху, пароходъ въ морѣ и въ Лиманѣ ложился отдыхать на бокъ, при совершенномъ штилѣ и, полежавъ иногда довольно долго, шелъ версту и ложился на другой бокъ… На пристаняхъ публика иногда сообщалась съ берегомъ по системѣ Блондена и Леотара, если не по канату, то по жердочкѣ, что, говорятъ спеціалисты, еще труднѣе. Нѣкоторые при этомъ нечаянно прохлаждались отъ жары въ рѣкѣ. Наконецъ устройство руля на кормѣ было необыкновенно искусно приспособлено, чтобы подковообразной, движущейся машинкой рѣзать ноги всякаго пассажира, замечтавшагося на берега; мѣсто же это составляетъ часть небольшой палубы перваго класса и ничѣмъ не огорожено. На эту палубу не допускались, разумѣется, пассажиры другихъ классовъ, но были допущены для нашего удобства и развлеченія: тарантасъ въ грязи и громадная карета екатерининскихъ временъ, въ которой всю дорогу сидѣлъ широколицый солдатъ-уланъ и курилъ махорку. Каретѣ и ему было удобно, мы же всѣ жались на лавочкахъ у загрязненныхъ рессоръ и колесъ экипажей.

Этотъ путь — прошлое… Можетъ быть, теперь все на Днѣпрѣ, даже и машинка — еще искуснѣе и лучше устроены.

Что касается до красотъ Днѣпра, то для меня былъ и остался самымъ дорогимъ воспоминаніемъ городъ Никополь, гдѣ я бросилъ и пароходъ и Днѣпръ, и благословляя днѣпровскіе пороги, помѣшавшіе мнѣ взять билетъ до Кременчуга, пересѣлъ въ перекладную. На Днѣпрѣ всѣ мнѣ хвалили, превознося до небесъ — Волгу. Но я не поддался въ третій разъ… Теперь мнѣ стало нужно видѣть и Волгу и Донъ: вотъ почему я рѣшился снова на рѣчное путешествіе. Такъ какъ во время пути вы невольно замѣтите, что именно меня наиболѣе занимаетъ на Волгѣ, то я объяснюсь впередъ. Мнѣ хотѣлось видѣть тотъ край, тѣ мѣста, которыя создали Пугачева и пугачевщину; поэтому, не удивляйтесь частымъ намекамъ и подробностямъ о Пугачевѣ.

13-го іюня, будучи въ Москвѣ, я собрался на нижегородскій вокзалъ, подъ проливной осьми-часовой дождь. Ѣхать съ Поварской въ этотъ вокзалъ дѣло не шуточное, не только въ дождь, но и въ самую великолѣпную погоду. Провожавшіе меня совѣтовали мнѣ утромъ выслать впередъ подставу и запастись дорожнымъ. Отправляясь въ вокзалъ нижегородской дороги, я только утѣшалъ себя мыслію, что, пріѣхавши, я уже значительно сокращу путь отъ Москвы до Нижняго.

О нижегородской дорогѣ приходится сказать, что она за исключеніемъ деревяннаго сарая вмѣсто амбаркадера, можетъ служить образцомъ нашимъ дорогамъ.

Начиная съ устройства вагоновъ, провизіи на станціяхъ, быстрой и покойной ѣзды и кончая служащими при поѣздѣ, — все хорошо. Меня же, какъ увидите впослѣдствіи, нельзя заподозрить въ пристрастіи.

Итакъ на нижегородской дорогѣ я, во-первыхъ, нашелъ отдѣльныя кресла, поставленныя по направленію движенія. Кресла развинчивались, опускались, и ночью у меня была удобная постель безъ сосѣда и безъ vis-à-vis. Удобство этихъ отдѣльныхъ креселъ видно уже и изъ того, что пустъ ли вагонъ, или полонъ пассажирами — вамъ совершенно все равно; двухъ креселъ занимать вамъ невозможно и не нужно.

Затѣмъ на станціяхъ мы не стояли безконечно, неизвѣстно по какой причинѣ; безчисленные начальники станцій и дистанцій, кассиры, телеграфисты, кондуктора, разные помощники разныхъ другихъ помощниковъ не мыкались безъ толку по платформѣ и въ дверяхъ станціи, принося и унося, говоря и толкуя что-нибудь (повѣрьте) совершенно не идущее къ дѣлу, то-есть, къ проѣзду поѣзда.

Въ первомъ классѣ не ѣхала кучка служащихъ при желѣзной дорогѣ съ кипой бумагъ, съ громкимъ говоромъ среди ночи, когда хочется спать, съ выскакиваньемъ на станціяхъ, при чемъ раздаются сухіе удары деревянныхъ дверей, точно удары изъ пистолета. Но это еще ничего! Я знаю дорогу, которую не хочется называть, гдѣ господа начальники дистанцій или станцій влѣзаютъ въ первый классъ, — который они, разумѣется, предпочитаютъ остальнымъ для своихъ прогулокъ отъ станціи до станціи — вмѣстѣ съ дамами извѣстной категоріи.

Я помню одного изъ этихъ господъ, который однажды, когда поѣздъ подходилъ уже къ городу Козлову, сѣлъ съ своей подругой ради шутки въ разныхъ углахъ вагона, и милая парочка, щелкая орѣхи, перекидывалась скорлупой черезъ пассажировъ.

Я уже не въ первый разъ спрашиваю: неужели нельзя устроить, чтобы эти господа съ даровыми билетами ѣздили и одни, и хоть съ десятками своихъ родныхъ или подругъ, въ особомъ вагонѣ, во избѣжаніе той ошибки, что, служа на желѣзной дорогѣ, они привыкаютъ смотрѣть на вагонъ перваго класса, какъ на свою спальню. Особый вагонъ поведетъ еще къ уничтоженію другого зла — запиранья въ поѣздѣ цѣлаго вагона для публики, потому что кто нибудь изъ нихъ вздумалъ проѣхаться одинъ.

Владиміръ я проспалъ, и не могу сказать о немъ ни слова. Близко ли онъ былъ и видѣнъ ли съ амбаркадера — мнѣ неизвѣстно. Когда я проснулся на зарѣ, поѣздъ стоялъ на возвышенномъ мѣстѣ: кругомъ станціи шла работа, стучали топоры, звонко разносился говоръ людской по утреннему воздуху, и передо мной мелькали тамъ и сямъ бѣленькіе, вновь выстроенные домики и сложенные срубы. Посреди всего на холмѣ виднѣлась красивая маленькая церковь. Кажется, это былъ Ковровъ. Нѣтъ сомнѣнія, что лѣтъ тому десять на этомъ бугрѣ прогуливалась одна соха и колосился одинъ хлѣбъ, а лѣтъ еще черезъ десять будетъ цѣлый городокъ. Извѣстно, что наши дороги и вокзалы, помѣщаясь среди поля, создаютъ новые поселки, изъ которыхъ нѣкоторымъ суждено обратиться въ города, разумѣется, лѣтъ черезъ сто. Вторая Коломна уже существуетъ, а городокъ Грязи будетъ на русской картѣ очень скоро.

По поводу новыхъ поселеній по желѣзно-дорожнымъ линіямъ я скажу слово объ одномъ характеристическомъ явленіи. Когда въ Америкѣ кучка поселенцевъ идетъ на проломъ въ дѣвственные лѣса и съ опасностью жизни заводитъ колонію въ самыхъ дикихъ мѣстахъ, то немедленно вслѣдъ за ними появляются на вновь выведенныхъ кровляхъ — воробьи. Они упрямо и неизбѣжно идутъ за человѣкомъ, куда бы онъ нй шелъ. У насъ первыя живыя существа, упрямо идущія за поселенцемъ, куда бы его ни занесла судьба, это — тараканы и клопы… Я бы совѣтовалъ даже берлинскому кабинету немедленно выписать изъ Россіи съ тысячу мужичковъ въ Эльзасъ-Лотарингію, чтобъ немедленно и успѣшно оруссифицировать весь край. Затѣмъ, когда въ Америкѣ, среди одичалой мѣстности, быть можетъ, еще невидавшей ни разу бѣлаго человѣка, выростетъ цѣлый новый поселокъ, то прежде всего появляется вывѣска надъ кузней и стучатъ молоты, изготовляя орудія на борьбу съ величественной и могучей природой…

Въ новомъ поселкѣ на Руси прежде всего появляется вывѣска или просто метелка, приглашающая въ кабакъ… Затѣмъ, послѣ новаго прилива населенія и увеличивающихся средствъ, открывается другой, а тамъ третій кабакъ.

Всякій молодецъ на свой образецъ! Виноватъ — морозъ.

Въ девять часовъ утра свистокъ локомотива началъ усиленно и часто взвизгивать, вагоны запрыгали, постукивая на стрѣлкахъ… Рожокъ надсмотрщика прогудѣлъ впереди разъ и два… Поѣздъ подкатилъ къ вокзалу. Нижній-Новгородъ!

На этотъ разъ вокзалъ былъ лучше московскаго, и чуть не съ десятокъ картонныхъ афишъ или объявленій разныхъ пароходныхъ компаній, торчавшихъ въ разныхъ углахъ, пестрили комнаты и придавали имъ какой-то оригинальный видъ.

Изъ вокзала я отправился на пристань… Внизу мелькнула синева рѣки, направо и налѣво тянулись длинные ряды сараевъ, крышъ на колонкахъ и запертыхъ на глухо дверей и оконъ. Здѣсь происходитъ ярмарка. Это Нижній Базаръ…

Прямо передо мной за рѣкою, на зеленѣющей горѣ, вѣнцомъ расположился Кремль; нѣсколько церквей сіяли крестами, а одиночкой разбросанныя зданія живописно спускались къ рѣкѣ, покрывая гору бѣленькими и сѣрыми пятнами среди зелени… Внизу у рѣки зданія сгустились, и эта часть города, разумѣется, и грязнѣе, и хуже… Черные профили барокъ, судовъ и сѣрая сѣть мачтъ рѣзко отдѣляли нижнюю часть города отъ верхней… У пристани кишилъ народъ. Извощикъ подвезъ меня къ конторѣ Волжскаго Общества, но пароходъ отчалилъ въ тотъ же мигъ, чтобъ перейти на городскую пристань, на противоположномъ берегу. Я отправился на перевозъ, то-есть, заплативъ двѣ или три копѣйки, вошелъ на маленькій пароходикъ почти квадратной формы и попалъ сразу въ густую толпу съ запахомъ зипуновъ, дегтя и лука…

— Баринъ, лѣзьте сюда! раздался надо мной голосъ сверху.

Я увидѣлъ надъ собой узенькую площадку съ маленькой лѣсенкой. На ней стоялъ у колеса или штурмвала сѣдобородый старикъ, сидѣло три купца и какой-то краснолицый нижегородецъ въ фуражкѣ съ кокардой. Я полѣзъ по приглашенію и по дорогѣ прочелъ, что публику на мостикъ просятъ не лазитъ.

Пароходикъ тронулся, таща за собой паромъ, гдѣ была наворочена куча телѣгъ, лошадей и людей. Болѣе десятка лодокъ сновали вокругъ пароходика, совались подъ носъ, тыкались объ него, или гнались сзади.

— Ишь проклятыя! мычнулъ старикъ рулевой. Мало ихъ учили!..

Когда мы были на срединѣ рѣки, весь Нижній былъ у меня предъ глазами.

— Красивый городъ! невольно вымолвилъ я.

— Богатый! отозвался сосѣдъ купецъ. — Вы не здѣшніе будете?

Это былъ его первый вопросъ; когда мы причалили, онъ мнѣ задалъ пятнадцатый:

— По своему дѣлу изволите ѣхать?

Когда я снова нанялъ извощика и поѣхалъ среди пыли на вторую пристань парохода Волжскаго Общества, то пароходъ прозвонилъ и снова отчалилъ семью минутами ранѣе, какъ мнѣ объяснилъ извощикъ.

— Отчего-жь такъ?

— Переда забрать. Вишь «Самолетъ» свистнулъ, показалъ мнѣ извощикъ на другую пристань. Ну, тотъ и отчалилъ. Тутъ вѣдь держи ухо востро…

Объясненіе этого ребуса я узналъ и передамъ вамъ позднѣе. Я по неволѣ отправился на плавучую пристань, гдѣ развѣвался флагъ со словомъ: Самолетъ. Чрезъ полчаса я двинулся. На первый разъ до Казани…

II.

Волга, разумѣется, производитъ съ перваго раза самое пріятное впечатлѣніе и отчасти въ этомъ не виновата. Послѣ города, пыли и жары, пріятно очутиться на вольномъ мѣстѣ, свѣжемъ воздухѣ и на раздольѣ.

Путешествіе на рѣчномъ пароходѣ въ хорошую погоду, разумѣется, самое пріятное изъ всѣхъ способовъ передвиженія, придуманныхъ пока человѣкомъ. Въ экипажѣ тѣсно, въ вагонѣ скучно, на пароходѣ въ морѣ иногда великолѣпно, иногда пытка. Остается рѣчной пароходъ, гдѣ, почти не измѣняя обыкновеннаго образа жизни, продолжаешь двигаться впередъ.

Отъ самаго Нижняго, а вѣроятно и выше, и по всей Волгѣ, окружающее путешественника не выходитъ за предѣлъ трехъ цвѣтовъ или трехъ красокъ. Волга — это, есть именно, какъ удачно окрестилъ ее народъ — раздолье, и чѣмъ далѣе, то болѣе широкое раздолье, а на немъ безсмѣнно царятъ три краски: ясная синева небесъ и мутная синева рѣки, темная зелень праваго, постоянно возвышеннаго берега и лѣваго неизмѣнно-пологаго, и, наконецъ, яркая желтизна, даже бѣлизна песчаныхъ отмелей, косъ и островковъ, которые врѣзываются въ синія воды блестящими, иногда ослѣпительно бѣлыми язычками. Малѣйшая хворостинка, пенекъ или что либо упавшее среди бѣлаго сахаровиднаго песка, рѣзко выдѣляется чернымъ пятномъ и видно издалека. Итакъ синее небо и синяя рѣка, зеленые берега и снѣжно-бѣлыя линіи и угольники среди нихъ! — вотъ что видно кругомъ и иной разъ заставляетъ усомниться въ движеніи. Селеній страшно мало по берегамъ, хорошо, если ихъ попадется по два на каждый часъ ѣзды… Помѣщичьихъ имѣній съ усадьбами почти вовсе нѣтъ. Города… но вѣдь это съ административной точки зрѣнія, а съ точки зрѣнія туриста — городовъ совершенно нѣтъ, за исключеніемъ именуемыхъ губернскими. Отъ Нижняго до Казани значатся на берегу Волги: Макарьевъ, Васильсурскъ, Козьмодемьянскъ, Свіяжскъ и Чебоксары. Два изъ нихъ не видны съ парохода, а три до такой степени похожи другъ на друга въ общихъ своихъ чертахъ, что можно принять одинъ за другой.

Правый берегъ, возвышенный, темнозеленый, на немъ уступами на выровненныхъ площадкахъ или ступеняхъ стоятъ нѣсколько церквей, съ десятокъ каменныхъ домовъ и съ сотню деревянныхъ домиковъ. Прибавьте побольше церквей и получите Чебоксары, оставьте одну церковь и одинъ каменный домъ — получится Васильсурскъ.

Исторія этихъ поселеній или городовъ всегда одна и та же: великій князь… или царь… въ борьбѣ съ татарами выбралъ такое-то мѣсто, заселилъ его дворцовыми людьми или стрѣльцами и, укрѣпивъ, выбралъ пунктъ этотъ какъ опорную точку…

Еслибъ татарская Казань не пала, то, можетъ быть, Васильсурскъ былъ бы Нижнимъ, но теперь онъ остался въ томъ же видѣ поселка, какимъ былъ, вѣроятно, и при Васильѣ Ивановичѣ — его основателѣ. Если онъ не воспользовался тѣмъ временемъ, когда милліоны рублей проходили мимо него по Волгѣ, то теперь съ желѣзными дорогами, его обошедшими, онъ на вѣки останется живописно расположившимся въ зелени поселкомъ.

Если честь основанія города не принадлежитъ московскому двору, то это чувашенинъ, мордвинъ, или черемисъ зажилъ здѣсь ради рыбнаго промысла или ради удобства убѣгать и прятаться по волжскимъ камышамъ, спасаясь отъ всякой бѣды, грянувшей то изъ татарской Казани, то изъ Москвы. Послѣдующія времена нашли на берегу тѣ же хижины, тѣхъ же рыбаковъ, тѣхъ же окрещенныхъ идолопоклонниковъ, и среди поселка явилось зданіе подъ названіемъ воеводская расправа, а тамъ уѣздный судъ, а теперь и третье — земская управа; но единственное коренное измѣненіе, такъ сказать, событіе, послѣдовавшее въ теченіе трехъ вѣковъ, въ жизни этихъ административныхъ поволжскихъ единицъ, только то, что одно начальство ходило одѣтое по-русски, когда народъ одѣвался по-татарски, а затѣмъ начальство одѣлось по-нѣмецки и застегнулось на всѣ свѣтлыя пуговицы, народъ же одѣлся по-русски, и церковь заняла мѣсто мечети… Подъ конецъ же начальство вдругъ разстегнулось на всѣ пуговицы, а народъ началъ обзаводиться нѣмецкимъ платьемъ. Въ первую эпоху оно открыто драло праваго и виноватаго, а также взыскивало и съ праваго и съ виноватаго; во вторую эпоху дѣлало то же самое, но въ этомъ укрывалось; въ третью… хочетъ отстать отъ этой вѣковой привычки. Что же дѣлали въ это время, въ эти три эпохи, правый съ виноватымъ? Правый убѣждался опытомъ жизни, что быть правымъ не разсчетъ, и дѣлался виноватымъ, а вкусивъ древа познанія добра и зла, находилъ, что быть виноватымъ — дѣйствительно не въ примѣръ сподручнѣе. Такимъ образомъ партія правыхъ уменьшалась… партія виноватыхъ увеличивалась, становилась постепенно все болѣе и болѣе виновата, и разъ во сто, въ двѣсти лѣтъ накопившаяся пѣна горькой чаши хлестала за края… Самыя дикія мѣста Поволжья наиболѣе оживлялись. Гдѣ больше острововъ и камыша — тамъ больше и народа, и отсюда уже по бурливымъ волнамъ шли на селенья и города другія не менѣе бурныя волны праваго и виноватаго люда… Красилась Волга кровью и затѣмъ снова все успокоивалось еще на сто лѣтъ: только бугоръ надъ рѣкой прозвался Стенькинымъ бугромъ, только гора мѣловая назвалась Дѣвичьей горой и на ней еще носится, быть можетъ, безпокойная душа дѣвицы-атаманши; только рѣченька какая-нибудь помнитъ у себя въ гостяхъ старцевъ, скиты и донского казака, ходившаго въ гости въ большіе города съ огнемъ и мечомъ.

Между Нижнимъ и Казанью я могу упомянуть о единственномъ помѣщичьемъ имѣніи — Юнга, которое вдали, среди ровнаго лѣваго берега, рисуется какими-то башнями усадьбы… а можетъ, и трубами завода… Наискось отъ яего на правой сторонѣ мелькнуло село Юнта на самомъ берегу… Двухъэтажные деревянные дома стоятъ всѣ на сваяхъ или на курьихъ ножкахъ, опредѣляющіе собой крайній предѣлъ весенняго разлива. Здѣсь въ апрѣлѣ дѣлается Венеція, а иногда и просто потопъ, отъ котораго крыши, скарбъ и люди отправляются внизъ по матушкѣ по Волгѣ. А между тѣмъ каждый изъ этихъ оригинальныхъ домиковъ — подвинувшись на двѣ сажени выше, могъ бы обойтись безъ десятковъ свай, на которыхъ онъ стоитъ и которыя уподобляютъ его какомуто насѣкомому въ родѣ вѣтряницы или сороконожки, да кромѣ того простоялъ бы спокойно 50 лѣтъ безъ весенней ванны. Но, увы! это, вѣроятно, строго запрещено здѣсь Провидѣніемъ, потому что всѣ дома и хижины стоятъ на той математической линіи, которая весной соприкасается съ быстрымъ потокомъ разлившейся рѣки.

— Объ весну двѣ недѣли въ водѣ, объяснилъ мнѣ одинъ палубный пассажиръ съ окладистой бородой, — за то лѣтомъ недалечко до лодокъ, а зимой до проруби. А поди-ко, на гору воду-то таскать невесело. Да и лодку изъ-подъ глазъ не угонятъ…

Можетъ быть, онъ и правъ.

Единственный вполнѣ красивый пунктъ въ этой части Волги, это — Макарьевъ. Города не видно вовсе, онъ стоитъ за сто саженъ отъ берега, въ низменности; но на самомъ краю берега, до половины въ водѣ, высится на мысу Макарьевскій монастырь, старинной кладки, и изящный профиль его напоминаетъ нѣкоторые профили московскаго Кремля. Здѣсь же эти колонки, рѣшетчатыя окошечки и зубцы башенъ и стѣнъ отражаются вдобавокъ въ волнахъ рѣки.

Смѣшную только шутку сыграли съ монастыремъ монахи. Они, очевидно, уже давно, надѣли на его зубчатыя башни деревянныя шапки, которыя теперь почернѣли и совершенно сгнили. Отъ этой круглой черной крышки всякая башня ужасно похожа на грибъ.

Судьба Макарьевскаго монастыря въ будущемъ — прокатиться по частямъ тоже внизъ по Волгѣ. Рѣка въ изгибѣ сильнымъ напоромъ всякую весну бросается на него и отрываетъ по куску… Нѣсколько развалинъ древней кладки видны у края подмытаго берега на половину въ водѣ. Затрата двухъ, трехъ тысячъ рублей на укрѣпленье берега могла бы спасти отъ уничтоженья одинъ изъ немногихъ древнихъ памятниковъ, видимыхъ на Волгѣ. А между тѣмъ черезъ 15 лѣтъ, а при двухъ, трехъ сильныхъ разливахъ и гораздо раньше — Макарьевскаго монастыря не будетъ на берегу Волги. Судьба, вѣроятно, хочетъ, чтобы монастырь, основанный въ 15-мъ. столѣтіи, выдержавшій много осадъ отъ казанцевъ и другихъ татаръ, боровшійся упорно и славно съ шайками Стеньки Разина, — погибъ въ 19-мъ вѣкѣ, въ который Русь особенно усердно покрывается изъ конца въ конецъ сотнями и тысячами уродливыхъ колоколенъ и церквей. Половина той суммы, которая затрачивается ежемѣсячно въ любомъ уѣздномъ городѣ, на 15-й и 20-й храмъ при 8—10 тысячахъ жителей и даритъ городъ нелѣпой постройкой — спасла бы древній памятникъ отъ гибели.

Отъ Нижняго до Казани мнѣ попалось на глаза не болѣе двухъ десятковъ барокъ, расшивъ и бѣлянъ. Онѣ все болѣе вытѣсняются грузовыми пароходами, а тотъ товаръ, который пароходъ не можетъ грузить самъ, онъ тащитъ за собой на буксирѣ. То же случилось и съ бурлаками. Бурлакъ будетъ скоро непонятное слово. Теперь мнѣ попалось только судна три, и то маленькія, которыя на бичевѣ тихо двигались мимо, а вдали, по краю бѣлаго сахарнаго берега, шло, казалось, какое-то длинное и узкое насѣкомое на безчисленныхъ ножкахъ, потому что издали разобрать отдѣльныя людскія фигуры нельзя: видны только шевелящіяся ноги медленно и равномѣрно двигающейся шеренги.

Если на Волгѣ меньше бѣлянъ, то вмѣсто нихъ рѣка усѣяна à la lettre плотами сплавляемаго лѣса. Невольно дивишься тому краю, который ежегодно даетъ такое обиліе лѣса и до сихъ поръ не опустошенъ.

Постоянно, на каждомъ шагу направо и налѣво, попадаются эти плоты. Десятки ихъ, сотни и даже тысячи проходятъ съ сѣвера, съ Оки и Камы, до Низовья. Около Козьмодемьянска, торгующаго лѣсомъ и гдѣ была въ это время лѣсная ярмарка, мнѣ попалась на глаза такая масса этихъ плотовъ, что, начавъ считать, я быстро дошелъ до пятисотъ и бросилъ… потому что мы обогнули мысъ, и я увидѣлъ на разстояніи болѣе версты всю правую половину рѣки уже не водяную, а деревянную.

Видъ крайне оригинальный, если прибавить, что на всякомъ плоту стоитъ маленькая конурка (если же плотъ въ нѣсколько рядовъ, то и большой домикъ), и вокругъ него копошится народъ, дымится огонекъ подъ котелкомъ и бѣгаютъ по бревнамъ ребятишки, иногда и собака лаетъ на пароходъ. Однажды на очень большомъ плоту стояла цѣлая изба, окруженная свѣжей зеленью, кустами и деревцами (какъ это было устроено — я не знаю), изъ окошекъ выглядывали фигуры въ пестрыхъ платьяхъ, на крыльцѣ сидѣлъ старикъ и плелъ лапоть, а сажени за двѣ отъ избы, вокругъ котла, разсѣлись кружкомъ человѣкъ 10 и обѣдали. И весь этотъ деревянный островокъ, на которомъ шла своимъ чередомъ будничная жизнь цѣлой семьи, тихо плылъ среди рѣки. Только при проходѣ нашемъ, толпа добродушно загудѣла и замахала руками… да плотъ немного закачался и слегка запрыгали широкія бревна на волнѣ, набѣжавшей отъ парохода.

Объ этихъ плотахъ и о неудобствахъ отъ сплава такъ называемыхъ однорядокъ, придется еще поговорить, какъ о крайне интересномъ безобразіи, укоренившемся на Волгѣ и неуступающемъ ни предъ закономъ, ни предъ грубой силой.

III.

Часовъ въ восемь утра я увидѣлъ направо высокій мысъ. Это былъ Услонъ. Село того же имени показалось подъ горой на берегу… Волга разливается особенно широко въ этомъ мѣстѣ, дѣлаетъ сильный изгибъ и уходитъ вправо за Услонъ.

Налѣво вилась и впадала въ Волгу рѣченка Казанка, а прямо передъ нами за равниной въ розовомъ туманѣ чуть виднѣлась вдалекѣ на возвышеніи — Казань. Городъ и съ парохода кажется великъ, красивъ и оригиналенъ. Несмотря на дальность разстоянія и на туманъ, я могъ отличать двоякій родъ высившихся зданій. Одни, широкія съ уступами, были колокольни; другія, поуже и пооднообразнѣе, были мечети…

Пристань за три версты отъ города крайне уродлива и грязна, какъ и должна быть всякая пристань; вдобавокъ она весной совершенно заливается водою. Проѣхавъ по дамбѣ равниной, тоже заливаемой весной вплоть до стѣнъ города, я увидѣлъ предъ собою крутую гору… По горѣ вилась кремлевская стѣна сѣроватаго цвѣта, а за ней, какъ и всегда на Руси, высились красивые храмы, башни и зданія тяжелой, топорной архитектуры, изображающія правильные до безобразія четвероугольники и параллелограмы. Такими каменными ящиками, желтыми или бѣлыми, награжденъ у насъ всякій кремль, и вездѣ одинаково раздавили они и гору, и окружающіе ихъ памятники древности!

Вскорѣ, проѣхавъ какую-то огромную развалину, далеко не красивую, съ слѣдами пожара, извощикъ мой полѣзъ съ пролеткой на стѣну… Потомъ уже разобралъ я, что это улица, подымающаяся мимо Кремля. Чрезъ нѣсколько минутъ, взобравшись наверхъ, я былъ въ центрѣ города, у воротъ Кремля и на Воскресенской улицѣ.

Описывать Казань подробно я не стану, но общій профиль ея, полурусскій, полутатарскій, слишкомъ оригиналенъ, чтобъ умолчать о немъ.

Если Благовѣщенскій соборъ и Сумбекова башня помѣстились въ Кремлѣ рядышкомъ, какъ-бы на равныхъ правахъ, то и вся Казань, все въ Казани русское съ татарскимъ спуталось вмѣстѣ, и три столѣтія господства не заставили казанскаго татарина стушеваться и исчезнуть, какъ въ другихъ мѣстахъ. Даже я готовъ скорѣе найти въ русскомъ населеніи татарскія черты и признаки, чѣмъ въ татаринѣ — русскія. Кромѣ того, говорятъ, на казанской почвѣ чисто-русское сѣмячко приноситъ подчасъ татарскій плодъ, неудобоваримый ни русскимъ, ни татариномъ. Во всемъ виновата, говорятъ, татарская княжна Сумбека, которая, среди потоковъ крови, грохота оружія, когда юный царь, побѣдитель Казани, стоялъ уже на горѣ съ знаменемъ въ рукахъ, а ратники жгли и грабили городъ… — взбѣжала на башню и, проклиная городъ во вѣки вѣковъ, напророчила ему въ далекомъ будущемъ великую бѣду по имени губернію, лихіе порядки и лихихъ правителей. Затѣмъ Сумбека бросилась съ башни внизъ головой, и башня назвалась ея именемъ.

Впрочемъ башня эта, какъ увѣряютъ, выстроена при Аннѣ Іоанновнѣ, и есть надежда, что Сумбека бросилась съ другой и, бросаясь, предсказывала Казани совсѣмъ не то… а что все это есть вымыселъ казанскихъ жителей… впрочемъ все-таки на чемъ нибудь да основанный…

Казанское царство существовало только одно столѣтіе. Основателемъ его былъ просто сбродъ удальцовъ изъ Орды, изъ Астрахани, съ Азова и Крыма, но изъ смѣшенія этого вышла порода казанскихъ татаръ, самая устойчивая, эяергическая и наименѣе уступчивая изъ всѣхъ другихъ монгольскихъ породъ… Золотая Орда, какъ ни сильна была во времена оны, но развалилась безслѣдно и остатки ея разсѣяны временемъ по всему Поволжью. Съ другой стороны, башкиры, калмыки, мордва, черемисы, чуваши, мещеряки уступили русскому вліянію или гнету… не только въ городахъ, но и по селамъ. Мечети съ прошлаго столѣтія исчезали быстро, и хотя ихъ разрушали русскіе, а не сами иновѣрцы, но онѣ, однако, пропадали почти повсюду. Строго логическій результатъ полученъ тотъ, что теперь мордвинъ или чувашъ ходитъ въ русскую церковь и въ то же время молитъ бога Тора о томъ, чтобъ онъ запретилъ его усопшимъ предкамъ болтаться по свѣту и навѣдываться къ нему на домъ. Мордвинъ креститъ новорожденнаго прежде на свой ладъ, а тамъ уже въ церкви, и въ засуху, вмѣсто молебствія, колотитъ въ оврагѣ посуду или весной пляшетъ такой танецъ, отъ котораго хлѣбъ выростетъ до небесъ. Крещенье ихъ достигнуто не словомъ и убѣжденіемъ, потому что православная церковь никогда не блистала миссіонерствомъ (даже слова этого нѣтъ по-русски), а было крещенье кулакомъ и штыкомъ, которое успѣшно вербовало вѣрныхъ слугъ Пугачеву и его послѣдователямъ. Такъ или иначе, но иновѣрцы за послѣднія сто лѣтъ превратились повсемѣстно въ православныхъ язычниковъ… а нѣкоторые, какъ, напримѣръ, мордва, заговорили такимъ языкомъ, въ которомъ на каждую сотню словъ тридцать или сорокъ не мордовскихъ, да и не русскихъ.

Казанскій татаринъ не только въ деревнѣ, но и въ самомъ городѣ, вытѣсненный за черту его, не далъ разрушить своихъ мечетей и въ продолженіе трехъ столѣтій безпрепятственно и акуратно справляетъ свой рамазанъ и байрамъ. Отъ русскаго онъ ничему не научился, а напротивъ того, хорошо, еслибы безграмотный парень русскій былъ между своими въ такомъ же презрѣніи, въ какомъ межь своихъ находится татаринъ, непрочитавшій корана сотни разъ еще въ дѣтствѣ. Школа, гдѣ учитъ мулла, заведена Богъ вѣсть когда… Предки теперешнихъ Селимовъ и Рахметовъ не спорили до слезъ о классическомъ или реальномъ обученіи, а рѣшили давно, что мулла долженъ учить всему: и вечерней молитвѣ, и шитью сапоговъ, и исторіи жизни Магомета, и варенью пищи, и даже лѣченью легкихъ болѣзней и увѣчій. А того, чему учить не нужно, мулла самъ не знаетъ, даже Ахунъ не знаетъ вѣроятно… да и слава Богу!

Мы споримъ, что полезнѣе Петѣ или Петру Петровичу — небесная механика, или сравнительная грамматика, а Петруха пока съ великимъ трудомъ и сопѣньемъ, точно священнодѣйствуетъ, когда ставитъ двѣ палочки крестикомъ, и если не очень этимъ утомился, то очень доволенъ… Часто грамота для него все, что пестритъ или чернѣется на бѣломъ фонѣ… Помню такой случай:

— Батюшка, у насъ на стѣнѣ ночью набаловались… Написали чтой-то на дому углемъ… — докладываетъ дворникъ хозяину.

— А что?

— Я-жь неграмотный… мудреное да длинное. Извольте взглянуть.

Оказывается, что кто-то вывелъ углемъ очень искусно, отдѣльными штрихами и съ перспективой, ползущаго черта съ рожками и съ лохматымъ хвостикомъ въ четверть длиной…

Никакой татаринъ никакъ бы не принялъ этого чертика за написанный стихъ изъ корана.

Большая часть названій и именъ въ Казани, разумѣется, татарскія, и если есть главная Воскресенская улица, есть Петропавловская, то равно есть Сумбекова или Сумберкова башня, есть озеро Кабанъ. Есть и такія названія, какъ Арское поле, гдѣ главный звукъ напоминаетъ слова: аршинъ, базаръ и др. Вдобавокъ, въ этой сторонѣ еще предъ взятіемъ Казани былъ взятъ приступомъ уже существовавшій отдѣльно поселокъ, названный русскими Арскимъ городкомъ.

Въ моей прогулкѣ по городу, мнѣ попадались татары особаго сорта, — не тотъ татаринъ, что, взваливъ громадный мѣшокъ за плечи, стоитъ среди двора и, оглядывая окна, кричитъ гнусливо: «штара платья, штара шапогъ», а тотъ татаринъ, который лихо катитъ на рысакѣ въ красивой пролеткѣ. Ребенку, играющему на улицѣ въ бабки, и въ умъ не придетъ, свернувъ полукафтана, показать проѣзжему барину — свиное ухо.

Мнѣ называли нѣкоторыхъ казанскихъ аборигеновъ, торговля которыхъ коснулась и хивинскаго рынка, и Петербурга…

Въ русскомъ населеніи распространено знаніе татарскаго языка. Всякій торговецъ маракуетъ немного. А между тѣмъизачастую среди густого населенія, положимъ, мордовскаго или калмыцкаго, русскій человѣкъ не знаетъ ни слова по ихнему и заставляетъ инородца коверкать русскій языкъ при всякомъ дѣлѣ… Вѣроятно, казанскому татарину меньше и рѣже нужда въ русскомъ, чѣмъ мордвину или чувашенину.

Наконецъ, — и это не воображеніе, — типъ русскаго населенія, съ трудомъ, правда, уловимый, сильнѣйшимъ образомъ отдалился отъ всякаго русскаго — и великаго, и малаго, и бѣлаго… Если вамъ не хочется согласиться на предположеніе, что русскій здѣсь слегка татаризировался если русская статистика (увы, такой еще не народилось!)… скажемъ лучше, если русскіе исправники, становые, головы и старосты докажутъ намъ, что графы браковъ между православнымъ населеніемъ и магометанскимъ они не заводили, ибо такого циркуляра изъ Петербурга не бывало, — то въ такомъ случаѣ я все-таки останусь при своемъ убѣжденіи, что въ лицѣ коренного русскаго казанца, прадѣдъ котораго былъ уже казанецъ, я нахожу профиль, глаза, уши, сложенье, тѣ же самые, что и у потомковъ тѣхъ удальцовъ инородцевъ, которые основали здѣсь въ 15-мъ вѣкѣ отдѣльное царство.

Я остановился въ гостиницѣ Коммонена, которую всѣ единогласно рекомендуютъ ѣдущему въ Казань. И дѣйствительно, она недурна; вѣроятно иностранное имя содержателя и, какъ мнѣ показалось, прислуга изъ татаръ играютъ немаловажную роль въ томъ, что можно все получить и хорошо и довольно быстро, не прибѣгая къ такимъ средствамъ, какъ англичанинъ въ какомъ-то отелѣ въ Петербургѣ. Легенда говоритъ, что одинъ албіонецъ, разумѣется, страдавшій сплиномъ, прозвонивъ и прокричавъ цѣлое утро напрасно, придумалъ способъ болѣе дѣйствительный: зарядилъ пистолетъ и выстрѣлилъ. Вся гостиница сбѣжалась… въ переполохѣ, ожидая найти мертвое тѣло.

— Дайте мнѣ порцію чаю! объяснилъ милордъ, и затѣмъ зарядилъ другой пистолетъ, чтобы получить чрезъ нѣсколько времени — позавтракать.

Теперь пройдемте по городу. Если васъ Казань вовсе не интересуетъ или интересуетъ именно нынѣшняя Казань, то мнѣ очень жаль, потому что въ Александровскомъ саду на музыкѣ я не былъ, а равно и концертомъ въ тотъ вечеръ не воспользовался, несмотря на увѣщанія лакея гостиницы, что тамъ «господъ очень много, и какая-то французинка либо пѣла, либо пѣть будетъ…»

Въ Швейцаріи я не былъ тоже, ни въ русской, ни въ нѣмецкой, а видѣлъ издали за городомъ зеленый бугоръ или холмъ, который удостоенъ этимъ названіемъ. Хоть и странное названіе, а все-таки лучше и поэтичнѣе одного существующаго въ Москвѣ. Московскія дамы и даже администрація всячески стараются перекрестить одну возвышенность въ Швейную горку, но народъ держится крѣпко за настоящее имя. Теперешней Казани — ни общественной, ни земской, ни административной — я не коснусь, потому что вовсе не за этимъ поѣхалъ по Волгѣ. Если этотъ вопросъ васъ очень занимаетъ, то справьтесь, исполнилось ли предсказаніе татарской княжны Сумбеки и исполняется ли доселѣ.

Мнѣ хотѣлось главнымъ образомъ видѣть въ Казани мѣста, гдѣ дѣйствовалъ Пугачевъ.

Я досталъ изъ чемодана «Пугачевскій бунтъ» Пушкина, «Волгу» изданіе «Самолета», то-есть, нѣчто въ родѣ гида, гдѣ главную роль играетъ, къ моему изумленію, статистика… Между тѣмъ извѣстно, что иностранное слово статистика въ переводѣ на русскій языкъ надо выразить цѣлой фразой: «Не любо — не слушай, а врать не мѣшай!»

Затѣмъ я поймалъ около архіерейскаго дома въ Кремлѣ худенькаго семинариста и поставилъ его на краю горы, надъ ярко освѣщеннымъ и даже палимымъ городомъ, и началъ его искушать. Сначала на мои вопросы: «Гдѣ Сумбекова башня? Которая церковь — Казанскій монастырь? Въ какую сторону Арское поле?» семинаристикъ раскрывалъ широко глаза и прыскалъ со смѣху. Затѣмъ онъ вскорѣ сдѣлался ручнымъ, и чрезъ полчаса я зналъ городъ. Не удовольствовавшись этимъ видомъ съ края архіерейскаго двора, я, по обычаю истыхъ туристовъ, взлѣзъ на высокую башню по совершенно гнилымъ ступенямъ… Какъ зовутъ эту башню, я узнать не могъ; она при въѣздѣ въ Кремль, и на ней дежурятъ солдаты, чтобъ бить въ набатъ въ случаѣ пожара. Такъ какъ мнѣ ее называли тремя именами, то не привожу ни одного изъ нихъ.

Казань à vol d’oiseau дѣйствительно третій городъ послѣ Москвы и Кіева, по живописному и оригинальному очертанію. Въ центрѣ высится гора съ Кремлемъ, соборами и башнями (и съ двумя бѣлыми гигантскими ящиками, гдѣ присутственныя мѣста). Затѣмъ съ одной стороны тянется и спускается внизъ самая оживленная часть города съ главной жилой, Воскресенской улицей, отъ которой вправо уходятъ другія жилки, однѣ къ отдѣльной татарской слободѣ, гдѣ рисуются въ воздухѣ легкія мечети, гдѣ неподалеку синѣетъ озеро Кабанъ, а за версту и далѣе блеститъ, изогнувшись змѣемъ, широкая Волга, пропадающая въ туманной равнинѣ. Налѣво отъ хребта горы точно провалилось среди города Черное или грязное озеро, окаймленное зеленью; очевидно (и самое названіе подсказываетъ это), что здѣсь существовала искони большая гнилая лужа, которую въ наше время устроили, обсадили деревцами и сдѣлали гулянье или скверъ. Теперь такіе скверы стали появляться во всѣхъ губернскихъ городахъ, но отсутствіе средствъ, равнодушіе торожанъ къ поддержкѣ ихъ, скудныя пожертвованія, преимущественно отъ купечества, которое движимо не столько любовью къ пейзажамъ, сколько уваженіемъ къ начальству, наконецъ обиліе собакъ и скотовъ (всякаго рода) приводятъ къ тому, что благое начинаніе часто не ведетъ почти ни къ чему… И правъ будетъ русскій человѣкъ, если, при видѣ трехъ сухихъ обломанныхъ прутиковъ, объѣденной травы съ тропинками въ углахъ, которыя прокладываютъ напрямки пѣшеходы (словно сберегая свое драгоцѣнное время), при видѣ поваленной изгороди и лежащей на землѣ скамьи или калитки, — назоветъ этотъ русскій скверъ по-русски, то-есть: скверное мѣсто.