Еврейка (Салиас) — ДО

1891.

http://az.lib.ru

I.

Я намѣренъ разсказать подробно, правдиво и безъ прикрасъ, какъ судьба хотѣла заставить меня похитить чужую жену, вдобавокъ — противъ моей воли, да еще вдобавокъ — изъ одной части свѣта въ другую. Случай этотъ изъ туристской жизни не особенно замѣчателенъ, но не лишенъ того, что называется — coleur locale, да кромѣ того отчасти и назидателенъ… хотя бы для юношества!..

Однажды, какъ говорится, въ одинъ прекрасный день, а вѣрнѣе — въ сумерки 12-го апрѣля 1864 года — я очутился на полудикомъ африканскомъ берегу, въ аллахоспасаемомъ градѣ Танхерѣ Марокской имперіи. Какъ попалъ я въ Танхеръ?!

Очень просто. Быть въ Гибралтарѣ и отказать себѣ въ затѣѣ побывать на томъ берегу, который такъ отчетливо и заманчиво рисуется въ ясную погоду за голубымъ проливомъ, отдѣляющимъ Европу отъ Африки — очень мудрено.

Побывать въ другой части свѣта лестно для туриста, искрестившаго Европу вдоль и поперекъ. Переѣзжай на пароходѣ это синее русло, кажущееся простой широкой рѣкой, и тогда, хоть отчасти, хоть немного, да побывалъ въ Африкѣ; и къ тому же на одномъ изъ самыхъ дикихъ ея береговъ, хотя и ближайшихъ къ Европѣ.

Итакъ однажды… мнѣ пришлось съ двумя соотечественниками сидѣть и ждать въ Гибралтарѣ трое сутокъ тотъ пароходъ, который бы доставилъ меня въ Малагу. Между тѣмъ на рейдѣ Гибралтара появился случайный гость, пароходикъ, носящій громкое названіе Lion, нескромно намекая собой на государственный бельгійскій гербъ.

Этотъ «Левъ», старый, крошечный, полинялый, съ двумя маленькими колесиками, заявилъ устами маленькаго и тоже старенькаго, и тоже какъ бы полинялаго капитана, что онъ зайдетъ въ Танхеръ, по пути въ Могадоръ, если будутъ пассажиры.

Это была первая побудительная причина поѣздки въ Танхеръ. Но гдѣ же тамъ, на африканскомъ берегу преклонить голову? возникъ вопросъ не послѣдней важности.

Въ гостиницѣ, гдѣ я стоялъ, обѣдала за общимъ столомъ англичанка, очень любезная, очень коричневая и очень словоохотливая. Оказалось, что она обитательница Танхера и содержитъ тамъ… гостиницу!.. Иначе говоря, домъ, въ которомъ она живетъ, заключаетъ въ себѣ отдѣльныя комнаты съ постелями и даже… о прогрессъ! называется по ея фамиліи Ashton’s hotel.

Въ Танхерѣ гостиница!.. И стало быть table d’hôte или вѣрнѣе сказать table d’hôtesse любезной, но коричневой Mistriss Ashton…

Вторая побудительная причина ѣхать.

Но какъ осмотрѣть Танхеръ и его окрестности? Пожалуй, съѣдятъ…

Въ Гибралтарѣ меня всюду водилъ, все показывалъ и много разсказывалъ гидъ, молодой еврей Майкель. И онъ вдругъ между прочимъ (вѣроятно, по совѣту англичанки) заявилъ мнѣ, что семь разъ былъ въ Танхерѣ съ иностранцами (и ихъ не съѣли) и слыхалъ всегда отъ нихъ, что Танхеръ очень и очень интересенъ!.. Итакъ даже гидъ есть для поѣздки въ Африку.

Это было третьей побудительной причиной.

Но какъ пріѣхать назадъ?!. Это былъ уже аргументъ сильный.

И вдругъ, какъ по щучьему велѣнью, капитанъ «Бельгійскаго Льва» объявилъ (вѣроятно тоже по наущенью мистриссъ Аштонъ), что онъ въ Могадоръ не пойдетъ. Завезетъ насъ въ Танхеръ, съѣздитъ въ Кадиксъ, затѣмъ вернется чрезъ три дня опять въ Гибралтаръ и отсюда поѣдетъ опять за нами и привезетъ насъ обратно.

Русскій, съ которымъ мы вмѣстѣ уже давно колесили по Испаніи, объявилъ, что неприлично, видя Африку на подачу руки, не побывать въ ней. Другой русскій, съ которымъ мы разстались въ Севильѣ и котораго снова нашли въ Гибралтарѣ — тоже прельщался мыслью побывать въ Танхерѣ.

Итакъ боги этого непремѣнно хотѣли.

12-го апрѣля (что въ тотъ годъ было въ Свѣтлое Христово Воскресенье) рано утромъ, мы поднялись, узнали, что вѣтеръ очень силенъ, что погода будетъ ужасная, но, скрѣпя сердце, все-таки двинулись съ мѣшками въ рукахъ по пустымъ, еще спавшимъ улицамъ Гибралтара.

Чрезъ часъ мы были на «Бельгійскомъ Львѣ» и увидѣли… Увы! Увидѣли уже слишкомъ поздно… что это былъ не левъ, а скорѣе старая, худая крыса. А вдали направо, за мысомъ, на которомъ испанскій городокъ Альхесирасъ, виднѣлся бушующій Гибралтарскій проливъ, извѣстный своей вѣтреностью, своимъ непостоянствомъ и вообще сквернымъ характеромъ, по милости котораго онъ пользуется между моряками самой дурной репутаціей.

Мистриссъ Аштонъ и Майкель были, конечно, съ нами въ числѣ пассажировъ и обѣщали намъ пять часовъ ѣзды.

Предполагалось часа полтора или два ѣхать вдоль береговъ Испаніи до городка Тарифы и знаменитаго Трафалгара, а затѣмъ часа три, чтобъ перерѣзать проливъ и быть на томъ берегу.

Это предполагалось… Но вѣдь извѣстно, что человѣкъ предполагаетъ, а Богъ располагаетъ, особенно на морѣ, а тѣмъ болѣе въ бурю.

Въ семь часовъ утра мы двинулись съ мѣста. Доѣхали до мыса, обогнули его и увидѣли, что предстоитъ намъ.

Когда открылся изъ-за мыса весь Гибралтарскій проливъ, у меня сердце дрогнуло. Все разстояніе отъ береговъ Африки, плававшихъ въ туманѣ, было сѣдое отъ волнъ, заворачиваемыхъ свистящимъ вѣтромъ.

Погода становилась ужаснѣе съ каждымъ часомъ. Черезъ четыре часа ѣзды (вмѣсто полутора) появилась Тарифа. Берегъ ея былъ весь бѣлый, полный пѣны отъ бьющихся объ него волнъ; самъ городокъ съ своими башнями, тоже весь бѣлый, какъ-то фантастически плавалъ въ серебристомъ туманѣ за брызгами этихъ волнъ, рѣзко и отчетливо рисуясь падъ лохматыми свинцовыми тучами. Среди гула непогоды и свиста вѣтра, Тарифа словно дрожала и колебалась въ глубинѣ грозно поднявшагося и бушующаго залива. Картина была именно какъ-то фантастична, но мнѣ было не до нея. Я отвернулся, готовясь къ пыткѣ; оглянувъ весь проливъ, я понялъ, что вскорѣ должно произойти со мной.

Кто дѣйствительно сильно страдалъ на морѣ, тотъ знаетъ эти невыразимыя муки, съ которыми иногда соединяется даже обморокъ или безсознательное состояніе съ тоскливымъ бредомъ.

Отъ Тарифы мы пустились уже прямо перерѣзывать проливъ, да еще вдобавокъ наискось. Вдали, въ туманѣ, хотя и виднѣлся мысъ, за которымъ Танхеръ, но капитанъ обѣщалъ еще пять часовъ ѣзды, а то и болѣе, семь и восемь… потому что мы шли противъ теченія и переплывали проливъ, держась лицомъ къ океану, такъ какъ вѣтеръ гналъ воду изъ океана въ море, и насъ могло отнести въ Сеуту. А вѣтеръ этотъ все усиливался… Менѣе чѣмъ черезъ часъ уже укачало всѣхъ. Проводникъ нашъ Майкель лежалъ среди палубы безъ чувствъ. Ко мнѣ перебросило понемногу съ палубы третьяго класса какого-то мавра. Я помню какъ во снѣ весь этотъ переѣздъ. Какіе-то обрывки мыслей и воспоминаній, обрывки наблюденій за пароходомъ, палубой, пассажирами, за сѣдыми холмами, которые покрывали насъ брызгами, перелетая черезъ борта; затѣмъ трескъ нашего «Льва», который, какъ утка, какъ щепка, нырялъ и прыгалъ и бился во всѣ стороны. Изрѣдка я глядѣлъ на вздымавшіяся волны и трусилъ, потому что капитанъ и экипажъ показывали черезчуръ много дѣятельности и заботливости — прескверный признакъ въ этихъ людяхъ!

Очевидно, что не было большой бури, была маленькая, но вѣдь и пароходъ тоже былъ крошка, а налѣво отъ насъ торчитъ извѣстная скала, о которую Гибралтарскій проливъ ежегодно разбиваетъ десятки судовъ.

II.

Въ мученіяхъ и смутныхъ соображеніяхъ прошло много времени… Прошелъ цѣлый длинный день…

Наконецъ, я вдругъ замѣтилъ, что качка уменьшилась, что берегъ Испаніи, къ которому я сидѣлъ лицомъ, совершенно исчезъ за туманомъ.

Изъ этого слѣдовало, что берегъ Африки за спиной и близко. Да, кажется, и въ самомъ дѣлѣ смеркаться стало.

— Посмотрите-ка! говоритъ кто-то: за вами мысъ съ маякомъ, за этимъ мысомъ сейчасъ появится Танжеръ.

Я не обернулся.

— А! Танжеръ! Танжеръ! радостно восклицаетъ вскорѣ нѣсколько голосовъ и глядятъ черезъ меня.

Я не оглянулся, не шевельнулся. Я ждалъ видѣть Африку и Танжеръ съ нетерпѣньемъ туриста, чуть не съ Севильи, но теперь мнѣ было не до него.

— Сколько ѣзды осталось? говорю я.

— Минутъ двадцать; полчаса самое большое.

Я снова пришелъ въ тупое состояніе ожиданія. По палубѣ заходили, потому что уже можно было ходить, не падая. Майкель всталъ съ пола и сѣлъ; мавра прогналъ лакей обратно въ III классъ, капитанъ пересталъ хлопотать, спросилъ шоколаду, да поскорѣе, чтобъ успѣть выпить. Наконецъ, раздались дикіе крики около парохода и стукъ веселъ. Пароходъ, окруженный лодками, сталъ… Я оглянулся.

Увидя Танжеръ, я вполнѣ убѣдился, что мы ѣхали не день, а вѣчность, что Европа не за проливомъ, а тамъ гдѣ-то, далеко осталась за нами, что мы, если не на новой планетѣ, то ужь, во всякомъ случаѣ, въ иной части свѣта, въ Африкѣ. Да, это была Африка; та, которую ожидалъ я, а не та, которая, въ сущности, за пять часовъ ѣзды отъ береговъ Испаніи. Гибралтаръ неширокъ, а какой страшный, громадный переходъ!

Я никогда не выѣзжалъ изъ Европы; это былъ первый разъ, первое впечатлѣніе иного, не европейскаго. Мнѣ показалось, что и земля тутъ другая, и небо иное. Еще въ Гибралтарѣ мнѣ казалось, что я, въ сущности, недалеко отъ Россіи, 8—10 дней ѣзды. Отсюда мнѣ казалось, что до Россіи въ годъ не доѣдешь.

Что-же особеннаго въ Танжерѣ? Физіономія его, разумѣется, маврская, и ту роль, какую, положимъ, негръ играетъ въ толпѣ европейцевъ, ту же роль играетъ Танжеръ (въ моемъ воображеніи) среди всѣхъ видѣнныхъ мною городовъ.

Во-первыхъ, городъ кажется крохотнымъ. Во-вторыхъ, это первый городъ, въ которомъ я не вижу ни одной колокольни съ крестомъ. Надъ нимъ возвышаются по праву и царятъ двѣ мечети; въ третьихъ, хотя городъ раскинулся по скату небольшой горы и хотя онъ близко, я не вижу ни одной улицы, ни одного окна и ни одной крыши. Представьте себѣ въ глубинѣ залива, среди темной зелени, кучу большихъ, разставленныхъ кое-какъ, бѣлыхъ ящиковъ. Бока — голая бѣлая поверхность, и сверху то же. Представить себѣ любой домъ на боку или кверху ногами — нелѣпо. Почему? Потому что есть окна и крыша, которыя станутъ въ ненормальное положеніе. Домъ Танхера перекатывайте и ставьте какъ угодно — онъ сохранитъ вполнѣ свою внѣшнюю физіономію, потому что это бѣлый каменный ящикъ съ одинаковыми боками. Онъ, какъ квадратная косточка домино, будетъ все стоять отлично и съ той же физіономіей.

Эти ящики ярко бѣлѣли, свѣже вымазанные; вокругъ городка тянулась черная крѣпостная стѣна, очень низкая и далеко не родня укрѣпленіямъ, оставшимся отъ мавровъ въ Испаніи.

Съ лодокъ, которыя окружили нашъ пароходъ, шелъ вой — предложенья садиться. Одинъ вопилъ по-испански, прибавляя Ser, другой по-англійски, прибавляя испанскія слова и слово мусью.

Мы, наконецъ, сѣли въ одну лодку и, сильно качаемые, добрались до берега, но остановились по мелководью сажени за двѣ. Съ берега бросилось человѣкъ 15 съ дикими криками. Каждый кричалъ, каждый теребилъ кого-либо изъ насъ и становился спиной къ лодкѣ, таща насъ съ нея на себя. Лодочники вступили съ ними въ бой, началось сраженіе и кулаками и веслами. Нѣкоторые ретировались. Мы сначала ничего не понимали. Лодочники, отбивъ приступъ, влѣзли въ воду и прежде, чѣмъ мы опомнились, каждый изъ насъ сидѣлъ верхомъ на маврѣ. Всѣми силами сдерживая равновѣсіе, съ ужасомъ глядя въ воду и на мелькающія въ ней ноги импровизованныхъ коней, каждый изъ насъ стремительно мчался на берегъ.

На берегу насъ окружила пестрая, грязная и крикливая толпа. Тутъ было слышно шесть или семь различныхъ языковъ. Если въ Европѣ удивляются легкости, съ какой русскіе говорятъ на разныхъ языкахъ, то эта честь скорѣе принадлежитъ жителямъ Марокко. Тутъ были мальчишки 10 и 11 лѣтъ, говорившіе по-испански и по-англійски, перемѣшивая разумѣется слова, но выговаривая отлично. А профессоровъ этихъ языковъ, я думаю, тамъ нѣтъ! Это самоучки! Двое говорили и по-французски, но плохо; одинъ по-нѣмецки, но едва-едва.

Всѣ фразы на всѣхъ языкахъ были однѣ: предложеніе услугъ. Насъ рвали на части. Мы сначала-было отвѣчали, но стали сами путаться въ языкахъ. Я даже, вспыливъ, выговорилъ вдругъ на чистѣйшемъ россійскомъ нарѣчіи: «Слушай, чертенокъ, оставь меня въ покоѣ!..»

Пославъ всѣхъ къ чорту, на всѣхъ языкахъ, одного au diable, другого al diablo, третьяго zum Teufel, и такъ далѣе, мы велѣли Майкелю вести насъ прямехонько къ англичанкѣ, кабачекъ-гостиница которой назывался Ashton’s-hotel.

Подошли къ воротамъ города. Таможня!

— Что-о-о-о? протянули мы всѣ.

— Помилуйте! Да позвольте узнать, какого рода промышленность и производство покровительствуется въ Марокко? Дрова, рогатый скотъ? Такъ въ нашихъ сакъ-вояжахъ нѣтъ ни осинъ, ни дубовъ, ни быковъ, ни козловъ; а бурнусовъ и ермолокъ еще менѣе.

Мавръ огромнаго роста, съ тюрбаномъ, котораго Майкель величалъ капитаномъ, потребовалъ открытія дорожныхъ мѣшковъ. Мы, съ полузлобой, съ полусмѣхомъ взялись за ключи, но едва открывался мѣшокъ, мавръ, не нагибаясь, просилъ движеньемъ руки — закрыть. Это было: исполненье формальности, иначе говоря, мавръ обезьянничалъ таможенныхъ чиновниковъ Гибралтара.

Вступили въ улицу, въ сажень шириною, прошли площадку и уже крохотнымъ, извивающимся корридорчикомъ, среди низенькихъ ящиковъ съ дырами, т. е. домовъ съ дверьми, то спускаясь, то подымаясь, дошли до одного дома съ европейской дверью и окошками. Англичанка была на порогѣ; и комнаты были уже приготовлены.

Комнаты порядочныя, для Танхера — отличныя, и главное — постели чистыя.

О, великая нація! чуть не со слезами восторга воскликнули мы. Всюду проникла, и повсюду хорошее съ собой принесла; даже въ Танхерѣ — Бирмингамъ или Ливерпуль учинила! Великая нація! Да здравствуетъ Англія, хотя бы за это…

— А вотъ обѣдъ-то… обѣдъ-то каковъ! сказалъ я.

— Ну, батюшка, возразилъ одинъ изъ моихъ спутникрвъ: вы не забывайтесь и помните, что вы не въ grand hôtel du Louvre въ Парижѣ, а въ Танхерѣ…

Черезъ часъ явился къ намъ красивый старикъ съ громадной чалмой, сѣдыми усами и бородкой, въ бѣломъ бурнусѣ, въ бѣлыхъ нитяныхъ перчаткахъ и съ босыми и голыми по колѣна ногами.

Онъ позвалъ насъ обѣдать, отлично изъясняясь по-англійски. Это былъ Аджъ-Ахметъ, майордомъ mistriss Ashton, дворецкій гостиницы. Я мало видалъ такихъ стариковъ. Толстенькій, пухленькій какъ булка, съ полными розовыми щечками, безъ одной морщинки на свѣжемъ лицѣ; бодрый, сильный, дѣятельный и умный, т. е. плутъ первой степени. Онъ улыбался, болталъ, служилъ и бѣгалъ какъ юноша, а ему, говорили, шелъ седьмой десятокъ лѣтъ.

Въ ожиданіи обѣда мы многое узнали отъ ожившаго Майкеля: что Левъ уже ушелъ, обѣщаясь зайти черезъ три дня, что въ Танхерѣ будетъ ярмарка и придутъ на нее люди, называемые кабилами, и что вообще марокинцы очень любятъ ѣсть ослятину.

Первое насъ обрадовало, второе привело въ восторгъ, а третье смутило по отношенію къ table d’hôte нашего кабачка; однако въ восемь часовъ вечера мы сѣли за столъ съ рѣшимостью ѣсть все…

Обѣдъ былъ… о! великая нація! былъ отличный. Середи обѣда появилось было блюдо двусмысленное и подозрительное. Ворохъ рису, пополамъ съ какимъ-то соромъ, и какіе-то кусочки чего-то! Можетъ оно-то и есть мѣстное любимое кушанье… ослиная задняя нога! Однако голодъ преодолѣлъ. Попробовали. — Диво!

За обѣдомъ появился одинъ образчикъ этой націи — цѣлая колокольня съ рыжими бакенбардами. Онъ молчалъ, какъ пристрѣленный. Потомъ мнѣ сказали, что это одинъ изъ секретарей при англійскомъ консулѣ и что онъ ходитъ обѣдать въ гостиницу.

Послѣ обѣда, чтобъ не терять драгоцѣнное время, мы собрались въ гости въ сосѣдній домъ, конечно подъ покровительствомъ сѣдовласаго Аджъ-Ахмета. Сначала мы послали Майкеля предупредить о нашествіи, а затѣмъ, черезъ десять минутъ мы уже входили въ одну изъ дыръ одного изъ ящиковъ. Первое, что поразило меня — чистота и опрятность, второе — устройство дома. Тутъ я понялъ, почему нѣтъ окошекъ ни у одного дома. Вотъ вамъ домъ Танхера. Возьмите большой ящикъ, снимите крышку и поставьте въ него другой ящикъ тоже безъ крышки, такой же вышины, но поуже. Разстояніе между ихъ стѣнками — будутъ комнаты, а средина второго ящика внутренній дворикъ, у котораго потолокъ — вѣчно голубое небо. Всѣ окна комнатъ вькодятъ въ этотъ дворикъ. Потолокъ комнатъ или крыша есть терасса, идущая по дому вокругъ дворика; на ней всегда цвѣты въ горшкахъ и бѣлье на веревочкахъ.

Всѣ стѣны и полъ и потолокъ обмазаны глиной и выкрашены бѣлой краской. Ни пылинки, ни соринки. Комнатъ крошечныхъ четыре, если домъ одноэтажный, иногда пять, шесть. Пріемная, кладовая, гдѣ вещи и деньги, спальня, гдѣ (какъ въ каютѣ) по стѣнамъ большія полки; такъ-что внизу спитъ, положимъ, бабушка или дѣдушка, надъ ними сынъ, а тамъ подъ потолкомъ тѣ, у которыхъ много и силы и охоты лазать, то-есть дѣти.

Наконецъ есть конечно и кухня. Обѣдаютъ въ пріемной или во дворикѣ. У каждой комнаты одна дверь, выходящая во дворикъ. Домъ, въ который вошли мы, принадлежалъ еврею и богачу. Поэтому въ пріемной были кресла и стулья и виднѣлась одна (для него) человѣческая кровать, для остальныхъ полки. Мы застали хозяевъ съ гостями: они сидѣли на лавкахъ вдоль стѣнъ.

Хозяевъ, старика и старуху, мы застали разодѣтыми по праздничному. Мы, конечно, заняли стулья и кресла и усѣлись кружкомъ; насъ заставили съѣсть много изюма и лепешекъ, очень вкусныхъ. Затѣмъ хозяинъ похвасталъ рѣдкостью: въ комнатѣ было окно, выходившее на главную улицу. Потомъ онъ велѣлъ позвать дочерей и родню. Пришли человѣкъ шесть; старшая дочь была приряжена, потому что замужняя, но нехороша собой; вторую оторвали отъ работы. Она была въ простомъ ситцевомъ платьѣ, зато очень недурна и мила. Незастегнутый воротъ платья еще болѣе украшалъ ея граціозное личико. Оказалось, что она говоритъ по-испански.

Аджъ-Ахметъ тыкалъ пальцемъ на всякаго и говорилъ:

— Это отецъ, это мать, это тетка, это старшая дочь. Хороша? А что младшая? хороша?

Всѣ усѣлись кружкомъ уже болѣе обширнымъ и начали дружно и усердно молчать… Выходило глупо.

Спутники мои заговорили между собой, дѣлая свои замѣчанія. Предвидя, что при общемъ разговорѣ я попаду въ переводчики вопросовъ и отвѣтовъ, обоюдно неинтересныхъ, я заговорилъ съ младшей дочерью, но такъ-какъ въ эти минуты меня подобострастно слушала, а ее прерывала вопросами вся семья, то интересенъ нашъ разговоръ быть не могъ. Сама дѣвушка конфузилась, мямлила и все придерживала незастегнутый и упрямо незастегивавшійся воротъ платья.

Изъ этого визита я вынесъ столько же мало интереснаго, сколько и изъ любого дома любого города Европы. Мы, наконецъ, встали и вышли. Младшая дочь проводила насъ до порога дома, и мнѣ показалось даже, что здѣсь, безъ родителей, она стала смѣлѣе. Во всякомъ случаѣ, она просто отвѣчала мнѣ, и послѣдній отвѣтъ былъ даже очень милъ.

— Вѣрно мало въ Танхерѣ такихъ красавицъ, какъ вы? сказалъ я.

— Достаточно, чтобъ черезъ пять минутъ вы обо мнѣ забыли! отвѣчала она крайне кокетливо и лукаво, и уже не заботясь о воротѣ, который, разъѣхавшись, раскрылъ ея красивую шею.

Я пріобрѣлъ по крайней мѣрѣ repartie танхерской кокетки.

III.

На утро мы собрались осматривать окрестности Танхера и рано пустились въ путь.

Кое-какъ пробирались мы на лошадяхъ по корридорчикамъ городка, невольно заставляя иногда прохожихъ мавровъ и евреевъ входить въ дома, т. е. влѣзать въ двери ящиковъ, чтобы разъѣхаться съ нами.

Всѣ улицы Танхера ужасно узки; нѣтъ ни одной, кромѣ главной, въ сажень ширины; и всюду тотъ же видъ: стѣны голыя, бѣлыя, аршина въ три-четыре вышины; ни одного окна, и только одна узкая и низкая дыра — дверь. Однообразіе таково, что рѣшительно нельзя замѣтить или отличить ни одной улицы, и можно пройти двадцать разъ по той же самой, въ увѣренности, что идешь по разнымъ улицамъ. Изрѣдка попадались двери болѣе широкихъ размѣровъ, иногда и окошко, но только въ домахъ богатыхъ евреевъ, которыхъ тутъ вообще не менѣе мавровъ. Въ городѣ все, очевидно, готовилось къ какому-то празднику, поэтому во всѣ дыры домовъ видны были старухи или дѣвчонки, моющія полы, или окрашивающія бѣлой краской стѣны и полы; красной, иногда желтой краской, — пороги и карнизы. Проѣхавъ около ста шаговъ, мы выѣхали на главную улицу; она вдвое шире остальныхъ и на ней есть нѣсколько деревянныхъ балагановъ съ навѣсами; на возвышеніяхъ, гдѣ разложенъ всякій скарбъ, всякая продаваемая дребедень, сидятъ, по-турецки поджавъ ноги, и сами продавцы. Общевосточный обычай… Мы вскорѣ же повернули въ ворота и выѣхали за городскую стѣну. Предъ нами открылось широкое, мокрое, глинистое пространство, въ которомъ совершенно увязали наши лошади, съ трудомъ вытаскивая и переставляя ноги. Упади тутъ внизъ съ лошади, такъ кажется воткнешься головой, и станешь перпендикулярно какъ палка. Налѣво, среди такой же грязи и тины, были натыканы шесты; на нихъ висѣли распяленные быки и овцы, съ которыхъ сдирали кожу нѣсколько мавровъ, крича и злобно ругаясь между собой. Это было тоже приготовленіе къ празднику.

Мы поднялись на холмъ. Раскрылись широкія, необозримыя пространства, совершенно голыя: ни деревьевъ, ни жилищъ, ни даже камней; кое-гдѣ невысокій кустарникъ, издали сливающійся съ землей и травой. Всеобщая глушь и дичь. Повсюду отлогіе полухолмы, полугоры, казавшіеся то очень небольшими, то огромными, потому что, за неимѣніемъ чего-либо для сравненія, взоръ, скользя по этому пространству, терялся и не могъ уловить дѣйствительныхъ размѣровъ. Это была или волнистая равнина, или отроги большихъ горъ, которыя начинаются около Тетуана. Однимъ словомъ, видъ былъ не только унылый, или скучный, а одичалый. Это природа, такова, какова она существуетъ безъ присутствія человѣка и безъ его посильной помощи. Подобной дичи я еще нигдѣ не видалъ. Чрезъ часъ ѣзды шагомъ, влѣво на холму появилась бѣлая мечеть или часовня; очень ли она велика или маленькая — я рѣшительно уловить не могъ. Глядишь на нее одну — кажется, велика; оглянешься кругомъ на окрестъ-протянувшуюся глушь, — и мечеть, да и мы сами — крошечные.

Когда въ полдень немного стемнѣло, надвинулись густыя массы сѣрыхъ облаковъ и заклубились надъ нами, то эта картина, гдѣ были три отдѣльные предмета: земля, небо и кучка верховыхъ — стала даже черезчуръ сурова, почти грозна. Дѣйствительно, это была Африка, и мы правы, когда соединяемъ съ этимъ именемъ понятіе чего-то, чуждаго намъ.

Я забылъ сказать, что помимо ѣхавшихъ съ нами Майкеля и Аджъ-Ахмета, съ самаго Танхера за нами бѣжали двое мальчишекъ лѣтъ 12-ти, сыновья владѣльцевъ нашихъ одровъ-лошадей. Мальчишки были уморительные. Одинъ Кадуръ гладко обритый, съ огромными ушами и съ головой въ родѣ груши. Казалось, что на его голыхъ, загорѣлыхъ плечахъ придѣлана не голова, а русскій самоваръ съ большими ручками. Лицо у него было преплутовское; онъ обѣщалъ быть современемъ другимъ Аджъ-Ахметомъ. Мы хохотали надъ нимъ до упаду, но Кадуръ былъ отъ того въ восторгѣ и нарочно выкидывалъ разныя штуки… надѣясь, вѣроятно, на лишній грошъ, который перепадетъ ему при расплатѣ. Другой, постарше на видъ, по имени, былъ угрюмо молчаливъ и полонъ чувства собственнаго достоинства.

Тѣла обоихъ были полуприкрыты сѣрыми грязными бурнусами. Обязанность Таиба и Кадура состояла въ томъ, чтобъ бѣжать за лошадьми, увязая въ тинѣ, и погонять ихъ палками, безъ чего мы, конечно, не выѣхали бы изъ Танхера.

Подгоняли они такимъ образомъ, что я не знаю, какъ мы не перепадали съ лошадей.

Каждый разъ, какъ появлялась гладкая тропа, они, не предупреждая насъ, кидались сзади на лошадей и, барабаня по нимъ, взвизгивали:

— Ер—р — ра! Ер—р — ра!!

Лошади, какъ и всѣ клячи, спотыкались, какъ-то бочкомъ пускались въ галопъ и подпрыгивали такъ, пока Кадуръ и Таибъ продолжали бѣжать сзади и барабанить по нимъ, привизгивая. Затѣмъ барабанщики отставали, лошади шли тряской рысцой, потомъ шагомъ; мы начинали снова мирно разговаривать, но вдругъ… словно непріятель изъ-за траншеи, наскакивали сзади Кадуръ и Таибъ съ палками, и снова одры наши, лягаясь и спотыкаясь, съ мѣста пускались въ галопъ. Я два раза очутился на шеѣ моей лошади и не знаю, какъ не слетѣлъ долой.

При крикѣ: Ер—р — ра! всегда раздавались и наши крики:

— Будетъ! Довольно! Тише! вопили мы, трясясь на этихъ мчащихся одрахъ.

Наконецъ, поднялись мы на довольно высокую гору. Вправо открылось море. Мы были на мысѣ Спартель, который заканчиваетъ собой Гибралтарскій проливъ и уже выдается въ Атлантическій океанъ. Прямо передъ нами раскрывался безконечный зеленоватый просторъ океана. Вѣтеръ вчерашній, столько измучившій насъ, еще не утихъ вполнѣ, и поэтому огромные валы шли изъ океана разбиваться о берегъ. Мы были на горѣ; но ясно долеталъ до нашихъ ушей глухой рокотъ, раздававшійся у берега. Вправо вдали виднѣлся едва-едва розовый клочокъ европейскаго берега.

Подъ нами протянулось безконечной лентой пространство желтаго песка, окаймляющаго море. Этотъ берегъ, изъ мельчайшаго сыпучаго песка, уходилъ, кажется, на сто, а можетъ быть, на тысячу верстъ. Быть-можетъ, вплоть до Могадора тянется онъ, кто знаетъ? Тутъ никто не бывалъ, потому что сухимъ путемъ ѣхать до Могадора еще туристовъ не нашлось.

Спустившись, обогнувъ гору, мы повернули и, перевалившись въ бродъ черезъ потокъ, стали спускаться ближе къ берегу.

Скоро показалась деревушка. Нѣсколько каменныхъ хижинъ съ крышами изъ пожелтѣвшаго хвороста.

Ихъ было maximum 8 или 9. Стѣны на полтора аршина вышины были сдѣланы изъ незатѣйливо наваленнаго кое-какъ камня, ничѣмъ не обмазаннаго; сквозь дыры виднѣлась темная и грязная внутренность, — гдѣ ночуютъ и люди и скотъ. Такіе шалаши строятъ у насъ рабочіе по дорогамъ, чтобъ не ходить каждый разъ ночевать въ село.

Оказалось, что всѣ деревушки Марокко таковы. Здѣсь, оглядываясь кругомъ, я все болѣе убѣждался, что Гибралтарскій проливъ, какъ ни малъ сравнительно, а своего рода — Рубиконъ, политическій и нравственный…

Египетъ и Алжиръ гораздо болѣе удалены отъ Европы, чѣмъ Фецъ и Марокко, а между тѣмъ Каиръ, Александрія, Тунисъ и Оранъ — во всемъ европейскіе пункты. Танхеръ же за пять, много за семь часовъ ѣзды отъ Европы, совершенно то, что съ дѣтства представляется воображенію при словѣ: Африка.

Вонъ на той сѣренькой полоскѣ, думалось мнѣ, плавающей въ розовомъ туманѣ, т. е. на берегу Испаніи — происходятъ теперь выборы въ кортесы, въ Гибралтарѣ устраиваются митинги и говорятся спичи, читаются передовыя статьи Timesа, а здѣсь, на подачу руки, въ виду Европы (не въ переносномъ, а въ дѣйствительномъ смыслѣ этого слова) полная, всесторонняя глушь, какое-то дѣвственное варварство.

Просвѣщенная и просвѣщающая Европа заботится объ изслѣдованіи источниковъ Нила, о прекращеніи торговли невольниками въ центральной Африкѣ, о пропагандѣ началъ добытыхъ наукой, хотя бы даже между эскимосами, о проповѣди святого евангелія въ средѣ каннибальскихъ племенъ дальнихъ окраинъ Австраліи и той же Африки… А здѣсь, въ виду этой Европы, живутъ не люди, а дикіе звѣри… И Европѣ до нихъ дѣла нѣтъ. О Марокко, вообще, какъ-то рѣдко и слышишь.

Въ деревушкѣ не было ни души. Однѣ собаки съ ревомъ окружили насъ. Добиться, почему нѣтъ никого, я не могъ.

Эти бѣдныя лачуги стушевывались, пропадали среди необозримаго пустого берега, въ виду широко развернувшагося океана. Куполъ неба, желтоватая, мертвая окрестность и живой, громадный просторъ океана — окружили восемь-девять лачугъ, гдѣ, быть-можетъ, уже прошли десятки поколѣній людей! Но какіе же это люди?..

IV.

Мы двинулись далѣе, уже приближаясь домой, т. е. къ Танхеру.

Путь нашъ лежалъ вдоль берега, по сыпучему песку; вдали виднѣлась какая-то развалина — это былъ мостъ, оставшійся отъ римлянъ, въ которомъ нѣтъ, разумѣется, ничего замѣчательнаго, развѣ только двѣ вещи. Во-первыхъ, что осталось, уцѣлѣло, пересилило время, побѣдило десятки вѣковъ и еще крѣпко держится: именно то самое, что въ теперешнихъ постройкахъ валится первое — арка! Да, крайніе концы моста разрушились, и осталась среди потока только одна главная, самая широкая арка, имѣвшая право упасть первая. Это замѣчательная вещь, что въ постройкахъ римлянъ арка переживаетъ всѣ остальныя части. То же встрѣчается въ Италіи. То же я видѣлъ въ остаткахъ цирка римскаго — въ Толедо. Тамъ уже ничего не осталось; стѣнъ нѣтъ, только кое-гдѣ возвышается надъ землей кучка камней, и трудно даже прослѣдить линію, очеркъ и размѣры прежняго цирка… но среди всего стоитъ сильная, высокая и могуче сколоченная арка. Она, казалось бы, самая хрупкая часть постройки, побѣдила и вѣка и ломъ поселянина, который въ продолженіе столѣтій приходилъ сюда за матеріалами для своей хижины.

Второе интересно то, что, судя по длинѣ и размѣрамъ моста, тутъ, очевидно, когда-то протекала широкая рѣка; теперь же бѣжитъ смирненькій горный ручей.

Не доѣзжая до этого моста, мы повернули направо и, подымаясь по сыпучему бѣлому песку, среди нелѣпыхъ и уродливыхъ кактусовъ, стали отдаляться отъ берега. Скоро, на зеленомъ холму, среди нѣсколькихъ кустиковъ и маленькихъ деревьевъ, показались хижины, огороженныя плетнями. Такіе же низенькіе шалаши изъ наваленнаго камня, съ крышей изъ хвороста и соломы. Это была деревушка по имени Шарфъ, гдѣ и ожидалъ меня сюрпризъ.

Мы остановились у перваго домика. За плетнемъ, передъ входомъ въ шалашъ, была гладкая, выбитая площадка, въ родѣ тѣхъ, какія существуютъ у насъ для молотьбы хлѣба. На этой площадкѣ были растянуты свѣжія, только-что снятыя двѣ козьи шкуры и одна телячья, на которой валялся голый ребенокъ. Недалеко между деревьями были распялены тѣла несчастныхъ жертвъ, погибшихъ, по словамъ Аджъ-Ахмета, ради приготовляемаго празднества — свадьбы. Откуда-то, изъ-за кустовъ, валилъ черный дымъ и клубами вился чрезъ хижину и площадку… Налѣво бѣлѣлась просто палатка; грязное полотно, протянутое на шестахъ. За полотномъ слышались разговоры, смѣхъ; чрезъ секунду вышла женщина и, увидя насъ, быстро запахнула лицо въ толстый бурнусъ свой. Пока мы слѣзали съ лошадей, Аджъ-Ахметъ ушелъ искать своего пріятеля мавра, къ которому онъ насъ убѣдилъ заѣхать.

Я прямо отправился къ палаткѣ, но кто-то схватилъ меня за руку.

— Туда нельзя, сеньоръ, говорилъ поспѣшно Таибъ, обыкновенно молчаливый: — тамъ женщины. Нельзя!

Я было продолжалъ стремиться, изъ любопытства; но появился Аджъ-Ахметъ и объявилъ, что итти въ палатку, гдѣ женщины, мнѣ ни подъ какимъ видомъ нельзя! Съ нимъ же появился мавръ, желтый и худой, съ рѣденькой черной бородкой клиномъ и узенькими щелками вмѣсто глазъ. На немъ всей одежды былъ одинъ бурнусъ, нараспашку на груди, и чалма. Махая руками и кивая головой, онъ пригласилъ насъ войти въ хижину.

Двѣ женщины въ бѣлыхъ бурнусахъ, въ опущенныхъ капюшонахъ, тщательно закрывая низъ лица полами бурнуса, вышли оттуда и сѣли около двери на заваленкѣ. Мы, нагибаясь, пролѣзли въ дыру этого шалаша, т. е. въ дверь.

Единственная комната не была однако похожа на внутренность шалашей деревни, которую мы видѣли. Полъ, потолокъ и стѣны были удивительно бѣлы и чисты, какъ въ домахъ Танхера. Вдоль стѣнъ лежали низенькія подушки… Направо нѣчто въ родѣ алькова и постель, да! настоящая постель. Не знаю, къ свадьбѣ ли будущей все было устроено и вычищено, или вообще постель и чистота были здѣсь не случайные гости.

Когда мы усѣлись на полъ, на подушки, вотще стараясь подобрать подъ себя ноги и усѣсться спокойнѣе и ловчѣе, въ комнатѣ появилась третья женщина и усѣлась у самыхъ дверей около двухъ женщинъ.

Она была очень недурна собой, лѣтъ 22-хъ, и, главное, не въ уродливомъ толстомъ бурнусѣ, а въ какомъ-то странномъ костюмѣ, совершенно балетномъ. Красная феска съ зеленой кистью, надѣтая на бекрень, на черныхъ вьющихся волосахъ; коричневый бархатный корсетъ съ шитьемъ довольно стройно охватывалъ ея талію; коротенькая цвѣтная юбка съ прошивками; чулки и красные башмаки на очень небольшихъ ногахъ. Затѣмъ серьги, бусы, кольца, ожерелья изъ монетъ и разныя прикрасы… Наконецъ, увы! подкрашенныя слегка брови и вѣки, отчего черные глаза ея блестѣли ярче, но придавали правильнымъ и красивымъ чертамъ какое-то странное выраженіе. Во всякомъ случаѣ она была такъ мила и дико (африкански) граціозна, что нельзя было не замѣтить ея тотчасъ же. Въ надвинутой на бекрень фескѣ было даже какое-то европейское кокетство. Она оглянулась на насъ нѣсколько разъ, хотя не бойко, но и не очень дико или боязливо. Она не была во всякомъ случаѣ до такой степени африканка, какъ ея сосѣдки въ бѣлыхъ бурнусахъ…

Между тѣмъ ушедшій хозяинъ появился снова и поставилъ на полъ подносъ, умостивъ его среди нашихъ ногъ, которыя мы рѣшительно не знали куда дѣвать.

Мавръ посмѣялся надъ нами, усѣлся около насъ на полу, и его ноги исчезли, какъ будто у него и не бывало ихъ. Мы же продолжали таскать, перетаскивать и возиться со своими, жалуясь то на боль въ спинѣ, то на судороги въ колѣнахъ…

На подносѣ были чашки кофе и лепешки. Все довольно сально… Аджъ-Ахметъ разсказывалъ по-англійски, что чрезъ два, три дня будетъ здѣсь свадьба, и жаль, что мы уѣзжаемъ, ибо празднество будетъ замѣчательное. Женящійся, человѣкъ богатый… Даже отрядъ кабиловъ придетъ джигитовать изъ Тетуана. Будетъ диво!

Я переспросилъ что-то у Аджъ-Ахмета по-испански. Женщина въ фескѣ обернулась и, смѣривъ меня немного боязливо глазами, отвернулась снова…

— Вы понимаете по-испански? обратился я къ ней, чрезъ всю горницу.

— Да… Я говорю.

— Вы не мавританка?

— Еврейка, милостію Божіей! Ebrea, por la gracia de Dios!

— Какъ же вы сюда попали… въ эту деревню?

— Я замужемъ за мавромъ! какъ-то странно, и тише произнесла она, косясь на мавра.

Я помолчалъ, поглядѣлъ на нее. Она глядѣла невесело.

— Вамъ должно быть скучно здѣсь?

Она покосилась на Аджъ-Ахмета. Этотъ разговаривалъ съ моими спутниками, но я тотчасъ замѣтилъ, что уши его участвуютъ въ нашемъ разговорѣ.

Женщина эта, мило одѣтая, хорошенькая, да еще говорящая свободно по-испански, заинтересовала меня. Вѣдь мы были на дикомъ берегу Африки, за часъ ѣзды отъ Танхера. Я не допилъ своего кислаго кофе, вышелъ и сѣлъ около нея.

— Какимъ образомъ вы здѣсь? Говорите по-испански? Вы должны скучать страшно? Закидалъ я ее вопросами, видя теперь ясно, что лицо ея далеко невесело, а глаза далеко неглупы.