Потомок Барбаруссы

ПОТОМОК БАРБАРУССЫ

Исторический рассказ

ПРЕДИСЛОВИЕ

(Написанное для Белого Зала)

Добрые мои слушательницы и слушатели.

В часы отдыха от ученой работы, я люблю доставлять себе развлечение. Пишу популярные статьи об истинах, уже достаточно разъясненных великими мыслителями, у которых научился я понимать, что разности рас, национальностей и сословий, — факты незначительные по сравнению с колоссальною силою общего человеческого элемента, действующего совершенно одинаково в материальной и идеальной жизни каждого человека; научился поэтому равно желать добра и в сущности, совершенно одинакового добра — всем людям всех племен и всех общественных положений; научился знать, что человечеству предстоит будущее прекрасное; что уж и теперь очень многое из этого прекрасного удободостижимо для передовых наций Америки и Европы и очень скоро войдет в их жизнь; а от них будет очень быстро переходить и в быт других народов. Это главное развлечение моего отдыха. Но не единственное, относящееся к такому же способу проводить время. О том, какие иные занятия подобного характера дают разнообразие моему отдыху, скажу после; а теперь надобно объяснить вам, каким же образом я могу и должен назвать отдыхом занятия, которые кажутся работою многим из вас. Вот как это.

Все мы здесь — привилегированные. В том числе и я сам. Но существуем на свете не одни мы с подобными нам привилегированными. Существуют на свете также простолюдины. Когда мы, с привычными понятиями нашего привилегированного образа жизни, смотрим на то, как идет день у простолюдинов, нам кажутся довольно тяжелыми трудами те занятия, на которые употребляют они только время своего отдыха. Мастеровой, окончив работу по своему ремеслу, копается в огороде; его жена, прачка, кончив стирку белья, моет и убирает комнату, шьет. Мужик, возвратившись с пашни, чинит плуг, телегу, хомут; мужичка, возвратившись со жнитва, чинит одежду мужу, себе, семье. — «Работаете?» — «Отдыхаем от работы», — отвечают они.

Я слышу, некоторые из вас удивляются моему трудолюбию. Это естественная привилегированным забывчивость о простолюдинах. Я не более трудолюбив, нежели триста пятьдесят миллионов из четырехсот, составляющих население земель нашей Европейско-Американской цивилизации. То, что я называю своею работою, — дело не тяжеле занятий их отдыха. Что ж занятия моего отдыха? Это уж даже не просто отдых; это дела приятности, прихоти; это развлечение.

В развлечениях нравится разнообразие. Закон тут один, — «так вздумалось»; — прихоть. У каждого и у каждой есть какой-нибудь любимый способ развлечения. Например, прогулка; или, у других, музыка; или у третьих чтение. Не вечно развлекаться только одним этим любимым. Кому особенно нравится музыка, те однакож и читают, и прогуливаются.

Так и у меня. Любимое мое развлечение в часы отдыха за письменным столом — писать популярные статьи для распространения в публике знакомства с идеями великих мыслителей, научивших меня правильно понимать вещи. Но вздумается — я пишу что-нибудь другое: исторические статьи, повести, записываю любопытное из того, что рассказывают мне другие.

Все эти маленькие работы моего отдыха предназначаются для печати. Но не каждая, как раз начата, продолжается без перерыва до такой законченности, чтобы годиться для печати. Это занятия по прихоти — «как вздумается». — Как вздумается, отлагаю одно, берусь за другое, за третье. И много у меня таких письменных забав, начатых и не конченных. Когда возвращусь к той или другой из них, чтобы докончить? — Это, как случится. Иная лежит так месяцы; иная годы.

Одна из таких — начатых и отложенных в сторону — забав моего отдыха — «Рассказы, относящиеся до истории южной Италии и Сицилии с конца прошлого века». — В числе немногих законченных эпизодов этого сборника, есть маленький биографический эскиз, который хочу прочесть вам теперь. Составился он у меня вот каким образом.

Один из моих друзей пересказывал мне рассказы синьоры Габриэллы Россель, вдовствующей княгини Кастель-Бельпассо, — так скажу я, когда буду печатать; для вас, по первым же строкам рассказов этого моего друга будет ясно, что это моя жена. Я стенографировал. Написал вступительные заметки, прибавил кое-где объяснения, какие нужны, чтобы все было всем понятно в стенографированных рассказах.

Сам по себе этот маленький эскиз не представляет ничего такого важного, чтобы стоило напечатать его особою статьею или брошюрою. Он будет заслуживать напечатания лишь тогда, когда наберется у меня целая большая масса подобных материалов для нескольких полновесных томов сборника.

Но для вас, эскиз будет достаточно интересен, потому что представляет биографические сведения о старших родных нашей доброй хозяйки. Прошу вас помнить, что маленькая статья, которую хочу прочесть вам, предназначена для печати. Этим объясняется, что первые десять, пятнадцать строк составлены из подробностей, лишних для вас, живущих в Кастель-Бельпассо. Лишнего не так много, вы согласитесь, чтобы стоило лишать статью начала или делать неприятные слуху запинки, ломая конструкцию речи, для сокращения того, что и без выпусков не займет в чтении больше одной минуты. — Итак, читаю: «Потомок Барбаруссы».

ГЛАВА ПЕРВАЯ РЕЗИДЕНЦИЯ И ФАМИЛИЯ князя Эццелино Кастель-Бельпассо

На южном берегу Гуаралонги, на окраине Катанской равнины, над тесниною, по которой Дорога Восточного Края переходит волнистую гряду возвышений, сопровождающих правую сторону реки, — на холме, господствующем надо всей той окрестностью, сияет белизною среди густой зелени сада колоссальный дворец, резиденция благороднейшей, светлейшей княжеской фамилии Кастель-Бельпассо, происходящей от Манфреда, короля Апулийского (то есть, Неаполитанского) и Сицилийского, который, как теперь известно, был не побочным, а законным сыном Фридриха И, императора Гоэнштауфена, от законной супруги его Бианки, дочери Бонифация, графа Ланцианского.

Так начинает свою «Историю Кастель-Бельпассо» Таддео Прочида, писатель малоизвестный и не написавший ничего важного, но довольно ученый и очень даровитый, — библиотекарь, хранитель фамильного архива, смотритель музеев резиденции, историю которой напечатал в 1772 году. Он был потомок знаменитого Прочиды, так усердно хлопотавшего о мщении убийце Манфреда и Конрадина, — потомок другого, так же как он, мало известного и очень даровитого Прочиды, поэта, жившего в начале XV столетия, стихи которого Таддео приводит с гордым замечанием: «Поэт, мой предок, подобно всем своим предкам и потомкам, служил потомкам Гоэнштауфенов без измены в несчастии, без лести в счастии, как стараюсь служить и я». — Мы увидим, что «История Кастель-Бельпассо», которою пользуюсь я на этих страницах, посвящена господину и другу автора, тогдашнему князю Кастель-Бельпассо, Альфонсо, отцу князя Эццелино.

Я буду только сокращать брошюру Прочиды, постоянно сохраняя подлинные слова честного, умного и даровитого ученого.

Благороднейшая, светлейшая княжеская фамилия носит название от имени своей резиденции. Резиденция получила вторую, существенную половину своего имени от красоты местоположения, а придаточную первую имела до перестройки от своего собственного характера; после перестройки, сохранила по преданию.

В средние века, на этом холме хмурился насупленными парапетами казематных стен и неуклюжих башен-тюрем темноцветный феодальный замок, дикий, из дикого, едва отесанного, шероховатого камня; мрачный, без окон, точно слепой только разинувший пасти амбразур, — грозное чудовище, жадное и грозное, «Когда смотришь на этот мрачный замок из долины с юга или с севера, с равнины», приводит историк слова своего предка, поэта, «думаешь: это не сооружение рук человеческих, это создание гневных небес, увековеченное силою царя воздушного, диавола; это туча грозы, ниспавшая и приросшая к бесплодной скалистой вершине холма на вечный страх и частое разорение всему, что внизу, что растет и что живо». — Это говорится поэтом в начале XV века. Но замок просуществовал до той поры уж более четырех столетий. — Каков был он сначала? — спрашивает историк после цитаты, приведенной, из поэта. Разумеется, чудовищный урод был и удобен и хорош на волчий взгляд своих звероподобных основателей, норманских разбойников. Но приятен ли глазам других тогдашних людей, кроме этих звероподобных чужеземцев, поселившихся в нем грабить наш остров? Нравился ли этот их вертеп кому из истинного, коренного сицильянского населения? — В нашей воле воображать: сицильянцы восхищались вместе с норманнами, грабившими их. Это мы можем думать, если нам так угодно; потому что не дошло до нас никаких известий о том.

Но начиная с эпохи, когда царствовал над Сицилией Фридрих II, император, отец Манфреда, человек очень просвещенный, мы уж имеем о наружности Кастель-Бельпассо свидетельства людей, смотревших на феодальную резиденцию не разбойничьими, обыкновенными человеческими глазами: отзывы расчетливых экономов, писавших инвентари, с отметками, что в каком состоянии находится, каких требует поправок; отзывы чуждых денежным расчетам вдохновенных певцов. При этом досадном для идеализаторов старины старого варварства изобилии фактов мало разгула воображению; приятности еще меньше. И поэты и экономы одинаково негодуют на феодальное чудовище, каждый со своей точки зрения. Экономы в отчаянии, что много денег ушло на починку и еще больше надобно употребить, и все-таки не поправишь так, чтобы вышло сколько-нибудь сносно для взгляда. Поэт (предок историка) обращается к владельцу замка с такими воззваниями: «Благороднейший светлейший князь! благосклонно услышьте звуки восторга, льющиеся из сердца скромного певца прекрасной наружности вашей резиденции. Вид ее приводит в самое поэтическое настроение душу мою, потому что напоминает величественное явление природы, тучу грозы. Сходство вашего замка с тучею грозы, действительно, совершеннейшее. Как она, весь он рыжевато-грязно-серый, с черными прожилками трещин, с грязновато-багровыми прожилками, следами ручьев крови, струившейся по этим стенам обильными потоками. Это всегда была тюрьма, в которой мучились добродетельные, — в которой хорошо было только злодеям свирепствовать- над несчастными подданными, в которой страдали, изнывали все добрые люди вашей фамилии, благороднейший светлейший князь. Прососались эти стены кровью и разъедены ею; расшатались они от тяжких стонов стольких поколений. Советую вам, могущественный синьор, покинуть этот вертеп разбойников, потому что с часу на час, того и жди: он развалится и раздавит вас».

Сделавши эту выписку, историк замечает: «мой предок только выражал в ярком поэтическом преувеличении то самое чувство, которое имел сам владелец замка. Совет поэта был голосом друга, грудь которого служит резонансом, с удвоенною силою повторяющим звуки тихой жалобы господина, потрясающей преданного нельстивого слугу».

Эти слова историка — не пустая фраза. Они совершенно подтверждаются документами, приводимыми у него. Тогдашний князь был человек очень добрый и с хорошим вкусом. Кровавые воспоминания, отпечатавшиеся багровыми струями на стенах его резиденции, были возмутительны ему. Уродливость вертепа производила отвратительное впечатление на его тонкое чувство изящного. Он искренно гнушался своею чудовищною резиденциею. И не он первый. Почти все его прежние владетели.

Потомки Фридриха II императора, поэта и любителя учености, человека очень грациозных манер, потомки Манфреда, не уступавшие отцу ни даровитостью, ни образованностью, ни изяществом вкуса, — князья Кастель-Бельпассо были людьми цивилизованными, любившими комфорт, разборчивыми в делах изящества. Облупившиеся стены со щелями, грязь, мрак и духота нравились им ровно столько же, сколько и людям изящного воспитания в наше время. — С первого из благороднейших светлейших князей почти все желали бы перестроить свою уродливую резиденцию. Но очень долго тянулись такие смутные времена, что неизбежно было оставаться жить за этими казематными стенами и невозможно было не то, что перестроить их, даже хоть придать им ту степень благовидности, какую могли бы получить они без совершенной перестройки с самого фундамента. На это было надобно страшно много свободных средств и спокойного времени. Или средств недоставало, или спокойствия не было. Внутренние смуты подымались беспрестанно. И хуже того, чуть ли не так же беспрерывно приходилось отбиваться от иностранцев, у которых лапы были потяжеле, чем у домашних врагов, и умели пошире и почище сгребать с земли всякое добро. О, если бы только между искавших случая пограбить. Едва отразили патриоты одно чужое войско, идет другой чужой с армией, еще более многочисленною, и успел разбить патриотов, и раздавить глупцов, приглашавших его, и привольно с конца до конца острова грабит и жжет, насилует и режет. Завладел, и продолжает грабить уж по законному праву. Но вот, будет, наконец, полегче: его потомки обжились в стране, чувствуют себя уже туземцами, начинают иметь жалость, отчасти даже расположение к своим подданным. Подданные понемножку оправляются после долгого грабежа. Иностранцы замечают: «А! уж накопилась добыча нам; пора итти грабить». И идет орда, отнимает все и у правителей и у народа, — и возобновилась прежняя история грабежа, насилия, резни.

Были ли князья Кастель-Бельпассо совершенно чисты от заблуждений своего времени — заблуждений, состоявших в том, что позволительно самоуправство, что позволительно призывать чужих на помощь против своих? — они были люди своего времени. И нечего спрашивать, всегда ли могли они избегать ошибок своего времени. Нет. Но народ считал их своими защитниками и любил их. Подобно своему предку Манфреду, не были они людьми безгрешными. Но, вообще говоря, они были достойными потомками Манфреда и Гоэнштауфенов. И как Манфред омыт перед судом истории от всех грехов своих слезами народа о его смерти, так очищена и добрая слава его потомков от всех пятен слезами, с которыми провожали каждого из них в могилу его подданные.

Почти все князья Кастель-Бельпассо были люди добрые. Все, без исключения, люди храбрые, мужественно защищавшие своих подданных. Все люди образованные. И если очень долго не могли они перестроить уродливую твердыню, если не могли разрушить казематных наружных стен, то внутри своей страшной тюрьмы они понемножку устраивали жизнь, приличную цивилизованным людям. А когда — в начале XV века — явилась надежда на спокойные времена, тогдашний князь, Лоренцо II, стал подумывать о разрушении своей тюремной резиденции, о замене ее хорошим дворцом. Поэт, предок библиотекаря, ободрил своего господина и друга. Лоренцо обратился к знаменитому архитектору того времени Брунеллески. Гениальный художник начертил превосходный план, прислал своего ученика Микалоцци, тоже знаменитого архитектора, управлять работою. Постройка была колоссальная; происходили задержки от военных смут, от истощения финансов. Дело тянулось лет семьдесят. Но князь Лоренцо, его сын, его внук были тверды в своем великом желании; Микалоцци и его сын, внук, — также верно преданы великому делу. И при внуке Лоренцо II, князе Манфреде VI, третьем строителе, внуке первого, постройка была довершена.

И заслуживал дворец того, чтобы его возведению были посвящены все мысли, все средства трех поколений. Он одно из самых гениальных созданий мысли Брунеллески. Это дивное совершенство величия и красоты.

Ученый библиотекарь посвящает много страниц описанию палаццо, построенного по плану Брунеллески. Суждения почтенного ученого чрезвычайно дельны; и совершенно, справедлив энтузиазм, которым одушевлены они. Я приведу лишь те подробности, которые необходимы для ясности дальнейшей истории резиденции князей Кастель-Бельпассо.

Верхняя терраса холма очень обширна; имеет вид четырехугольника: длина его — поперек гряды, перпендикулярно реке. Соответственно гребню гряды есть и на террасе верхняя линия; она идет, параллельно реке, через ширину террасы, недалеко от юго-западного края террасы, почти параллельно этому краю. На обе стороны от этой верхней линии покатость, едва заметная для простого глаза, но в перспективе, на большом расстоянии, дающая значительную разницу между этим верхним уровнем и нижним краем террасы, северно-восточным.

Потому, делать квадратное или загнутое здание значило бы портить впечатление неодинаковостью высоты фундамента.

Другое важное для архитектора соображение — вид на здание и вид из окон здания. Холм лишь немногими футами выше соседних вершин гряды по обе стороны. И вся гряда была (как остается и теперь) покрыта высоким вековым лесом. На обе эти стороны фасады были бы сами не видны и лишены обширных видов из окон. Но и обширны и превосходны перспективы по направлениям вперерез гряде: на северо-восток, через реку, на Катанийскую равнину и дальше, до самой Этны; и на юго-запад, на широкую долину со множеством низеньких волнистых изгибов, маленьких озер, ручьев, деревушек, до хребта, в котором возвышается гора Лауры.

По этим топографическим данным, Брунеллески и определил положение, направление, общее очертание дворца. Эта постройка по верхней линии террасы, — центральный павильон с крыльями, развернутыми в прямую линию. Здание трехэтажное. Стиль его — коринфский орден. Длина---около тысячи пальм (более еще наших русских сажень).

Существуют ли в Европе дворцы, более обширные? — делает себе вопрос ученый автор, подробно описав красоту всего здания, красоту центрального павильона, павильонов на оконечностях, частей, соединяющих боковые павильоны с центральным, — не забывши ни одного портика, ни одной колоннады. — Более обширные дворцы существуют; более прекрасного — нет в целой Европе. — Эскуриал — это дикое безобразие. Ватикан, Латеран, Лувр, Тюльери — это груды построек разных эпох, разных планов; некоторые части в них — довольно хороши; в целом каждое из этих сооружений — безвкусица. Так, ученый автор перебирает все здания, о которых может быть речь, когда вопрос идет о колоссальном дворце. Результат обзора — совершенно справедливый вывод: из дворцов, превосходящих резиденцию князей Кастель-Бельпассо обширностью размеров, нет ни одного, который годился бы хоть быть упомянут вместе с нею по архитектурному достоинству. Есть несколько дворцов, имеющих равное ей архитектурное достоинство; но все они несравненно меньше ее размерами.

Один только дворец во всей Европе — соперник этой резиденции; палаццо Питти во Флоренции, другое создание того же гения.

Но если палаццо Питти равняется резиденции князей Кастель-Бельпассо колоссальною красотою своего плана, то какое же сравнение между этими двумя дворцами по выгодности места, занимаемого ими. Палаццо Питти стоит в городе, стесненный отовсюду; нет перспективы, чтобы видеть красоту его во всем ее величии. Она видна только на чертежах. Кастель-Бельпассо занимает положение, какого требует архитектурная величественная красота. Это единственный в Европе дворец громадного и безукоризненного совершенства, вполне проявляющий свою красоту очарованному взгляду знатока, любителя не планов зданий, а самих зданий.

И этот пейзаж, дающий видеть несравненную красоту величественного дворца, так прекрасен, что придает резиденции еще завиднейшую привлекательность. — О, как восхитительна эта местность! — милая долина на юге, прелестная Катанийская равнина по другую сторону; между ними, широкая, могучая и спокойная река; по гряде возвышений дивные вековые леса; подле дворца, с востока, перерыв этой могущественной лесной полосы, живописно-дикое ущелье; к западу эти холмы лесов тянутся без перерыва до края горизонта. По соседству палаццо могучие леса превращены в дивный парк; искусство воспользовалось всеми силами природы, чтобы дать ей роскошь разнообразия, и обогатило ее дела делами мысли человеческой: повсюду гроты, бассейны, цветники, киоски, статуи. А склоны холма покрыты лавровыми рощами, богатыми фруктовыми садами, — и вся верхняя терраса, прежде бесплодная скала, теперь великолепнейший цветник.

Палаццо, каким гордился бы Париж, как лучшим своим украшением, стоит в живописной роскоши пейзажа, какого нет за Альпами нигде, каких мало в самой Италии. В раю — дворец, достойный рая.

Три поколения строили этот несравненный дворец. И все следующие поколения владельцев — четырнадцать князей Кастель-Бельпассо, бывшие владетелями этого дворца в течение трех столетий, — все чувствовали сами и слышали ото всех, что и нет лучшего дворца, и нельзя желать, и что все, о чем можно заботиться — это об усовершенствовании пейзажа, окружающего это совершенство красоты, о внутреннем обогащении этого дивного здания, неприкосновенного в идеальном совершенстве своей грациозно-величественной формы.

Все князья Кастель-Бельпассо знали это и свято исполняли свою обязанность хранить неприкосновенным это дивное создание Брунеллески, заботясь только об усовершенствовании пейзажа кругом дворца и придании дворцу блистательнейшей славы внутренними обогащениями. Эти две заботы достаточно возвышенны, и многообразны, и безграничны для желаний, чтобы поглощать все мысли самых могущественных умов. И многие из князей Кастель-Бельпассо обессмертили себя навеки, предаваясь этим великим заботам с гениальною силой ума и геройскою твердостью характера.

Лучезарны ореолы князей, трудившихся над исполнением этих двух обязанностей всеми способностями и средствами своих могущественных душ. Кто затруднится ответом, если спросить:

Знаешь ли ты, что сделали князья Кастель-Бельпассо Эццелино, Манфреды III и V, Фридрихи VI, X, XV, и как ты думаешь о них?

Каждый любитель искусств за Альпами и каждый грамотный человек в Италии скажет:

Я хорошо знаю дела этих князей; и расскажет подробно о каждом из них без ошибки, которые из них что сделали для украшения парка, которые что для внутренней отделки комнат, которые обогащали картинную галлерею или скульптурный музей, или библиотеку дворца. — И прибавит: я думаю, что слава каждого из них равна славе первого строителя их палаццо, Лоренцо, потому что каждый из них придавал этому дворцу высшую славу своими заботами об окружающем дворец парке или внутреннем обогащении дворца.

И нынешний князь Альфонсо I, хоть еще только десять лет занимает сан главы фамилии, уж приобрел своему имени славу, равную той хвале, какую заслужил князь Лоренцо, — заключает свою брошюру почтеный ученый. — Вся Европа превозносит имя великого покровителя искусств и наук, основавшего в Кастель-Бельпассо новый музей античных статуй и барельефов, открываемых его заботливостью в развалинах Джирдженти, и новую картинную галлерею, составляемую исключительно из произведений сицилианских живописцев; великого покровителя искусств и наук, неослабно и великодушно ободряющего также и художников всех наций приобретением лучших работ их по всем отраслям рисовального и скульптурного искусств; мецената, назначившего значительные ежегодные пособия ученым обществам Катании, Палермо и всем знаменитым ученым обществам Италии, и главным ученым обществам заальпийских стран; щедрого помощника всем достойным труженикам наук, выдающего в настоящее время более тридцати пенсий знаменитым, но бедным писателям. С каждым годом возрастают его щедроты в пользу искусств и наук и возрастает блеск славы его в Европе. Кто из нас проживет еще полвека, те будут слышать, что вместо названия «меценат», общим именем покровителя муз будет служить слово «альфонсо».

Почтенный автор этого панегирика напечатал свою брошюру по секрету от князя, которому предрекал, что его имя войдет во всеобщее употребление на место имени друга Виргилия и Горация. Брошюра была оттиснута только в 25 экземплярах, все экземпляры были великолепно переплетены и один из них, напечатанный на пергаменте, и особенно богато переплетенный, — в серебряных дощечках с резьбою и с золотым рельефным гербом и вензелем князя Альфонсо. И все 25 экземпляров были присланы ученому автору. Все это секретно.

Полтора месяца тюк с этими книжками лежал в комнате автора нераспечатанный. Поднести князю назначенный для него экземпляр — раздумывал библиотекарь: или сжечь тюк? Много листов исписал Таддео Прочида в эти полтора месяца. Грустные листы. У меня тосковало сердце, когда я читал эту тетрадь его рукописных мемуаров.

Старик, ни к чему не пригодный, кроме должности библиотекаря и музейного хранителя. Жена старуха; его сестры, ее сестры, старые девушки. И все привыкли жить в изобилии. Привыкли жить без всякого запаса на будущее: для чего сберегать Прочидам? Пять веков Прочиды неизменно служили потомкам Гоэнштауфенов и пять веков князья Кастель-Бельпассо неоскудно вознаграждали службу неизменного рода Прочид…

Замечаете вы, люди нынешнего поколения, мало привычные понимать придворный тон в печати, — замечаете ли вы теперь, что несколько ошибались, воображая, будто бы автор брошюры написал ее с мыслью польстить? — Он написал панегирик; это правда. Но все, что он написал, он искренно чувствовал. И кроме той разницы, которая существует между энтузиазмом и равнодушным судом, нет никакого другого различия между его панегириком и оценкою тех же фактов историками, современными нам. Он писал с горячим чувством. Но оно не затемняло его рассудок.

ГЛАВА ВТОРАЯ КНЯЗЬ АЛЬФОНСО, отец князя Эцвелино

Уж много раз спрашивала синьора Бари: «Получили вы вашу книжку, синьор Прочида?» — Он отвечал: «нет еще, синьора». Бари, — или «эта Бари», la Barri как звали ее за глаза, была сдобная женщина с целым возом пепельных волос, с бесстыжими серыми глазами, — немка из баварской столицы, нарочно доставленная оттуда князю Альфонсо через Альпы, Апеннины и море. В Сицилии все черномазые. А потомкам Гоэнштауфенов, как в жены годились только блондинки, для поддержания в роде признаков своего происхождения от Гоэнштауфенов, так и в любовницы гораздо приличнее были блондинки. Это распространение принципа на выбор любовниц было, разумеется, исключительною принадлежностью тех из князей Кастель-Бельпассо, которые особенно дорожили славою своего имени. Князь Альфонсо был первым почувствовавшим такую необходимость приличия, после многих предместников, не имевших столько ума и характера, чтобы даже и в выборе любовниц руководиться идеею своего происхождения от немецких императоров, блондинов.

Мария Годарт вела в Мюнхене жизнь такую бесчестную, по мнению камердинера, которого обязанностью было повенчаться с нею, что он даже запнулся высказать готовность, — случай беспримерный в течение двух или более веков при дворе князей Кастель-Бельпассо. Пораздумавши, согласился, однако, и «эта Годарт» стала «этою Бари». Такой дерзкой, бесстыдной, пошлой, алчной фаворитки никогда еще не бывало ни у одного из князей Кастель-Бельпассо по единодушному свидетельству всех ученых, занимавшихся историею потомков Гоэнштауфенов. Сделалось стереотипным выражение: "Появление Марии Бари в Кастель-Бельпассо было таким осквернением дворца, какому еще не подвергалась эта резиденция. Разверните какую хотите книгу, упоминающую о Марии Бари, вы найдете эту фразу.

Но такой мастерицы прислуживаться сладострастию не знавал князь Альфонсо при всей обширности своих знакомств по этому вопросу. И «эта» Бари — по русски говорилось бы с таким оттенком смысла: «Машка», — нераздельно владычествовала над сердцем князя Альфонсо.

«Она сильна, она очень сильна; она всемогущая», раздумывал библиотекарь: «Но… все-таки, не лучше ли сжечь брошюру? — И князь Альфонсо очень милостивый господин; чрезвычайно милостивый; олицетворение добродушия; но… все-таки лучше: пораздумаю еще». — И он думал полтора месяца.

Княгиня Вильгельмина прислала за библиотекарем. Супруга князя Альфонсо была тоже немка (и тоже блондинка, это уже разумеется само собою: для выбора в супруги своему наследнику это было необходимое условие, по принципу всех князей Кастель-Бельпассо). Но воспитана была по тогдашним правилам благонравия. Выходила замуж существом, уже совершенно забитым, замуштрованным. Чем дальше, тем больше делалась идиоткою. И теперь, года через три-четыре после свадьбы, она имела лицо до такой степени оробелое и обессмыслившееся, что мудрено было даже разобрать, были ль черты ее лица красивы. Нечто кругловатое, желтоватое, с мутными белками, на которых на каждом по голубому круглому пятну, — глазами этого нельзя назвать; остальное, как следует: нос, и уши, и рот; можно ли все это назвать человеческим лицом? Должно. Кроме прислуги ее, — в том числе духовника, — редко кто видывал княгиню. Но все подданные обожали ее за доброту, уважали и за то, что она умела быть всегда важна.

Эта идиотка, на тот раз не стоящая на коленях в молитве, а просто сидящая в темном платье полумонашеского покроя, с десятком бриллиантовых блях, нацепленных от маковки до пояса повсюду, где только возможно пришпилить, и с двумя, тремя десятками перстней всяческих цветов на пальцах, пошевелила несгибающимися от перстней пальцами руки в знак того, что видит и приветствует библиотекаря.

— Я слышала, синьор написал о палаццо. По такому ли случаю написал синьор, как мне говорили? По разговору с этой Бари.

— Да, синьора.

— Скажите этой Бари, синьор Прочида: я прощаю ей все за это. Желаю вам успеха, синьор Прочида.

В голосе ее было что-то подобное чувству. На лице промелькнуло нечто подобное смыслу. Она слегка наклонила голову в знак, что аудиенция кончена. Библиотекарь молча вышел, пятясь по этикету.

Тощее лицо ученого старика, будто обтянутое потускнелым желтоватым сафьяном прямо по костям, всегда будто мертвое, теперь, вероятно, подергивалось: он выражается в своем дневнике, что был взволнован. Постоял несколько времени в аванзале, махнул рукой и быстрыми шагами пошел к себе, разорвал тюк, взял экземпляр с серебряными дощечками и золотым гербом, и отнес к синьоре Бари. — Это было поутру. Весь день библиотекарь чувствовал тяжесть в голове и легкую ломоту во всем теле. Мучительность ожидания доводила его до лихорадки. Но он говорит, что теперь уж не имел робости: как решился отдать экземпляр для поднесения князю, почувствовал радость на душе: «Исполняю долг верного слуги, и будь, что будет. Поступаю как честный человек, и будь, что будет». И с этой минуты он перестал робеть, говорит он; и надобно верить: он был честный человек и не любил хвалиться ничем, кроме тою, что сделал много важных находок на покрытых пылью полках библиотеки. И ночь он проспал спокойно, говорит он.

Утром его позвали к его господину и другу милостивому и доброму.

Князь сидел в шлафроке, уж напудренный. Князь Альфонсо действительно был добрый господин; и величественный и красивый: полный блондин, высокого роста, с большим лбом, с орлиным носом, с толстыми губами, с розовыми щеками. Теперь красивое лицо ласково улыбалось, лишь немножко с ирониею; в серых глазах была веселость, отчасти насмешливая.

— Благодарю за подарок; я прочел вашу книжку с большим удовольствием. Прошу садиться, синьор Таддео.

— Я писал нельстивым пером, благороднейший светлейший князь. Все, что я писал, я чувствую.

— Но вы не все написали, что чувствуете.

— Не все, светлейший благороднейший…

— Оставим церемониальную титуляцию, синьор Таддео; проще «князь».

— Так, я написал не все, что чувствую; потому что чувства, не дерзкие в преданном сердце, не дерзкие, может быть, и в изустном выражении, в котором исходят из души с тоном голоса, свидетельствующим о настроении духа, — превращались бы иногда в дерзкие мысли при выражении их бездушными литерами под беспощадным давлением типографского станка. Но я надеялся, что умолчание не будет утайкою: что для вас, которому одному должна быть понятна цель моей книги, будет ясно недосказанное, скрытое от посторонних мое мнение.

— Ваше мнение? — не будет ли точнее сказать: ваше порицание. — В голосе князя начинало слышаться рокотание гнева, но пока еще сдерживаемое, едва заметное: — скрыто от посторонних? Вы ошибаетесь, синьор Таддео. Вы доказываете, что палаццо — идеал совершенства; что всякая пристройка к нему была бы варварством. Кто ж мог бы не понять, с каким намерением написана ваша книжка. Вы доказываете, что владетелям дворца остаются только два способа приобрести славу — украшать окрестности его и обогащать его внутри; слишком ясно из этого, вы запрещаете думать о том, чтобы увеличивать самый дворец. Вы доказываете, что я приобрел достаточную славу обогащением картинной галлереи и тому подобными прекрасными заслугами; не ясно ли, что я не довольствуюсь этою славою, что я безумный мечтатель и вы образумливаете меня? — «Довольствуйся достижимым, не стремись показать Европе, что ты лишен вкуса, лишен смысла, что ты варвар, вандал», правильный ли это комментарий на вашу брошюру, синьор Таддео? — и у кого не достанет соображения прочесть это между строками вашего панегирика.

Грохотание замолкло. Склонивши голову, сидел библиотекарь с опущенными глазами. Была мертвая тишина. И не билось сердце библиотекаря; замерло под раскатами грозы, в ожидании удара, который тяжеле смертельного. Умереть в милости — это бы не страшно: жена и те старушки продолжали бы пользоваться всем изобилием… «Но я исполнил обязанность верного слуги, и будь, что будет», — библиотекарь говорит в своем дневнике, что сохранял это сознание и в ту роковую минуту, и не раскаивался.

— Вы очень ученый человек, синьор Таддео, вы… Неужели смягчился гнев? Кажется, это ласково. Библиотекарь поднял глаза. Так. Лицо князя еще горит горячкою гнева, но уж просветлело улыбкою милости. Библиотекарь опять потупил глаза; но теперь на сердце у него было уж легко.

— Вы очень ученый человек и при этом очень умный человек, синьор Таддео. Но вы кабинетный человек. Вы не дипломат. — Князь опять замолчал. Библиотекарь видел его колена, руку, лежащую на коленях; в руке золотую табакерку с

портретом княгини, осыпанным бриллиантами. Рука, прежде неподвижно сжимавшая в ладони табакерку, теперь пошевелилась, табакерка передвинулась держась между пальцев; опустилась другая рука и стала вертеть табакерку. — Князь повернул руку с табакеркою ладонью кверху и начал пальцами другой руки пощелкивать по табакерке.

— Я вспылил, Прочида, и был не совсем прав перед вами. Вы честный, преданный, неизменный друг. Вместо досады, я должен чувствовать признательность к вам и благодарить судьбу за то, что имею такого друга. Князь медленно понюхал табак. — Прочида, дайте мне видеть ваш взгляд. Это взгляд преданности и чести. Он не должен быть потупляем. — Библиотекарь сидел не в огорчении теперь, а от стыда, все опустивши глаза; и, вероятно, на сухих желтых щеках старика играл теперь румянец, как у девушки от застенчивой радости.

— Прочида, — сказал князь, — не хотите ли вы понюхать? — Князь протянул к нему раскрытую табакерку.

В самом деле, князь Альфонсо был человек высокой души. Честный слуга имел право говорить в своем дневнике, что его господин и друг, светлейший князь, не по титулу только, но и по сердцу «благороднейший» между светлейшими князьями.

— Синьор Прочида, — начал князь, — прошу вас принять от меня эту мою любимую табакерку в память о настоящей минуте, в память о вашем благородном… — и вдруг не договоривши размеренной фразы, горячо сказал: — Таддео, я не князь, я только твой друг, и благодарю тебя, — и обнял Прочиду.

— Мы, на которых обращены глаза миллионов, не можем держать себя со свободою людей, живущих в более скромной доле, — начал князь, после этого порыва чувства; мы должны быть всегда сдержанны в своих чувствах. Этикет — это цепи, сбросить которых с себя мы не имеем права, потому что нет на нас никаких других цепей. Наше счастье было бы счастьем более, нежели человеческим, если бы мы освободили себя и от этого