Манжажа (Салиас) — ДО

I

Многіе изъ васъ, читатели и читательницы, бывали тамъ, гдѣ происходило нижеразсказанное; поэтому именно я не скажу, не обозначу этого мѣста его отличительными чертами. Мѣсто это было — да и теперь не перестало быть — за часъ ѣзды отъ одного большого города. Мѣсто это не городокъ, потому что кой-гдѣ виднѣются простыя крестьянскія избы и объемистые огороды. Оно не деревня, потому что дѣлится на улицы, имѣетъ двѣ церкви, одну старую, убійственно выкрашенную яркой краской сверху до низу, другую новую, бѣлую съ золотымъ крестомъ… Итакъ, это мѣсто не городокъ и не село. Оно — дачи. Зимой тутъ не живетъ ни собаки кромѣ домовладѣльцевъ, на лѣто они перебираются съ пожитками кто куда ни попало и уступаютъ дома и избы пріѣзжимъ изъ города. Поэтому лѣтомъ дачи оживлены, особенно роща. Бываетъ и музыка, и всякая всячина. Горожане пьютъ чай въ рощѣ, гдѣ наставлены столики и пирамиды самоваровъ. По воскресеньямъ роща оглашается нѣжными романсами, которымъ подсвистываетъ и подхрипываетъ шарманка, на которой дама и кавалеръ — въ три вершка разумѣется — танцуютъ вальсъ. Итакъ, художество и искусство проникаютъ сюда. Еще въ этой рощѣ по воскресеньямъ ходитъ фокусникъ, цѣпь изъ колецъ дѣлаетъ. Загадаетъ кто карту въ колодѣ, онъ ее найдетъ и, держа кончиками пальцевъ, показываетъ всей публикѣ, прибавляя:

— Мусью! Вютъ де каро! Мусью! Руа де трефъ!

Еще въ этой рощѣ, подъ вечерокъ, слышатся въ кустахъ нѣжные томные разговоры. Тоже бываютъ и крупныя рѣчи, крѣпкія слова, по случаю вытащеннаго платка, отрѣзанныхъ часовъ, невѣрности супруги, назойливости какого-нибудь офицера, или по случаю подшибеннаго глаза, вышибеннаго зуба и т. д. Мало ли причинъ, чтобы въ рощѣ, подъ вечерокъ, раздался голосъ, говорящій обыкновенно кратко, точно и съ чувствомъ прорекающій ближнему разныя пожеланья: — Ахъ ты… чтобъ тебѣ… и т. д.

На тѣхъ же мѣстахъ, гдѣ лѣтомъ неслась и перехрипывалась серенада, зимой одни волки воютъ. Вотъ и все про рощу. Развѣ прибавить еще, что однажды, три года назадъ, на разсвѣтѣ, въ самомъ концѣ рощи, гдѣ наименѣе бываетъ народа, нашли задушенную носовымъ платкомъ дѣвочку, лѣтъ четырнадцати. Слѣдствіе было… Отецъ ея, звонарь, показывалъ на какого-то важнаго… Однажды еще, одинъ купецъ пріѣхалъ въ рощу повеселиться, поливалъ дорожку шампанскимъ, проломилъ кому-то голову бутылкой Клико и вдругъ закатился на стулѣ: сказывали, кондрашка хватилъ! Сказывали, милліоны по себѣ оставилъ! О рощѣ пока достаточно. Читатель знаетъ теперь, что въ нее православные пріѣзжаютъ изъ города, чтобы — гулять!

Впрочемъ, это тебѣ, читатель, не новость: ты знаешь, что загородныя рощи во всѣхъ странахъ міра существуютъ для того, чтобы гулять, только гуляютъ въ разныхъ мѣстахъ по-разному. Вкусы разные! Объясни, напр., парижанину тщательно, что значитъ на Руси гулять за городомъ — пожалуй, по глупости, парижанинъ не пойдетъ или убѣжитъ съ такого гулянья. Вкусы разные!

Между рощей и дачами тянется небольшое поле, на которомъ одинъ годъ растетъ капуста, другой — лукъ и т. д. Когда посѣютъ лукъ, то по близости къ полю воздухъ такой, что, кажется, его можно на ломтики рѣзать.

Роща тянется далеко, чѣмъ дальше, тѣмъ гуще, и, наконецъ, доходитъ до того мѣста, которое называется уже лѣсомъ. Границу провести нельзя. Это — математическая линія.

II

Дачи, поле, роща-лѣсъ, или лѣсъ роща, темнозеленыя ели, словно утомленныя, съ поникнутыми вѣтвями, молоденькія березки и клены, островкомъ столпившіеся кой-гдѣ, подъ покровомъ высокихъ, широковѣтвистыхъ сосенъ. Черные, полугнилые пни, сыроватая земля, гдѣ перемѣшивается и густая трава, и голыя пятна высохшихъ лужъ, и сѣрые, крючковатые корни деревьевъ, какъ большіе когти, ползущіе по землѣ. Надъ всѣмъ рѣдко голубое, часто оловянное небо, рѣдкіе, чуть тепленькіе лучи солнца, кой-гдѣ проскользнувшіе сквозь шероховатыя вѣтви.

Русская природа — природа смирная. Она не приводитъ въ замѣшательство и не грубитъ своему обитателю-русскому. Сядешь, иной разъ, подъ навѣсомъ отяжелѣвшей большой вѣтви сосны и оглянешься кругомъ, прислушаешься сердцемъ къ этой окрестъ столпившейся, но безсловесной чащѣ; и почудится вдругъ, что все это смолкло послѣ рѣчи, которой не засталъ. Поглядишь еще — и почудится, что все это не онѣмѣло, а пріумолкло… а еще ничего не сказало. Кругомъ задумавшейся и вопрошающей головы все тихо и таинственно. Эта тишина не царитъ кругомъ, а смирно и робко пролилась вездѣ, равно и въ высоко умчавшейся макушкѣ сосны, равно и въ крохотномъ листкѣ, что чуть живъ, чуть виденъ боязливо льнетъ къ старшимъ братьямъ.

Передъ этой тишиной не опустится голова, склоняемая могучей и невидимой силой. Предъ этой тишиной не робѣетъ сердце, душа не переполняется трепетомъ.

Глянешь на вѣтвь сосны, что символически, безсильно и дремотно свѣсилась надъ головой, гнется внизъ къ корнямъ, и вдругъ найдешь въ ней что-то родное и общее. Не въ грозномъ молчаніи протянулась она въ воздухѣ, а въ робкомъ безсиліи упадаетъ къ землѣ.

Смирная вѣтка смирной сосны, смирнаго лѣса, окаймленнаго ровными, нѣмыми полянами, а за ними, развернувшись во всѣ концы, упокоилась синяя смирная даль. Взоръ тонетъ въ ея одноцвѣтномъ покоѣ, и вслѣдъ за взоромъ будто тонетъ тихо и душа подъ наплывомъ отовсюду сказавшейся дремоты и смолкаетъ, сномъ объятая!… Но этотъ гнетущій просторъ, нѣмой и необъятный — могучъ и великъ! Скажи онъ, очнувшись, свое слово — громомъ грянетъ оно изъ концовъ въ концы, и эхо того слова далеко прольется: и тамъ, гдѣ восходитъ солнце, и тамъ, гдѣ заходить оно.

III

Есть люди, у которыхъ выраженіе физіономіи, уродливо-шутовское. Это не новость. Но на свѣтѣ есть и вещи, одаренныя физіономіями, поэтому обладающія и выраженіемъ, которое, въ свою очередь, или умное, или глупое. Старинное кресло дѣдовскихъ временъ, у котораго ножки расползаются по полу, а ручки торчатъ вверхъ, словно хотятъ ухватить что-то въ воздухѣ — развѣ это кресло не глупо. Если же подушка прорвана, и оттуда торчитъ лохмами сѣдая грива, то у кресла выраженіе физіономіи дурацкое. Когда высохшая липа, голая и сѣрая растопыритъ въ воздухѣ свои обломанные сучья, и они, выгибаясь и перегибаясь, рисуются на небѣ каракульками, — развѣ такой липѣ не хочется сказать: экая дура! У свѣтильни свѣчки, которая свѣсила свою красную шапочку чрезъ бѣлую загородку стеарина — выраженіе грусти, а перегнись она совсѣмъ закорючкой и свисни внизъ дымящимся хвостикомъ — будетъ какъ есть дура.

Русской бабѣ въ сарафанѣ, пожалуй, хоть красивой и молодой, надѣть на голову новомодную парижскую шляпку — куда дѣнется ея красота, будетъ дурацкое выраженіе…

Въ густомъ мѣстѣ лѣса стоитъ избушка. Подойдешь, глянешь, такъ и ахнешь: экая дура!

Снизу она круглая, безъ угловъ, когда-то была розовая, теперь полиняла; на стѣнѣ, вокругъ окошка овальной формы, тянется намалеванная гирлянда розъ; два амура, размахнувъ по стѣнѣ и ногами и руками и кудрявыми головами, держатъ гирлянду эту за кончики и всѣ вмѣстѣ тоже полиняли. У лѣваго амура вся рука по плечо исчезла, и только пятерня руки торчитъ на поларшина отъ лохматой головы. Надъ ними по бѣлому когда-то фону, а теперь по грязному, протянулись большія, черныя буквы; середка вся стерлась и осталось только: Mo....jou.

Надъ розовыми полинялыми стѣнами преспокойно разсѣлась верхомъ простая соломенная крыша, какія бываютъ на русскихъ избахъ. Надъ самыми амурами, вдоль крыши, тянутся внизъ, вправо и влѣво, рѣзныя загородочки не готическаго стиля, а прохоровскаго или сидоровскаго стиля, смотря по имени ихъ состряпавшаго.

У розовыхъ стѣнъ какое-то оскорбленное и негодующее выраженіе, у крыши самодовольное. Такъ и чудится, что ея косматая солома и фертомъ стоящая труба подсмѣиваются: «Ишь мы какъ на амурахъ-то расположились. Они — амуры, а намъ это ни по чемъ».

Припомни, читатель, физіономію какой-нибудь несчастной Амишки или Трезорки, какъ она, наряженная въ мантилью изъ чепчикъ, танцуетъ вальсъ подъ нытье шарманки. Вспомни, какъ не то грустно, не то саркастически, торчитъ изъ-подъ мантильи шершавый и запыленный хвостикъ этой дамы, вальсирующей отъ голода, вертящейся подъ кнутомъ.

Если вспомнилъ, то припомни тоже, что зараждаетъ у тебя на сердцѣ эта дворняшка Трезоръ.

У домика было выраженіе дурацкое, но смѣшно почему-то не становилось.

Домикъ этотъ былъ когда-то Mon joujou, и вѣроятно смотрѣлъ на прохожаго весело и игриво, но теперь, надѣвъ косматую русскую шапку, прозывается Манжажа, и что-то тяжелое, уродливое крадется отъ него на сердце.

IV

Этотъ полу-французикъ Mon joujou, полу-баба Манжажа существуетъ уже около сорока лѣтъ. Вотъ краткія свѣдѣнія о пришествіи ея на свѣтъ и одинокомъ существованіи среди смирнаго лѣса елей и сосенъ. Тому назадъ почти полстолѣтія, мѣстныя власти сосѣдняго городка, скучая и томясь отъ бездѣлья и отъ полноты тѣла, очень привязались и полюбили нѣкоего поручика уланскаго полка, пріѣхавшаго въ отпускъ на лѣто къ своей тетенькѣ. Эти мѣстныя власти имѣли, вопервыхъ, всего 25 лѣтъ, потомъ румянецъ во всю бѣлую щеку, богатый ростъ, не пустые карманы, слѣдовательно, хоть бы и не поручику подъ стать, а генералу. Надо объяснить, что мѣстныя власти были жена мѣстнаго начальника, ибо она соединяла въ себѣ и мужнину власть, и всѣ другія. Произошло это отчасти силою ея характера, отчасти силою ея рукъ.

Подружившись съ уланомъ, эти мѣстныя власти распорядились экономическими суммами и отдали приказъ строить въ лѣсу павильонъ ради ихъ удовольствія. Скоро онъ выросъ изъ земли, красивый снаружи и уютный внутри. На стѣнѣ золотыя буквы объявляли прохожимъ, что это: Mon joujou! Но прохожихъ никогда не бывало, ибо когда однажды одна Матрена забрела, изъ бабьяго своего любопытства, поглядѣть, что это за такая есть Манжажа, то съ ней на другой день что-то произошло въ полиціи, и должно быть, очень непріятное, ибо отношенія жителей къ Манжажѣ стали такія же, каковы отношенія чорта къ ладону или собаки къ палкѣ.

Черезъ два мѣсяца, другая Матрена заглянула въ Манжажу, тамъ было свѣтло въ окошкахъ и въ ней веселились и стучали посудой.

Матрена знала, что мѣстныя власти въ ту минуту въ городѣ. Матрена эта была не простоволосая, мигомъ смекнула, донесла по начальству и получила два рубля награжденія.

Черезъ два дня, жена плотника Архипа (а кто говоритъ, что какая-то еще третья Матрена) явилась къ поручику и очень просила, соболѣзнуя о его молодости и неопытности, не ходить въ Манжажу, ибо въ ней подпилили балки крыши по секретному приказанію властей. Поручикъ наградилъ тоже, и чтобы увѣриться вполнѣ, не вретъ-ли дура-баба, послалъ своего слугу въ Манжажу. Баба не соврала: слугу этого, при входѣ въ павильонъ, акуратнѣйшимъ образомъ раздавила провалившаяся крыша. Сомнѣній не оставалось. Поручикъ повѣрилъ злостности сердца мѣстныхъ властей и, давъ три рубля на погребенье опохмѣлившагося въ чужомъ пиру слуги, выѣхалъ въ полкъ!

Черезъ шесть мѣсяцевъ, солдатъ-невалидъ, котораго звали, какъ кому нравилось, и Прохоромъ, и Прохорычемъ, и Прохоровымъ, поселился въ Манжажѣ лѣснымъ сторожемъ, пристроилъ соломенную крышу и заборъ кругомъ, завелъ на цѣпи злую собаку, длинную сучковатую дубину — и зажилъ съ женой и тремя дѣтьми на славу.

Мѣстныя власти, поручикъ, слуга, всѣ три Матрены и даже Прохорычъ съ женой, теперь все это — дѣла давно минувшихъ дней.

Прохоръ или Прохоровъ умеръ, жена его умерла еще прежде. Мѣстныя власти, почти на двадцатомъ году управленія, однажды очень невоздержно разговѣлись послѣ великаго поста и своей смертью произвели замѣтную децентрализацію въ мѣстной администраціи. Три Матрены также уже преставились, каждая на свой манеръ. Поручикъ умеръ полковникомъ и на такой обыкновенный манеръ, что и разсказывать не стоитъ.

Манжажа, какъ видѣли выше, всѣхъ пережила; только состарѣвшись и перенеся разныя жизненныя треволненія и испытанія, какъ бы пригорюнилась, скосилась на сторону и, подпираясь съ одного бока шестами, съ дурацкимъ выраженіемъ поглядываетъ на прохожихъ, которые — уже третье проходящее передъ ней поколѣніе.

V

Однажды, въ майскій день, при лучахъ заходящаго солнца, шелъ по лѣсу молодой человѣкъ, только что переѣхавшій на дачу изъ города. Онъ былъ недуренъ собой, съ лицомъ, на которомъ была всегда не то веселость, беззаботность, не то нахальство, самодовольство. Ему было двадцать два года, но на видъ больше.

Было замѣтно по его походкѣ и фигурѣ, что онъ просто зря болтается по лѣсу, не зная зачѣмъ. Онъ поворачивалъ то вправо, то влѣво, запѣвалъ какую-то пѣсню, не кончивъ, начиналъ другую, рвалъ листья съ кустовъ по дорогѣ и не поглядѣвъ бросалъ на землю. Наконецъ остановился закурить папироску и, пошаривъ въ карманахъ, проговорилъ:

— Экая чертовщина!

У него не было спичекъ. Оглянувъ лѣсъ, онъ не увидѣлъ никого ни съ огнемъ, ни безъ огня, но увидѣлъ зато Манжажу въ нѣсколькихъ шагахъ отъ себя и, съ любопытствомъ оглядѣвъ ея глупую фигуру, приблизился и разсудилъ постучать въ калитку забора; но вдругъ отворилось окошко, и женщина лѣтъ сорока, въ платьѣ и большомъ платкѣ, завязанномъ за спиной, высунулась оттуда.

— Чего вамъ? Не бойсь огоньку?

— Да, пожалуйста, если можно.

— Сейчасъ. И окошко затворилось.

«Должно быть, не я одинъ спичекъ не ношу съ собой», раздумывалъ между тѣмъ Волинъ (такъ звали молодого человѣка).

— Какой тутъ еще чортъ-дьяволъ! прооралъ оттуда другой голосъ басомъ. — Экъ ихъ носитъ!

— Полно кричать-то, слышно вѣдь.

— Пускай слушаетъ, чортъ-дьяволъ этакій. Вдарь хоть разъ метелкой, вотъ-те христосъ-богъ, коли не перестанутъ таскаться! увѣрялъ басъ.

«Нѣтъ! Должно быть, надо съ собой спички имѣть!» подумалъ Волинъ и хотѣлъ отойти, но услышалъ:

— Феня, вынеси ему. Я босая…

Стукнула дверь избушки, потомъ пріотворилась калитка, и хорошенькая дѣвочка лѣтъ шестнадцати протянула ему спичку. Въ одну секунду Волинъ оглядѣлъ ее съ ногъ до головы, увидѣлъ, что бѣлокурые волосы тщательно приглажены и черезчуръ лоснятся отъ помады, что сѣрые глазки очень блестятъ, но не бойко, не нагло, а полуплутливо и полузастѣнчиво; замѣтилъ, что ситцевое платье хотя чисто, но немного старо, кой-гдѣ заштопано и продрано на плечѣ, и что плечо это очень мило выглядываетъ оттуда и кокетливо разнится своей бѣлизной, отъ загорѣлаго лица.

— На-те, произнесла она, протягивая изъ-за калитки спичку.

— Что это? произнесъ Волинъ.

— Вѣдь вы же спичку просили? И заглянувъ въ глаза, она улыбнулась, притворивъ немного калитку.

— Нѣтъ, я огня просилъ, тихо и смирно говорилъ онъ, улыбаясь въ свою очередь.

— Да вѣдь вотъ же…

— Это не огонь, а спичка. И онъ пристально глядѣлъ ей въ глаза.

— Не все ли одно? Я бы вамъ угля вынесла, да мы ужь отужинали. На-те же.

И она опять протянула руку.

— Да что жь я съ ней буду дѣлать?

— Чиркните о заборъ. Что ему сдѣлается!

— О заборъ? Какъ же это? Я не умѣю.

Она разсмѣялась и, припавъ грудью на полуотворенную калитку, спрятала за ней глаза.

— Я думала, вы и въ правду угля хотите… Берите огонь, а то унесу.

— Зажгите, пожалуйста, я не умѣю. Ей-богу!

— Еще божитесь. Баловники, право! Я вотъ уже годъ огню выношу, а эдакихъ баловниковъ не видала.

Она зажгла спичку.

— А я такъ вотъ пять лѣтъ закуриваю папироски, гдѣ попадется, а эдакихъ глазъ не видалъ.

— Какихъ глазъ? Да держите-же спичку-то! Какихъ глазъ?

— А вотъ такихъ… Хочется поцѣловать ихъ даже.

— Закуривайте же, сгоритъ вѣдь…

Волинъ нагнулся къ ней, но должно быть не за тѣмъ, чтобы закуривать, потому что его собесѣдница бросила спичку, отшатнулась отъ него и тихо вымолвила.

— Ну, еще тутъ!..

Онъ взглянулъ на нее. Лицо ея закраснѣлось слегка, но стало сумрачно и сердито. Глазки блестѣли уже иначе, и вся она какъ-то пріосанилась.

— Я не… не таковская, чтобы со всѣми уличными обниматься, произнесла она громче и суровѣе, и хотѣла захлопнуть калитку, но Волинъ просунулъ руку.

— Пустите же. Что вы въ самомъ дѣлѣ, за шутки тутъ затѣяли! Она была неподдѣльно и откровенно сердита.

— Простите меня. Не сердитесь! смиренно промолвилъ Волинъ. Не въ первый разъ въ жизни, а быть можетъ въ сотый, приходилось нашему герою говорить женщинѣ: «простите, не сердитесь!» Поэтому немудрено, что онъ умѣлъ произносить эти два слова. Интонація этихъ словъ была особенная, какая-то безконечно робкая, между тѣмъ гораздо болѣе звучная. Слова будто шли прямо отъ сердца. Будто онъ, за минуту дерзкій, теперь оробѣлъ… На дѣлѣ же это была привычка и ловкая игра, которая всегда неизмѣнно удавалась ему.

Теперь эта дѣвочка, снова полуотворивъ калитку, хотя была еще сердита, оперлась на нее попрежнему, но уже новымъ взглядомъ, полу удивленнымъ и полуиспытующимъ, смотрѣла на тихо улыбающееся и робкое лицо его.

— Не сердитесь же! Простите! повторилъ онѣ, украдкой глядя на нее.

— Не сердитесь?! странно повторила она, уже стараясь теперь придать голосу суровость. — Такъ-то обидно бываетъ… Вы, господа, думаете, что только захоти, такъ, молъ, она и полѣзетъ… обниматься.

— Вовсе я этого не думалъ, отозвался онъ тихо и снова глядя въ ея свѣтящіеся глазки: — а только когда я смотрю на такіе глазки, то право…

Она отвернулась лицомъ.

— Все-то тары да бары глупыя… Я ихъ и понимать-то не думаю. Спичку-то вынести еще?

— Коли вы все сердиты, не надо! Не безпокойтесь, такъ уйду, вдругъ заговорилъ онъ сурово.

— Обождите, чего ужь тутъ расписывать-то!

И оставивъ калитку распертой, она вбѣжала въ сѣни.

VI

— Чего ты разговорилась? Знаешь, что ли, его? раздалось въ домикѣ.

— Нѣтъ.

— О чемъ же болтала-то?

— Да такъ, зря… Дурашный какой-то. И говоритъ-то не по-людски.

— Да ты опять спичку тащишь! раздался басъ. — Да что жь онъ, чортъ-дьяволъ, деньги, что ли, за нихъ платитъ?....

— А ты платишь? Твои онѣ? отвѣчалъ другой голосъ спокойно. — Неси, Феня. Да иди гладить. Полно болтать-то съ нимъ — некогда.

Феня появилась опять у калитки.

— Ну, на-те, баловники эдакіе .

— Зажгите.

— Опять за комедь. Мнѣ недосугъ тутъ баловаться-то.

— Ей-богу, нѣтъ. Закурю и уйду. Ну, зажгите же! вкрадчиво и тихо просилъ Волинъ.

— Метелкой бы васъ отсюда, смѣясь бормотала она, чиркая объ заборъ. Спичка загорѣлась. Феня, кокетливо вертя ее двумя пальчиками и откачнувшись назадъ, протянула руку впередъ, на сколько могла.

— Ну, закуривайте, да безъ глупостевъ этихъ… А то калиткой такъ голову и оторву…

— Злючка какая! прошепталъ Волинъ, наклоняясь къ спичкѣ. Она разсмѣялась. Когда онъ справился съ папироской, которая долго не закуривалась, и поднялъ глаза на Феню, то поймалъ на себѣ ея нѣсколько задумчивый взглядъ. Ей какъ будто стало неловко, и она отвела глаза.

— Вы думали о чемъ-то?

— Индѣйскій пѣтухъ думаетъ, пробормотала она сквозь зубы.

— Что такое?

— Два покоя, спи стоя!

«Глупо!» подумалъ Волинъ.

— О чемъ вы думали?

— Вамъ на что? Ишь, разсказывай ему. Мало ли народа такъ шляются, всѣмъ и разсказывай. Другимъ вынесешь огню, скажутъ спасибо и уйдутъ. А вы такъ ишь по-своему, комедь ломать…

— Ужь будто никто не пытался поцѣловать-то?

— Не пытался!? Я вѣдь не рябая. И она словно обидѣлась. — Пытались, я чай, и не одинъ… да и не по вашему.

— А какъ же?

— Да такъ же… Захлопнешь калитку на носъ, и разъ! Сиди безъ огня! А вы такъ тутъ разныя прощенья затѣяли…

Онъ разсмѣялся.

— Дурашный и есть! шепнула Феня, словно себѣ.

— Ну, прощайте; только я впередъ говорю…

— Феня! раздалось въ домикѣ.

— Иду! Чего вы?

— Только, говорю, чуръ въ лѣсу мнѣ не попадаться. Поцѣлую.

— Накось! У меня топоръ въ лѣсу-то съ собой.

— А топоръ будетъ, такъ хуже придется!.. то-есть для меня-то лучше.

— Феня! да иди, что-ль! раздалось громче.

Феня захлопнула калитку, потомъ послышался за заборомъ ея смѣхъ.

Волинъ пошелъ по лѣсу, куря и обрывая листья съ кустовъ, склонившихся къ дорожкѣ, проведенной не начальствомъ, а подошвами лѣтнихъ обитателей.

Онъ сталъ припоминать ея фигуру, ея хорошенькую рожицу. Фенѣ по стану лѣтъ двадцать, а по лицу пятнадцать. Полуребенокъ, полуженщина. Отъ нея силой, здоровьемъ, молодостью повѣяло на него… и еще чѣмъ-то. Кой-гдѣ, кой въ чемъ, въ голосѣ, въ словѣ, въ движеньѣ проскользнуло словно что-то порывистое, съ трудомъ сдерживаемое.

— Непремѣнно вернусь! проговорилъ Волинъ чрезъ минуту. — А то здѣсь съ тоски пропадешь цѣлое-то лѣто.

VII

Въ концѣ одной изъ улицъ стоялъ маленькій домикъ съ мезониномъ. Это была дача, которую нанималъ Волинъ на лѣто вмѣстѣ съ своимъ пріятелемъ Пышнинымъ, товарищемъ но университету, факультету и курсу. Съ одной стороны былъ крохотный дворикъ, гдѣ безпрестанно заливалась лаемъ собака Сѣрка, съ другой стороны былъ крохотальный садикъ. Акаціи вдоль заборовъ, три куста, посрединѣ овальная клумба съ георгинами и вокругъ нея дорожка, по которой пройти могли однѣ куры, да и это бывало рѣдко, ибо и у нихъ вѣроятно кружились головы отъ этой прогулки. Пышнинъ не гулялъ никогда въ этомъ садикѣ: это ему казалось какимъ-то мѣщанствомъ, и онъ всегда шелъ гулять въ рощу, гдѣ наименѣе народа. Если же случалось ему проходить гуляя мимо самоваровъ, мимо потѣющаго и утопающаго въ чаѣ купечества, и если еще, сохрани Боже, какая-нибудь нахальная Катюша или Машенька сладкимъ голосомъ предлагала и ему самоварчикъ, то вся фигура Пышнина говорила:

— Фуй! Fi donc!

Волинъ гулялъ и сиживалъ въ садикѣ часто, особенно когда кухарка Анисья выходила къ нему изъ кухни и, подпершись на руку, заводила разговоры. Когда онъ ходилъ по садику, то преспокойно ступалъ ногами и по травѣ, и по клумбѣ; попадись замечтавшаяся курица, то онъ, кажется, и ее бы раздавилъ. Дворникъ дома, часто поправляя садикъ послѣ такого гулянья, говорилъ, что «энтотъ не гуляетъ, за то эвтотъ за двухъ гуляетъ».

Въ тѣ же самыя минуты, пока Волинъ ухаживалъ за Феней, Пышнинъ сидѣлъ у себя въ комнатѣ внизу, заперши дверь въ маленькую гостиную. Онъ понурился надъ ломбернымъ столомъ, который служилъ ему вмѣсто письменнаго, и читалъ. На столѣ этомъ симметрично рядышкомъ стояли разныя книги: направо и налѣво отъ нихъ на подачу руки торжественно и чинно лежали перышко, тряпочка, карандашъ, резинка, печатка, сургучъ и тому подобное. Затѣмъ во всей комнатѣ, и на комодѣ, и на этажеркѣ, и на постели все было опрятно, чинно, важно. Казалось, сотню самыхъ акуратныхъ нѣмцевъ нагнали въ эту комнату и заставили устраивать ее. Это былъ такой порядокъ, что какого-нибудь Захара или Осипа непремѣнно бы стошнило сейчасъ же. А если бъ можно было ихъ запереть въ эту комнату на одинъ день, то они зачахли бы, какъ американскіе аборигены отъ близости бѣлаго человѣка.

Пышнинъ сидѣлъ съ самаго утра передъ этимъ столомъ, тоскливо согнувшись надъ толстой, отвратительно исписанной тетрадью.

Эта тетрадь, или лучше, эти тетради состояли изъ разнокалиберной бумаги, разнаго цвѣта, разной доброты, иногда даже изъ клочковъ, со вставками, переставками и поправками. На всѣхъ почти страницахъ были пятна, на иныхъ же плоды воображенія предъидущихъ чтецовъ, то-есть пѣтухи, профили, деревья, коты съ хвостами (въ одну линію), и все это вмѣстѣ съ буквами и строчками лоснилось отъ сала.

Надѣюсь, что читатель уже догадался, что это были лекціи. Да, это была толстая, жирная и веселая (глянцемъ, а не содержаніемъ) химія, уже совершеннолѣтняя, то-есть двадцати лѣтъ отъ роду, состряпанная безграмотно, заправленная масломъ и пріобрѣвшая въ долгомъ странствованіи по разнымъ столамъ и полкамъ разныхъ квартиръ то же самое свойство, что имѣлъ Петрушка Чичикова, то-есть собственный запахъ.

Боже мой милостивый! сколькихъ юношей она собой питала! Что ее долбили! Что ее ругали! Что надъ ней зѣвали! Что ее швыряли! А ему-то самому, что доставалось передъ его экзаменомъ изъ этого кушанья, имъ состряпаннаго!

Итакъ Пышнинъ съ утра сидѣлъ надъ этимъ пахучимъ блюдомъ и въ свою очередь приносилъ дань ругательствъ. Съ утра въ этой комнаткѣ раздавалась яростная, свирѣпая, отчаянная долбяшка, ибо Пышнинъ сбывалъ черезъ три дня свой послѣдній экзаменъ и поступалъ въ гражданскую службу подъ крылышко своего дяди Икса.

— Такъ зачѣмъ же ему химія-то? спроситъ читатель. — Ему бы надо на юридическомъ быть…

Мало ли что случается на Руси. Можетъ, оно тамъ такъ нужно.

Пышнинъ былъ одѣтъ въ статское платье. Вообще, въ четыре года студенчества, онъ только въ университетъ появлялся въ мундирѣ (а это случалось рѣдко); дома же и въ гости одѣвался по послѣдней модѣ. Иначе было нельзя. Вопервыхъ, потому, что ѣздить въ свѣтъ съ синимъ воротникомъ — mauvais genre. Студенческій мундиръ?! Fi donc!!. Вовторыхъ, Пышнинъ хотя и не носитъ титула, но слылъ на курсѣ сіятельнымъ, ибо не якшался со всякой дрянью и предпочиталъ компанію не тѣхъ, которые приходятъ, а тѣхъ, которые пріѣзжаютъ въ универс…виноватъ, то-есть тѣхъ, которые ѣздятъ мимо университета въ эгоисткахъ или коляскахъ, тѣхъ, которые имѣютъ особыя мѣста для своихъ шинелей на краю вѣшалки, обозначенныя ихъ фамиліями. Однимъ словомъ, онъ велъ знакомство съ порядочными людьми.

Пышнинъ не только не водился, но тщательно избѣгалъ знакомства съ человѣкомъ, ниже его по достоинству и состоянію, то-есть со студентомъ, шинель котораго гдѣ-то, въ серединѣ вѣшалки! По этой причинѣ онъ, какъ и остальные сіятельные, не носилъ мундира и по той же причинѣ, разумѣется, не въ простыхъ русскихъ трактирахъ, а во французскихъ ресторанахъ — не платилъ. По той же причинѣ онъ отъ счетовъ не русскаго, а нѣмецкаго сапожника, не русскаго, а французскаго портного — бѣгалъ. По той же причинѣ не русская, а француженка тащила у него изъ кармана послѣдній грошъ.

Читатель видитъ теперь, что этотъ образъ жизни и самъ Пышнинъ — très comme-il-faut!

Пышнинъ вѣрно богатъ, что такъ живетъ. Нисколько! У него рублей пятьдесятъ въ мѣсяцъ, но въ то же время онъ пропиваетъ и проѣдаетъ въ ресторанѣ около двадцати пяти. Нанимаетъ зимой сани съ полостью рублей въ десять за сутки. Абонированъ въ оперѣ… Да какъ же онъ это дѣлаетъ? Такъ же, какъ многіе другіе.

VIII

Волинъ ворочался на дачу довольный, и посвистывая, бодро, улыбаясь, приближался къ воротамъ домика. Уже шесть мѣсяцевъ не было около него женщины, которая бы любила его (говоря его словами). Онъ болѣе всего и прежде всего любилъ слѣдующаго рода занятіе: вести войну противъ первой попавшейся хорошенькой рожицы, строить траншеи, то-есть преслѣдовать глупостями, ухаживаньемъ и обѣщаніями, затѣмъ, при помощи невеликой ловкости и опытности, брать эту всегда некрѣпкую крѣпость, и тогда отдыхать на лаврахъ. Отдохновеніе, разумѣется, продолжается недолго, ибо эта любовь скоро переходитъ въ то извѣстное состояніе, которое является на утро послѣ попойки. Лѣнь, усталость, голова свинцомъ налита и все окружающее сливается въ какую-то одну кислую, слезливую и безконечно-глупую фигуру. Однако Волинъ еще не рѣшилъ, падетъ ли выборъ его на Феню или на горничную сосѣдей, вѣчно усмѣхающуюся и туго-соображающую дѣвочку, но которая, однако, уже касалась душой своей къ древу познанія добра и зла! Онъ уже былъ знакомъ съ ней еще со вчерашняго утра, и теперь, прежде чѣмъ вернуться къ себѣ, зашелъ къ сосѣдямъ и справился, каковъ дворникъ, есть ли собака и какого они нрава. Одному далъ полтинникъ, другой, поласкавъ, далъ хлѣба.

Поболтавъ немного съ дворникомъ, онъ отправился къ окну дѣвичьей и поглядѣлъ, нѣтъ ли сосѣдки. Но ея не было; онъ зѣвнулъ, отошелъ и вернулся къ себѣ.

«Надо, однако, начать заниматься. Завтра начну непремѣнно, а то уже три недѣли, какъ я валяюсь!» подумалъ онъ, поглядѣвъ на письменный столъ, гдѣ все было кверху ногами и разбросано и перепутано, и толстый слой пыли покрывалъ все. Книги — штукъ десять — были самыя разнокалиберныя и разносортныя. Политическая экономія Рошера, Квентинъ Дорвардъ Вальтеръ-Скотта, Маколей, словарь Рейфа, нумеръ «Русскаго Вѣстника». Признаковъ же, что онъ естественникъ, вовсе не было, развѣ одна маленькая книжонка ботаники, замасленная и изодранная.

«Надо завтра начать заниматься. Прочту хоть одинъ курсъ», снова подумалъ онъ, потомъ безсознательно спустился опять внизъ по скрыпучей лѣстницѣ, и зашелъ въ кухню.

— Что, Анисьюшка. Скажи-ка что-нибудь хорошенькое.

— Скучно вамъ, я вижу.

— Да, невесело. Того и гляди, околѣю отъ скуки.

— Христосъ съ вами, баринъ!

Онъ поглядѣлъ на полки, въ кастрюли и зѣвнулъ, потомъ поглядѣлъ на дрова, на Анисью и опять зѣвнулъ.

— А отчего ты Анисья старая, а не молодая.

Она усмѣхнулась, переставляя кастрюлю.

— Была и молода — состарѣлась.

— Истинно! Нѣтъ ничего справедливѣе этого. А жаль, что ты немолода. Веселѣе бы было. Я бы къ тебѣ въ подмоги пошелъ, въ кухнѣ… да и вообще эдакъ помогать бы сталъ.

— Ну, ужь вы, баринъ! Все-то у васъ эти мысли на умѣ. Всѣ вы, господа, на одинъ ладъ.

— Что жь, развѣ ты меня не полюбила бы? Еще какъ! безъ ума, безъ памяти. Говядину-то всякій день бы портила: то не дожарила бы, то пережарила…

— И какъ это вы все знаете. Вѣдь это вы сущую правду сказали.

— А что, бывало, что ли, случалось обѣды-то портить?

— А то и нѣтъ! Что мы не люди, что ли?! почти обидѣлась Анисья. — Около васъ, господъ-то, вертишься съ восемнадцати лѣтъ, да чтобы не…

— Ну, значитъ, ты и проступила когда нибудь?

— Ну, вотъ еще выдумали что! Подите вы! Жарко, жарко — а сами въ кухнѣ.

— Да не бойся, я тебя соблазнять не стану. Я старость почитаю. Такъ смолоду учили.

И Волинъ заговорилъ медленно:

— Нѣтъ, ты мнѣ, Анисья, скажи: была ты влюблена? вымывши посуду и убравшись, бѣгала подъ вечеровъ поджидать милаго? Сначала-то бѣгала, да отбивалась отъ его ласкъ, да увѣряла, что нечаянно встрѣтила. А тамъ бѣгала да молчала, да соглашалась на все, слушая, какъ онъ расписывалъ; послѣ бѣгала да разспрашивала, отчего молчитъ, да сердитъ, да зачѣмъ не приходилъ вчера, да опоздалъ нынче. А тамъ все бѣгала да дожидалась и, не дождавшись, домой ворочалась, да ночью-то, забывъ Богу помолиться, слезы рукавомъ утирала, сидя на постелѣ. Ну, а тамъ, чрезъ недѣлю-другую, наплакавшись досыта, вздохнула разъ-другой, да и принялась опять за супъ, за котлеты, да и по сю пору съ ними день-денской предъ огнемъ возишься, изрѣдка вспоминаючи, какъ бѣгала, поджидала, да цѣловала… Такъ, что ли, Анисья!?

Анисья внимательно слушала, держа ковшикъ въ опущенной рукѣ.

— Не поняла я, что вы тутъ… расписывали, мудрено это… а правда, сущая правда! И какъ это вамъ, господамъ, не грѣхъ, эдакъ съ нашей сестрой обманомъ поступать?

— А ты, Анисья, слыхала вотъ такъ-то: Единымъ человѣкомъ грѣхъ въ міръ вниде, и грѣхомъ — смерть, и тако смерть во вся человѣки вниде, въ немъ же вси согрѣшиша…

— Вѣдь за это на томъ свѣтѣ вашего брата не похвалятъ.

— Какое тутъ хвалить — прямо къ чертямъ на сковороду. А жарятъ-то они, Анисья, не по твоему. У тебя вонъ говядина-то всякій день красная; быка-то просто живого ѣшь.

— Да это Павелъ Николаичъ приказываетъ. Вишь, говоритъ, по-аглицки. А ужь извѣстно, басурманъ что ни выдумай, все выйдетъ пошлость.

Волинъ между тѣмъ всталъ, потянулся, зѣвнулъ, и снова безстрастно оглядѣвъ кастрюли, произнесъ лѣниво:

— Такъ то голубушка Анисья, грѣхъ, грѣхъ, все-то грѣхъ.

IX

Волинъ вышелъ въ гостиную. Хотѣлъ-было зайти къ Пышнину, но, найдя дверь запертой, пошелъ въ садикъ. Они не очень симпатизировали: еслибы Пышнинъ не познакомился съ нимъ на первыхъ порахъ студенчества и тутъ же не задолжалъ ему двѣсти рублей, которые до сихъ поръ не отдалъ, то они бы и вовѣкъ не были знакомы, ибо имя Волина было написано на вѣшалкѣ гдѣ-то въ середкѣ, а шинель, висѣвшая на этомъ мѣстѣ, была подозрительнаго свойства, то-есть, кажется, уже принадлежала до него какому-то словеснику. Волинъ великолѣпно рѣзалъ желтаго въ среднюю, но увы! въ русскомъ трактирѣ, да еще вдобавокъ звалъ маркера: «Дружище ты мое карамбольное! Милочка ты моя билліардная!» и однажды подъ веселую руку побилъ кіемъ какого-то захохотавшаго невпопадъ армянина.

Поселились они вмѣстѣ на дачѣ потому, что Волинъ, хотя самъ уже провалился на второмъ же экзаменѣ, и отложилъ кандидатство на слѣдующій годъ, однако запасся всѣми лекціями, которыхъ Пышнинъ въ четыре года не только не собиралъ, но и не нюхалъ. Вдобавокъ Волинъ имѣлъ кой-какія деньги, рублей шестьдесятъ въ мѣсяцъ, Пышнинъ могъ жить все лѣто даромъ, а заплатить осенью все заразъ и тогда откланяться отъ пріятеля. Откуда же возьметъ онъ деньги осенью — это секретъ пока. Не даромъ онъ изъ кожи лѣзетъ, чтобы выдержать и кончить совсѣмъ.

Волинъ относился къ Пышнину свысока своего величія. А этотъ какъ-то неопредѣленно, словно думая: «Хорошо! Пускай! Будетъ время — отдѣлаюсь». Теперь уже, сдавая послѣдній экзаменъ, Пышнинъ сдѣлался рѣзче съ нимъ. Итакъ они были другъ другу не пара. Впрочемъ, Волинъ былъ сынъ благородныхъ родителей. Его отецъ умеръ коллежскимъ совѣтникомъ, мать съ дѣтства именовалась: дочь полковника, дѣвица такая-то. Но отецъ Волина былъ подъ судомъ за взятки, мать тоже выкинула какую-то штуку, что заставляло ее теперь жить въ своей деревушкѣ, никуда не показываться и высылать сыну шестьсотъ слишкомъ рублей въ годъ, при краткой запискѣ о своемъ здоровьѣ, которое, впрочемъ, Волина интересовало только относительно. Итакъ, по рожденію Волинъ былъ не ниже пріятеля.

X

На утро, отправившись гулять въ лѣсъ, Волинъ вспомнилъ о Фенѣ и, подумавъ немного, пошелъ прямо къ избушкѣ.

Онъ постучалъ въ калитку, подождалъ немного, но, видя, что никто и ничто не шевелится, не ушелъ (какъ сдѣлалъ бы всякій на его мѣстѣ), а напротивъ растворилъ калитку и, оглядѣвъ маленькій дворикъ, черезъ который тянулись веревки, завѣшанныя мокрымъ бѣльемъ, поднялся на крыльцо и опять постучалъ въ дверь, но опять не получивъ никакого отвѣта, отворилъ ее. Передъ нимъ былъ маленькій корридоръ, въ концѣ котораго наставленъ всякій хламъ, начиная со сломаннаго стула и кончая развалившейся кадкой и разбитымъ горшкомъ; налѣво, шага за два, была растворена дверь въ комнату. Онъ приблизился къ порогу. Единственная комната избушки была невелика и заставлена страшно. Въ углу сундукъ, у окна столъ и стулъ, едва живые. Въ переднемъ углу образа съ вербой, подъ ними на комодѣ три кучи выглаженнаго бѣлья, потомъ далѣе широкая и высокая постель съ глянцовитымъ, пестрымъ одѣяломъ. Направо несоразмѣрно огромная печь, удобная, чтобъ натопить цѣлыя казармы. Она, очевидно, была выстроена послѣ, уже самимъ Прохоромъ; около нея по стѣнѣ тянулись полки со всякой всячиной и разнокалиберной посудой. Между печью и дверью торчалъ еще стулъ, заваленный тряпьемъ. Сверхъ всего лежало то платье, въ которомъ онъ видѣлъ Феню.