Человек с прошлым (Мамин-Сибиряк) — ДО

I.

Гаврюшка ѣхалъ и улыбался… Происходило это не отъ того, что свѣтило горячее лѣтнее солнце, что кругомъ лѣсной дорожки развертывались чудныя горныя картины, что горный воздухъ былъ напоенъ ароматомъ горныхъ цвѣтовъ, а потому, что Гаврюшка ѣхалъ. Вѣдь онъ, Гаврюшка, всю жизнь ходилъ только пѣшкомъ и даже не ходилъ, а только бѣгалъ и прятался, и вдругъ, вотъ сейчасъ, онъ ѣдетъ на собственной лошади. Это былъ какой-то радужный сонъ, очевидная нелѣпость, вообще сплошное недоразумѣніе.

— Ай да Гаврюшка! — думалъ онъ вслухъ. — Нѣтъ, не Гаврюшка, а цѣлый Гаврила Ермолаичъ… Хуже: Гаврила Ермолаичъ, господинъ Пеньковъ. Ха-ха… «Вы куда это изволите проѣзжать, Гаврила Ермолаичъ?» — «А такъ, для порядку… По своимъ собственнымъ дѣламъ». — «А промежду прочимъ, ежели разобрать, такъ ты все-таки — Гаврюшка и при этомъ агроматная свинья… да». — «А какъ вы смѣете такія слова выражать? Въ морду хотите?»… Ха-ха… Идолъ вы, Гаврила Ермолаичъ Пеньковъ!.. Хо-хо…

Эти мысли вслухъ обнаруживали неизлѣчимое легкомысліе Гаврюшки. Впрочемъ, на Чаушскихъ золотыхъ промыслахъ всѣмъ было извѣстно, что у Гаврюшки «заяцъ въ башкѣ прыгаетъ». Недавній спиртоносъ и промысловый «заворуй» превратился теперь въ офиціальное лицо, т.-е. сдѣлался объѣзднымъ для поимки хищниковъ, воровавшихъ и скупавшихъ краденое золото.

— А Евгеній Васильичъ думаетъ, что купилъ меня? — продолжалъ Гаврюшка, раскачиваясь въ сѣдлѣ. — Ха-ха… Сапоги новые выправилъ, кумачную рубаху, азямъ, шляпу, — весь твой Гаврюшка. Какъ бы не такъ… Дешево покупаешь, домой не носишь. А Гаврюшка, братъ, себѣ на умѣ… Его, братъ, на слѣпой свиньѣ, пожалуй, и въ три дня не объѣдешь. Былъ воръ Гаврюшка, а продался и сталъ Гаврилой Ермолаичемъ Пеньковымъ… Хе-хе!.. Нѣтъ, ты погоди, не на таковскаго напалъ. У Гаврюшки своя линія… Сапоги-то онъ надѣлъ, это точно, и шляпу, и кумачную рубаху, да только свою-то кожу ее снимешь. Дуракъ вы, Евгеній Васильичъ, хотя и настоящій баринъ… Извините, что мы это пряменько вамъ говоримъ. Неустойка у васъ касаемо умственности… Обмозговали вы дѣльце, только повернулось оно колеей наоборотъ.

Но, за вычетомъ этихъ предательскихъ мыслей, въ душѣ Гаврюшки оставалось предательски-пріятное чувство, и онъ нѣсколько разъ осматривалъ и даже ощупывалъ свои новые сапоги, новую рубаху, азямъ и всю обмундировку. Всю жизнь проходилъ въ заплаткахъ, а тутъ весь — какъ новенькій пятачокъ… Ловко!.. Да еще револьверъ за пазухой — для обережи далъ Евгеній Васильичъ, значить, на всякій случай… Мало ли по промысламъ варнаковъ шатается… При послѣдней мысли Гаврюшка закрылъ свою пасть шершавой ладонью и удушливо расхохотался. Варнаковъ… Да ужъ чище его, Гаврюшки, кажется, не сыскать на сто верстъ. Настоящій, точеный варнакъ былъ, а снялъ заплатки и сталъ объѣздной. Чистое дѣло!.. Занятый своими мыслями, Гаврюшка не замѣтилъ, какъ остановилась лошадь, вытянула морду и принялась пощипывать молоденькую рябинку. Со стороны онъ походилъ на сумасшедшаго, да и былъ имъ сейчасъ на самомъ дѣлѣ. Одна рожа чего стоила, скуластая, загорѣлая, съ узкими темными глазками. Тощая бороденка облѣпила эту красоту, точно мохомъ. А сколько шрамовъ было на щекахъ, на лбу и особенно на затылкѣ… Много били Гаврюшку, били по чему ни попало, и онъ давно потерялъ счетъ всяческому увѣчью своего многогрѣшнаго тѣла.

— Ахъ, ты, идолъ! — обругалъ Гаврюшка лукаваго коня, опомнившись отъ своего веселья. — Кого везешь-то, каналья?.. Вотъ я тебя взвеселю… Не знаешь начальства.

Нѣсколько ударовъ нагайкой отрезвили лошадь, и она галопомъ понеслась въ гору. Гаврюшка по-киргизски свѣсился съ сѣдла на одинъ бокъ, гикнулъ и опять захохоталъ.

А кругомъ разстилалась чудная картина. Горная лѣсная дорожка вилась змѣей среди живыхъ зеленыхъ стѣнъ. Это была только обочина громадной горы Синюхи. Въ самые жаркіе дни здѣсь стояла какая-то смолистая прохлада, особенно, когда прохватывалъ свѣжій горный вѣтерокъ. Поднявшись на вершину, Гаврюшка придержалъ лошадь. Очень ужъ хорошо было… Справа подпирала Синюха сплошной зеленой глыбой, а слѣва уходила изъ глазъ глубокая горная долина, обставленная со всѣхъ сторонъ лѣсистыми горами. Получалось что-то въ родѣ громадной круглой чашки съ обломанными краями. Это и была чаша съ золотымъ дномъ, по которому съ шумомъ летѣла горная рѣчонка Чаушъ. Прищуривъ одинъ глазъ, Гаврюшка пристально разсматривалъ дальній конецъ горной долины, гдѣ грязнымъ пятномъ разлегся пріискъ. Вонъ и машину видать, и контору, и желтѣвшіе отвалы — словомъ, всю пріисковую городьбу.

«Тепленькое мѣстечко издалось, — подумалъ Гаврюшка, подбирая поводья. — Было погуляно, было поворовано…»

Умная киргизская лошадь начала осторожно спускаться по каменистой кручѣ. Ей не нужно было повода, да и дорога къ своей пріисковой конюшнѣ — дѣло знакомое. Съ Чаушу гора Синюха выходила открытымъ каменистымъ бокомъ, и спускъ былъ для непривычной лошади не легкій. Гаврюшка повторялъ всѣмъ тѣломъ осторожные шаги своего коня, а въ нѣкоторыхъ мѣстахъ долженъ былъ откидываться совсѣмъ назадъ, чтобы не потерять равновѣсія. Какъ здѣсь все было знакомо Гаврюшкѣ, каждый камень, каждый кустъ… Не мало онъ походилъ вотъ по этой самой дорогѣ, пронося на промысла спиртъ. Дѣло аховое, и приходилось это всѣхъ прятаться. Не разъ Гаврюшка спасался бѣгствомъ, не разъ его ловили, не разъ стрѣляли по нему вдогонку, а вотъ онъ ѣдетъ бариномъ, на своей собственной лошади.

— Вонъ и Дуванъ… — вслухъ проговорилъ Гаврюшка, приглядывая изъ-подъ руки то мѣсто, гдѣ дорога пересѣкала рѣку. — Было попито, было погуляно…

Ему вдругъ сдѣлалось скучно, а потомъ какъ будто совѣстно. Да… другіе спиртоносы теперь вотъ какъ озлобились на него. Конечно, имъ завидно, ну, и злобятся. Еще вздуютъ, пожалуй, при случаѣ: отъ нихъ все станется…

Спустившись съ горы, дорога пошла ржавымъ болотцемъ, едва тронутымъ корявымъ болотнымъ лѣскомъ. Здѣсь съ трудомъ можно было проѣхать на одной лошади, да и то днемъ. Для спиртоносовъ это болотце было отцомъ роднымъ: какъ погоня, сейчасъ въ сторону, а тутъ и конецъ — на лошади не угонишься по колеблющейся подъ ногами трясинѣ. Случалось Гаврюшкѣ и тонуть здѣсь, да ничего, оставался цѣлъ и невредимъ. Сегодня отъ болота такъ и парило. Пахло застоявшейся водой, гнилымъ деревомъ, мокрой болотной травой.

Подъѣзжая къ Чаушу, Гаврюшка нѣсколько разъ снималъ шляпу, прислушивался и чесалъ затылокъ. Лошадь тоже насторожилась и прядала ушами.

— Ну, ты, деревянный идолъ… — понукалъ Гаврюшка. — Не храпай!

Дуваномъ называлась небольшая круглая полянка, залегшая въ двадцати шагахъ отъ дороги. Здѣсь «дуванили» скупленное золото… Издали полянку трудно было разсмотрѣть. Гаврюшка привставалъ въ стременахъ и зорко оглядывался кругомъ. Тутъ держи ухо востро, а то какъ разъ пролетитъ гостинецъ… Въ одномъ мѣстѣ онъ остановилъ лошадь и понюхалъ воздухъ. Дѣло выходило скверное: съ Дувана пахнуло дымкомъ, — значитъ, тамъ кто-то былъ. Лошадь тоже почуяла присутствіе человѣка и осторожно вытягивала шею. Гаврюшка чувствовалъ, что у него мурашки бѣгутъ по спинѣ. А вѣдь всего-то дѣла — переѣхать мостикъ черезъ Чаушъ, а тамъ сейчасъ же начиналась отличная дорога.

— Ну, ну!.. — посылалъ Гаврюшка упиравшуюся лошадь.

Его вдругъ охватило малодушное желаніе слѣзть съ лошади и убѣжать, но было уже поздно. На всякій случай Гаврюшка досталъ револьверъ и не спускалъ глазъ съ Дувана. Пропадать, такъ пропадать… До мостика оставалось всего саженъ двадцать, когда послышался сухой трескъ и въ воздухѣ взмыло бѣлое облачко. Гаврюшка припалъ къ лошадиной шеѣ — пуля просвистѣла подъ самымъ ухомъ. Лошадь рванулась и вынесла на берегъ, а сзади раздавался чей-то хохотъ.

— Эй, ты, купленый воръ!..

— Вотъ я васъ, варнаковъ! — ругался Гаврюшка, дѣлая выстрѣлъ по направленію Дувана. — Я васъ!..

— Воръ! воръ! воръ!..

На берегу Чауша показались три фигуры. Гаврюшка сразу узналъ ихъ: это были его недавніе товарищи-спиртоносы.

— Что, Гаврюшка, получилъ гостинецъ?.. Погоди, не такъ еще уважимъ…

— Ахъ, вы, варнаки!.. Я вотъ васъ всѣхъ въ одинъ узелъ завяжу… Попомните купленаго вора.

Гаврюшка еще что-то хотѣлъ крикнуть, но только погрозилъ нагайкой, повернулъ лошадь и быстро исчезъ.

II.

Отъѣхавъ съ версту, Гаврюшка вдругъ разсердился.

«Что же это такое? Хорошо, что мимо пуля пролетѣла, а то вѣдь этакъ-то живого человѣка и убить можно до смерти… И убьютъ, непремѣно убьютъ!.. Вонъ какъ грозятся…»

— Это за двѣнадцать-то рублей жалованья? — вслухъ разсчитывалъ Гаврюшка. — Ловко… И сапоги останутся и вся снасть, а Евгеній Васильичъ другого объѣздного найметъ. Въ лучшемъ видѣ… Тутъ не обрадуешься.

Гаврюшка серьезно разсердился и ругался всю дорогу. Онъ только сейчасъ сообразилъ, зачѣмъ ѣздилъ и изъ-за какихъ пустяковъ его могли убить. Евгеній Васильевичъ посылалъ съ письмомъ на пріискъ Трехсвятскій, къ Марѳѣ Семеновнѣ, и отвѣтъ наказалъ привезти. Тоже, дѣло серьезное… Извѣстно, какія такія дѣла у Марѳы Семеновны. Положимъ, она стаканъ водки подала, а все-таки спиртоносы могли убить за господскую блажь… Гаврюшка перебиралъ эти мысли и ругался.

Чаушскіе промысла раскинулись по теченію Чауша верстъ на десять. Работы велись вверхъ по рѣкѣ, и главная пріисковая контора помѣщалась около старыхъ промывокъ. Это былъ настоящій пріисковый городокъ, сложившійся изъ самыхъ разнообразныхъ построекъ, по мѣрѣ надобности. Амбары, конюшни, магазины, сѣновалы, казармы, квартиры для разныхъ служащихъ — все это сошлось здѣсь безъ всякаго порядка, какъ сбившіеся съ кучу овцы.

Гаврюшка, завидѣвъ всю эту пріисковую городьбу, сразу отмякъ. Что же, въ самомъ-то дѣлѣ, унывать раньше времени, а убьютъ, такъ убьютъ — двухъ смертей не будетъ. Нужно признаться, что немаловажной причиной перемѣны настроенія было совершенно пустое обстоятельство: Гаврюшка издали замѣтилъ кумачный сарафанъ пріисковой стряпки Агаѳьи. Эта проворная баба безъ ума летѣла изъ конторской кухни въ погребъ. Навѣрно, теперь Евгеній Васильичъ обѣдаетъ, вотъ Агаѳья и мечется, какъ угорѣлая. Гаврюшка даже покрутилъ головой и пріосанился въ сѣдлѣ.

Къ конторѣ онъ подъѣхалъ молодцомъ и спѣшился съ ловкостью конокрада. Агаѳья какъ разъ возвращалась изъ погреба съ какими-то тарелками.

— Евгеній Васильичъ обѣдаетъ… — заговорила она, оскаливъ зубы.

— Ладно… Скажи, что, молъ, Гаврюшка того…

Привязавъ лошадь къ столбу, Гаврюшка, не торопясь, отправился на кухню. Пріисковая контора походила бы на длинную казарму, если бы не три крылечка и низенькій палисадникъ, отгораживающій ее отъ дороги. Среднее крылечко вело въ квартиру управляющаго, лѣвое — собственно въ контору, а правое — въ кухню и людскую. Гаврюшка каждый разъ входилъ въ кухню съ устало-довольнымъ видомъ, какъ лошадь въ свою конюшню. Очень ужъ аппетитно здѣсь пахло и жаренымъ и варенымъ…

— Баринъ зоветъ… — сказала Агаѳья, успѣвшая отнести свои тарелки.

— Ахъ, ты, игрушка! — пошутилъ Гаврюшка, проходя въ маленькую дверь, которая вела изъ кухни въ столовую.

Евгеній Васильевичъ сидѣлъ въ концѣ длиннаго стола, сервированнаго совсѣмъ ужъ не по-пріисковому. Великолѣпный сетеръ-гордонъ сидѣлъ на стулѣ рядомъ. Появленіе въ столовой Гаврюшки заставило Евгенія Васильевича оставить вторую порцію великолѣпнаго борового рябчика.

— Ну что? — коротко спросилъ баринъ, держа ножъ и вилку на вѣсу.

— Ѣздилъ на Трехсвятскій, Евгеній Васильичъ… Видѣлъ Марѳу Семеновну и передалъ имъ письмо въ собственныя руки.,

— Ну?

— Вотъ онѣ вамъ записку прислали…

— И только? — равнодушно спросилъ Евгеній Васильевичъ, принимая изъ рукъ Гаврюшки смятый конвертъ.

Гаврюшка переступилъ съ ноги на ногу, почесалъ затылокъ и, тряхнувъ головой, проговорилъ:

— А вѣдь меня чуть-чуть не порѣшили, Евгеній Васильичъ… Только это я поровнялся съ Дуваномъ, а въ меня — какъ запалятъ изъ ружья…

Баринъ посмотрѣлъ на вѣрнаго раба своими усталыми сѣрыми глазами, пожевалъ губами и спокойно замѣтилъ:

— Вѣроятно, холостымъ зарядомъ хотѣли тебя попугать… Знаютъ, что трусъ.

— Я? трусъ?.. Еще бы маленько, такъ и башка долой… Пуля-то чуть ко уху не задѣла.

— Это тебѣ со страху показалось, Гаврюнгка…

— Грозятся порѣшить, Евгеній Васильичъ… Вамъ-то смѣшно, а мнѣ и полъ-смѣха нѣтъ. Живъ человѣкъ — смерти боится…

Евгеній Васильевичъ улыбнулся, молча налилъ стаканъ водки и молча податъ вѣрному рабу. Гаврюшка выпилъ залпомъ, вытеръ ротъ полой азяма и почувствовалъ себя кровно обиженнымъ. А баринъ смотрѣлъ на него и продолжалъ улыбаться.

— Они мнѣ что сказали, Евгеній Васильичъ: купленый воръ… Это какъ по-вашему?..

Но баринъ уже хохоталъ, вздрагивая жирными плечами. Его полное, немного брюзглое лицо раскраснѣлось отъ натуги, на глазахъ выступили слезы. Онъ нѣсколько разъ хотѣлъ что-то сказать, но только безсильно взмахивалъ рукой. Свидѣтельницей этой нѣмой сцены была одна Агаѳья, стоявшая въ дверяхъ кухни съ кувшиномъ молока въ рукахъ.

— Такъ… какъ… они… сказали?.. Ку-пле-ный воръ? О-ха-ха…

Агаѳья тоже прыснула отъ смѣха и юркнула обратно въ кухню. Гаврюшка стоялъ блѣдный, какъ смерть. У него губы искривились тоже улыбкой. Потомъ онъ схватилъ свою шляпу, бросилъ ее о полъ и крикнулъ:

— Ежели такъ, Евгеній Васильичъ, такъ я тебѣ не слуга!.. Изъ-за чего я башку-то свою подставлялъ? Тебѣ вотъ смѣшно, а я-то подъ пулей былъ…

Гаврюшка выбѣжалъ въ кухню, и оттуда черезъ минуту полетѣли въ столовую новые сапоги, новая шляпа, новый азямъ, опояска; а баринъ все хохоталъ, откинувъ голову назадъ. Когда онъ успокоился немного, Гаврюшка шелъ мимо конторы въ одной рубахѣ и даже безъ пояса, размахивая руками и ругаясь себѣ подъ носъ.

— Эй, Гаврюшка! — крикнулъ Евгеній Васильевичъ въ раскрытое окно. — Иди сюда… Мнѣ съ тобой серьезно нужно поговорить, каналья.

— Не согласенъ! — отвѣтилъ Гаврюшка съ гордостью. — За ваши-то двѣнадцать рублей сраму не расхлебаешь.... Да еще башку отвернутъ, какъ пуговицу.

Этотъ эпизодъ скрасилъ для Евгенія Васильевича цѣлый день. Онъ давно уже не чувствовалъ себя въ такомъ прекрасномъ расположеніи духа. Тутъ все было хорошо: и «купленый воръ», и летѣвшія изъ кухни обновы, и гордый видъ Гаврюшки, когда онъ проходилъ мимо оконъ конторы въ одной рубахѣ. Да и полученная записка тоже была хороша по-своему. Писала Марѳа Семеновна, какъ курица лапой. «Сердечный мой другъ… Пріѣзжалъ бы ты самъ, а не присылалъ записокъ. Плохо я разбираю по-писаному, а писать и совсѣмъ не умѣю. Въ писаряхъ не служила… А промежду прочимъ, мы вечоръ росчали бутыль съ вишневой наливкой. Ужо пріѣзжай. Ты ее любишь, эту самую наливку. Капочка просила поклонникъ написать».

— Вотъ такъ посланіе… — смѣялся Евгеній Васильичъ, перечитывая безграмотную записку. — Росчали бутыль… ха-ха!..

Вечеромъ Евгеній Васильевичъ велѣлъ разыскать Гаврюшку и привести къ себѣ на террасу, гдѣ пилъ чай. Розыски Гаврюшки продолжались съ часъ, пока его не нашли гдѣ-то на пріискѣ. Гаврюшка былъ пьянъ: онъ пропилъ свою новую рубашку — послѣднее, что оставалось отъ недавняго великолѣпія.

— Ну, иди, иди сюда… — заговорилъ Евгеній Васильевичъ, подзывая пошатывавшагося Гаврюшку къ столу. — Гдѣ пропадалъ?..

— А ужъ дѣло мое… Вольный я человѣкъ… наплевать, однимъ словомъ! — бормоталъ Гаврюніка. — Не согласенъ, и дѣлу конецъ…

— Да вѣдь не я тебя обидѣлъ, а твои же пріятели?..

— Нѣтъ, они-то правильно… Попъ разстрижоный, конь лѣчоный да воръ прощоный — одна цѣна. А вотъ ты меня обидѣлъ, Евгеній Васильичъ… ахъ, какъ обидѣлъ!

Гаврюшка присѣль на ступеньку и горько заплакалъ. Баринъ только развелъ руками — вотъ ужъ такого конца онъ никакъ не ожидалъ. Гаврюшка, очевидно, сентиментальничалъ, что уже совсѣмъ не шло ни къ его прошлому ни къ настоящему. Евгеній Васильевичъ нѣсколько разъ прошелся по террасѣ, а Гаврюшка продолжалъ плакать, закрывъ лицо руками. Подучалась настоящая мелодрама.

— Перестань, Гаврюшка… Водки хочешь?

— Не согласенъ…

— Да о чемъ ты ревешь-то?..

— А объ этомъ самомъ… Ты думаешь, мнѣ легко? Вотъ новую рубаху пропилъ; и сапоги пропью и азямъ… Раньше-то я и холодомъ и голодомъ жилъ, въ заплаткахъ ходилъ, а все-таки не купленый воръ былъ. А теперь ты же вотъ надо мной посмѣялся…

Евгеній Васильевичъ понялъ наконецъ психологію Гаврюшки и даже согласился съ ней до извѣстной степени. Гаврюшка оплакивалъ теперь свою утраченную голодную волю, тѣмъ болѣе, что и возврата ему къ прежнему ремеслу уже не было. У Евгенія Васильевича было какое-то удивительное влеченіе вотъ именно къ этому Гаврюшкѣ, котораго онъ изъ ничтожества возвелъ на недосягаемую высоту. Правда, былъ тутъ и свой расчетъ, именно, что въ борьбѣ со спиртоносами и скупщиками краденаго золота лучшимъ помощникомъ будетъ именно такой завѣдомый воръ, который зналъ всѣ ходк и выходы. Но все это только между прочимъ, а главное — Гаврюшка нравился Евгенію Васильичу цѣльностью своей натуры, тѣмъ, что спортсмены называютъ «кровью». Все, что дѣлалъ Гаврюшка, до сегодняшнихъ слезъ включительно, выходило и колоритно и своеобразно — словомъ, по-Гаврюшкину.

— Ну, такъ что же мы будемъ дѣлать съ тобой? — спрашивалъ Евгеній Васильичъ, стараясь быть ласковымъ.

— А ничего… Терпѣть я тебя ненавижу!..

— Да какъ ты смѣешь такъ говорить со мной?

Баринъ опомнился во-время и дѣланно засмѣялся. Вѣдь пропасть ему въ этой трущобѣ съ тоски, ежели Гаврюшка его броситъ… Лѣто пройдетъ, а тамъ начнутся безконечные осенніе вечера, зимнія ночи, и безъ Гаврюшки будетъ скучно…

III.

Солнце спускалось за Синюху. Съ горъ потянулись длинныя тѣни. Чаушъ похолодѣлъ. Наступали лѣтнія сумерки, драматизированный моментъ борьбы свѣта и тьмы. Нѣкоторые недостатки горнаго пейзажа, происхожденіе гетеры къ зависѣло отъ неугомонной пытливости пріисковаго духа, именно плѣшины вырубленнаго лѣса, цѣлыя площади разрытой земли, громадные отвалы перемывокъ и т. д. — всѣ эти недостатки теперь драпировались синевой горной дали, рѣчнымъ туманомъ и блуждающими вечерними тѣнями, точно какая-то заботливая материнская рука прикрывала грѣхи своихъ блудныхъ дѣтей, искавшихъ золота вездѣ.

Итакъ, солнце спускалось съ какой-то торжественной грустью, точно закрывалось всевидящее око.

Евгеній Васильевичъ шагалъ по своей террасѣ, заложивъ руки за спину. Его немного разстроила сцена съ Гаврюшкой, именно ему непріятно было еще разъ убѣдиться въ черной неблагодарности этого лукаваго раба. Кажется, ужъ онъ все для него дѣлаетъ, даже больше того, на что самъ имѣлъ право, а лукавый рабъ швыряетъ подарки чуть ему не въ лицо.

— Вѣдь какая нервная каналья! — вслухъ думалъ Евгеній Васильевичъ, припоминая Гаврюшкины слезы.

Съ другой стороны, Евгеніемъ Васильевичемъ овладѣло именно вотъ въ такія лѣтнія сумерки какое-то гнетущее тоскливое чувство. Никакой опредѣленной причины не было, а тоска сосала и сосала. Евгеній Васильевичъ по цѣлымъ часамъ ходилъ по террасѣ и разсматривалъ все одну и ту же картину. Вонъ въ глубинѣ синѣла зубчатая стѣна горъ, потомъ тянулась болотистая равнина, на первомъ планѣ — изрытая площадь пріиска. Кое-гдѣ дымились огоньки у старательскихъ балагановъ. Въ сторонѣ отъ дороги попыхивала паровая машина, — изъ-за большой свалки такъ и взлетали кверху кубы бѣлаго пара. Дневная суета теперь смѣнилась отдыхомъ, и работала только машина, откачивая воду отъ разрѣза. Гдѣ-то лаяла собака, устало и сонно, чтобы показать свое собачье усердіе; гдѣ-то слышалась пѣсня, то замиравшая, то поднимавшаяся. Пѣлъ женскій голосъ, вытягивая какую-то унылую мелодію. Вотъ эта пѣсня сейчасъ и нагоняла тоску на Евгенія Васильевича. Зачѣмъ она поетъ, эта неизвѣстная пріисковая дама? О чемъ поетъ?.. Вѣроятно, и у ней свое бабье горе, своя тоска… Ахъ, скучно въ такіе вечера!.. Развѣ это жизнь, въ этой лѣсной трущобѣ… Еще днемъ, пока идетъ промысловая суета, ничего, а вотъ вечеромъ скучно. Главное, впереди все такія же сумерки, безъ конца…

— И это жизнь!.. Тутъ взвоешь, какъ цѣпная собака…

Пріисковая квартира управляющаго состояла изъ двухъ комнатъ: столовой и кабинета. Кабинетъ служилъ и спальней и гостиной. Столовая была обставлена, какъ слѣдуетъ быть настоящей столовой, а въ кабинетѣ проявлялась очевидная привычка хозяина къ роскоши. Постель всегда была убрана съ большими претензіями: бѣлоснѣжныя подушки, бѣлоснѣжное покрывало, на стѣнѣ бухарскій коврикъ, у кровати медвѣжья шкура. Большой письменный столъ былъ заставленъ ненужными бездѣлушками, портретами въ изящныхъ рамахъ и книгами въ изящныхъ переплетахъ. Въ углу стоялъ турецкій диванчикъ, передъ нимъ круглый столикъ съ альбомами. За кроватью, въ углу, помѣщался мраморный умывальникъ, заваленный всевозможными косметиками. На особой полочкѣ на стѣнѣ были разставлены въ трогательномъ порядкѣ флаконы съ духами, одеколономъ и разными туалетными спеціями. Изъ этого бѣглаго описанія обстановки кабинета можно было заключить, что хозяинъ отличался большой чистоплотностью и жаждой комфорта. Служащіе, пріѣзжавшіе съ другихъ промысловъ, могли только удивляться невиданной роскоши. Они, какъ дѣти, разсматривали каждую бездѣлушку и въ большинствѣ случаевъ даже не могли догадаться объ истинномъ ея назначеніи. Особенно ихъ занималъ туалетный столикъ. Самые вѣжливые хихикали въ кулакъ, когда Евгеній Васильевичъ объяснялъ имъ назначеніе пуховки для пудры, цѣлой системы щетокъ и щеточекъ для волосъ, бороды, усовъ и ногтей, щинчиковъ, палочекъ, мудреныхъ спецій, придававшихъ кожѣ матовую бѣлизну и блескъ.

— Охъ, уморилъ, Евгеній Васильичъ! — просили пощады пріисковые волки, по недѣлямъ не умывавшіе ни рукъ ни лица. — Вотъ бы показать нашимъ бабамъ… Уморушка!..

Евгеній Васильевичъ только пожималъ плечами, выслушивая эти дикія рѣчи. Настоящіе дикари, не имѣющіе даже приблизительнаго понятія о цивилизованномъ существованіи, и очень жалкіе дикари. Ихъ приводила въ нѣмой восторгъ каждая блестящая бездѣлушка. Но всѣхъ забавнѣе въ этомъ отношеніи былъ Гаврюшка, считавшій барина прямо повихнувшимся. Нужно было видѣть, съ какимъ глупымъ лицомъ онъ каждое утро убиралъ кабинетъ, что было его прямой и главной обязанностью. Гаврюшку ставило въ полное недоумѣніе существованіе такихъ вещей, какъ умывальникъ. Ну, для чего умывальникъ, когда можно было вымыть рожу прямо изъ ключика или къ кухнѣ надъ лоханкой? А ужъ для чего баринъ обсыпаетъ рожу мукой, потомъ третъ ее разными составами, чиститъ зубы пятью порошками, пилитъ ногти пилой — этого Гаврюшка не могъ одолѣть и слѣдилъ за всѣми операціями, какія продѣлывалъ надъ собою баринъ, съ такимъ видомъ, какъ смотрятъ на сумасшедшихъ. Потомъ онъ отводилъ душу уже на кухнѣ, въ обществѣ кухарки. Гаврюшка даже вымазывалъ свою рожу настоящей мукой, показывая нагляднымъ путемъ, что дѣлаетъ баринъ.

Да, солнце заходило, и Евгеній Васильевичъ испытывалъ свое гнетущее тоскливое настроеніе. Вотъ уже оно скрылось за Синюхой, и разомъ вся картина потемнѣла, точно ее задернули флеромъ. Предметы начинали принимать фантастическія очертанія. И какъ быстро мѣнялась картина, съ каждой минутой. И на террасѣ почти уже совсѣмъ темно, но Евгеній Васильевичъ не требовалъ огня. Пусть будетъ темно, какъ у него на душѣ.

— Баринъ… а баринъ… — послышался голосъ гдѣ-то въ темнотѣ.

— Кто тамъ?

— Да я, Гаврюшка…

— Ну, что тебѣ понадобилось?

— А я, значитъ, письмо забылъ… Отъ Марѳы-то Семеновны письмо я въ шапкѣ везъ, а другое за пазуху спряталъ.

— Какое письмо?

— Ну, то самое, значитъ, которое мнѣ Никешка дорогой отдалъ. Онъ изъ городу ѣхалъ, встрѣлъ меня и говоритъ: «вотъ твоему барину письмо». Ну, я его и привезъ, а потомъ и забылъ, потому какъ скинулъ твою-то дареную одежду, а письмо было за пазухой. Стряпка ужъ потомъ въ куфнѣ его на полу нашла…

— Ахъ, ты, мерзавецъ, Гаврюшка!..

— Вотъ теперь ты правильно, Евгеній Васильичъ: вся моя неустойка.

Гаврюшка вышелъ изъ темноты только послѣ этихъ предварительныхъ переговоровъ и подалъ барину узкій конвертъ, смятый и покрытый грязными пятнами. Евгеній Васильевичъ даже вздрогнулъ, по формѣ конверта угадавъ, отъ кого могло быть письмо. Онъ бросился съ письмомъ въ свой кабинетъ, дрожавшими руками зажегъ свѣчу и съ какой-то жадностью принялся перечитывать адресъ. Да, это было то самое письмо, котораго онъ ждалъ цѣлыхъ три года. Вотъ этотъ неровный и тонкій женскій почеркъ… Къ довершенію всего, адресъ былъ написанъ по-французски — à Monsieur Е. Luginiue, и письмо дошло только какимъ-то чудомъ. Онъ бережно разрѣзалъ конвертъ и съ замирающимъ сердцемъ прочелъ небрежно набросанныя строки:

«Милый Котокъ, настоящее письмо служитъ прекраснымъ доказательствомъ моей аккуратности и того, что я не забыла тебя… Забытъ тебя — это могла придумать только твоя пылкая фантазія. Скажу больше: я часто, очень часто вспоминала тебя и скучаю по тебѣ… Ты не улыбайся надъ послѣдней фразой, потоку что я разъ даже расплакалась, когда въ нашемъ кружкѣ пили за твое здоровье. Увы? изъ старыхъ знакомыхъ осталось очень немного… два-три человѣка, а остальные куда-то исчезли. Впрочемъ, все это въ порядкѣ вещей… Что ты дѣлаешь, Котикъ? Скоро ли я услышу о твоихъ милліонахъ? Мнѣ много-много нужно тебѣ сказать, на сейчасъ ѣду въ театръ. Цѣлую тебя, моего Котика. Твоя Lea».

Внизу была приписка: «Мой адресъ тотъ же. Я оставлю свою квартиру только тогда, когда ты увезешь меня къ себѣ на пріиски… Еще и еще разъ твоя Lea».

Въ теченіе трехъ лѣтъ это было первое письмо, написанное по-французски, Евгеній Васильевичъ перечиталъ его разъ девять, пока не выучилъ наизусть. Ему все здѣсь было дорого, даже та милая ложь, которой были пропитаны, кажется, самые, буквы. Аккуратность поистинѣ трогательная — она отвѣтила на двадцатое его письмо, отвѣтила ровно черезъ два года; она соскучилась по немъ — о, теперь она, навѣрно, не узнала бы его, если бы встрѣтила на улицѣ: ей много-много нужно сказать ему — не о чемъ имъ говорить, какъ не говорили они ни о чемъ и въ свои лучшіе дни. Понятно было происхожденіе письма: Lea, вѣроятно, была несчастна и, по логикѣ несчастій, вспомнила о старомъ другѣ. Онъ видѣлъ даже столикъ, на которомъ писалось это письмо, видѣлъ камеристку Barbe, которая относила это письмо, видѣлъ всю обстановку… А въ центрѣ всего стояла она, ее своей тонкой граціозной фигурой, удивительнымъ лицомъ и вѣчнымъ красивымъ безпокойствомъ. Красавицей Lea не была, но была больше чѣмъ красавица… Сколько жизни, огня, остроумія и безумнаго веселья! На такихъ женщинъ нельзя сердиться, имъ все прощается, онѣ никого не любятъ, а зато многихъ губятъ съ легкомысленной жестокостью. Да, и первымъ изъ нихъ былъ Евгеній Васильевичъ Лугининъ.

— И все-таки милая, милая, милая… — вслухъ закончилъ онъ эти размышленія. — Другой Lea нѣтъ.

Онъ взялъ письмо, еще разъ перечиталъ и поцѣловалъ.

— Милая… единственная… несправедливая…

На письменномъ столѣ въ модной плюшевой рамѣ стоялъ большой женскій портретъ. Это была капризная женская головка, прикрытая широкополой шляпой à іа Рембрандтъ. Евгеній Васильевичъ долго, и внимательно разсматривалъ это лицо и, къ своему ужасу, замѣтилъ, что начинаетъ уже позабывать его. Знаете ли вы это страшное, ощущеніе, когда измѣняетъ самая память а все покрывается забвеніемъ, какъ траурнымъ флеромъ? Да, благодать забвенія… простая фотографія, а живого лица уже не было. У Евгенія Васильевича выступали слезы на глазахъ…

IV.

Девять часовъ. На террасѣ подъ стекляннымъ колпакомъ горятъ двѣ стеариновыхъ свѣчи. На столѣ холодный ужинъ. Евгеній Васильевичъ не могъ ни къ чему притронуться. Полученное письмо подняло въ немъ цѣлую бурю воспоминаній. Онъ никакъ не могъ успокоиться;

— Позвать мнѣ сюда Гаврюшку, — говоритъ онъ кухаркѣ.

Въ нѣкоторыхъ положеніяхъ одиночество невыносимо. Оно гнететъ, какъ могильная плита. Является страстная потребность видѣть живое лицо, слышать живой голосъ.

Гаврюшка уже спалъ въ кухнѣ и появляется на террасѣ заспанный, недовольный, готовый нагрубить. Евгеній Васильевичъ наливаетъ стаканъ водки и молча подаетъ лукавому рабу. Гаврюшка нѣсколько времени мнется, чешетъ затылокъ, а потомъ съ какимъ-то ожесточеніемъ хлопаетъ стаканъ залпомъ.

— Садись…

— Ничего, постоимъ.

Спросонокъ Гаврюшка отличается нѣкоторой недовѣрчивостью и смотритъ на барина подозрительно. Баринъ, очевидно, заблажилъ… Это съ нимъ бываетъ.

— Садись.

У Гаврюшки свой кодексъ приличій и свой хорошій тонъ. Онъ колеблющейся походкой проходитъ черезъ террасу и усаживается на ступеньку террасы, точно чувствуетъ себя здѣсь безопаснѣе. Евгеній Васильевичъ ходитъ по террасѣ и слушаетъ, какъ Гаврюшка угнетенно вздыхаетъ, потомъ зѣваетъ и третъ рукой рожу, точно хочетъ снять съ нея какую-то паутину.

— Тебѣ не стыдно, Гаврюшка, заваливаться спать ни свѣтъ ни заря? — говоритъ Евгеній Васильевичъ обиженно.

— Въ самый разъ теперь спать, потому утромъ встаемъ съ пѣтухами… У васъ свои часы, баринъ, а у насъ свои.

Евгенія Васильевича гнететъ окружающая ночная тишина, и онъ никакъ не можетъ привыкнуть къ тому, что все около него засыпаетъ въ девять часовъ. Самъ онъ ложится спать только въ два часа утра. Пробовалъ спать, какъ другіе, но изъ этого ничего не выходить. Его и безъ того мучила безсонница. Въ такія минуты онъ поднималъ Гаврюшку и мучилъ его разговорами.

— Гаврюшка, ты глупъ…

— Я-то?.. Нѣтъ, баринъ, ежели всякому другому столько ума, такъ съ нимъ бы и способу не стало. Отъ ума люди и съ ума сходятъ…

— А какъ ты про меня полагаешь: умный я человѣкъ?

Гаврюшка пристальпо смотритъ на барина, щуритъ свои узкіе глазки, улыбается и крутитъ головой.

— Ни къ чему тебя не примѣнить, Евгеній Васильичъ: какъ будто и есть умъ, и какъ будто и не совсѣмъ…

— Ну, ну, договаривай, каналья. Почему же не совсѣмъ?..

— А вотъ по этому, по самому… Настоящій баринъ какъ долженъ со мной разговаривать: «Гаврюшка, ты опять пьянъ, каналья?» И сейчасъ въ морду… А ты только обругаешься, а настоящаго ничего и нѣтъ.

— Драться я не могу… фи!..

— Вотъ я и говорю, что у тебя неустойка. По видимости, точно, вся барская повадка, а душа короткая. Баринъ должокъ звѣрь-звѣремъ ходить.

Евгеній Васильевичъ смѣется надъ этимъ опредѣленіемъ и наблюдаетъ Гаврюшку. Настоящій дикарь, дикарь чистой крови, и дунетъ по-звѣриному, какъ полагается дикарю!..

Сейчасъ разговоръ начался въ другомъ родѣ. Евгеній Васильевичъ вынесъ портретъ Lea и показалъ Гаврюшкѣ.

— Вотъ, посмотри… Нравится?..

Гаврюшка долго и внимательно разсматривалъ портретъ, даже повернулъ рамку и посмотрѣлъ, нѣтъ ли чего сзади, а потомъ равнодушно поставилъ его на столъ.

— Ну что?

— А ничего.... И съ рожи тонка, и плечи покатыя. По-нашему, не стоящая бабенка… Двухъ фунтовъ ей не поднять.

— Вотъ и вышелъ ты болванъ… Это знаменитая красавица, которая всѣхъ сводила съ ума. Понимаешь?..

— Красавица, говоришь?

Гаврюпіка фыркнулъ и, по привычкѣ, закрылъ свою пасть рукой.

— Да, красавица… ахъ, какая красавица, Гаврюшка!.. Она мнѣ дорого стоитъ… Знаешь, сколько? Тысячъ сорокъ… Если бы были еще сорокъ тысячъ — нѣтъ, все равно, не хватило бы никакихъ денегъ. Попимаешь? Сорокъ тысячъ — это два пуда золота…

— Два пуда? ловко… Да она и вся-то двухъ пудовъ не свѣситъ. А что же въ ей любопытнаго, баринъ, въ этой самой дѣвкѣ?..

— А все… Какъ она смѣялась, какъ дурачилась! Жизнь… огонь… И никогда, никогда не была скучной, ни на одно мгновеніе.

— Развертная дѣвка, по-нашему. Есть такія… съ разговоромъ.

— Да… И ничего банальнаго! Три раза она богатѣла и три раза разорялась. Скажетъ только одно слово: скучно! И конецъ всему… Пальцемъ не пошевелитъ и все пуститъ прахомъ. Потомъ на время исчезнетъ и снова появится, но ужо въ другой обстановкѣ.

— Откеда же она деньги брала?

— Доньги? Деньги сами къ ней шли, Гаврюшка… Считали за счастье, если она ихъ брала. Счета деньгамъ не было.

— Конечно, у денегъ глазъ нѣтъ, да и господская дурь при этомъ самомъ… Другой бабѣ сколько ни дай, все ей мало. Бывало дѣло и у насъ. Травншь-травишь деньги, точно въ яму валишь, а она же тебя въ трубу и выпуститъ. Наши пріисковыя бабы тоже ловкія, и деньгами ихъ не удивишь. Она же еще потомъ надъ тобой и смѣется… Уверливы больно.

— Ничего ты не понимаешь, Гаврюшка… Нужно женщину брать разомъ. Нужно показать ей свое преимущество… Нужно овладѣть ея волей, каждой мыслью, каждымъ желаніемъ. Такой романъ у меня былъ съ Lea… Много было другихъ женщинъ раньше, но тѣ такъ, а эта одна. Въ первый разъ я увидѣлъ ее въ ложѣ Михайловскаго театра. Она сидѣла съ какимъ-то гвардейскимъ офицеромъ… Какъ сейчасъ ее вижу… Сидитъ у барьера и никуда глазомъ не поведетъ. Львица… На ней было какое-то необыкновенное сѣро-розовое платье и такая же шляпа. Въ ушахъ солитеры… Волосы соломеннаго цвѣта, перчатки выше локтя… Онъ ей что-то говорилъ все время, а она отрицательно покачивала вѣеромъ… Потомъ этотъ офицеръ застрѣлился. Онъ растратилъ какія-то казенныя деньги… да. Бываетъ… Я узналъ черезъ знакомыхъ, кто она такая, и меня представили ей въ тотъ же вечеръ. О, это былъ роковой вечеръ… Какъ теперь, вижу эти сѣро-зеленые глаза, полуопущенное верхнее вѣко, длинныя рѣсницы, тонкую шейку, маленькія уши и удивительные зубы — это были не зубы, а двѣ нитки жемчуга. Она рѣдко смѣялась и была особенно хороша, когда на лицѣ у нея появлялось какое-то дѣтское выраженіе. Говоря между нами, Lea была порядочно глупа…

Евгеній Васильевичъ совершенно забылъ, что Гаврюшка не понимаетъ и половины его разсказа. Но ему нужно было высказаться. Если бы не было Гаврюшки, онъ сталъ бы разсказывать стѣнамъ. Это была мучительная потребность. Гаврюшка выслушалъ до конца весь романъ съ Lea и нѣсколько разъ покачалъ головой.

— Растерзать ее мало, вотъ что! — заявилъ онъ рѣшительно.

— Ахъ, ты ничего не понимаешь… — стоналъ Евгеній Васильевичъ. — Развѣ есть такія другія женщины? Да развѣ можно быть такой? Что деньги — наплевать… Были, и нѣтъ ихъ. И вотъ, видишь, она вспомнила меня… Готова хоть сейчасъ пріѣхать сюда. Lea великодушна…

Въ это великодушіе Lea Евгеній Васильевичъ и самъ не вѣрилъ, но ему почему-то нравилось придавать ей несуществовавшія качества.

Свѣчи догорали. На восточной сторонѣ неба уже пошли утреннія отбѣли, Евгеній Васильевичъ нѣсколько разъ зѣвнулъ. Пора было спать.

— Ну, теперь убирайся, — проговорилъ онъ, разстегивая бешметъ. — Я хочу спать.

Гаврюшка молча поднялся, почесалъ затылокъ и отправился къ себѣ въ кухню. Онъ пошелъ не террасой, а садикомъ, и дорогой все встряхивалъ головой, какъ взнузданная лошадь.