Куку (Мамин-Сибиряк) — ДО

1916

КУКУ.

Разсказъ.

I.

— Ты живъ, Альфонсъ? — спрашивалъ Куку, останавливая телѣжку черезъ каждыя сто саженъ.

— Сегодня такъ жарко, что даже и умирать неудобно… — отвѣчалъ слабый, надтреснутый голосъ.

Этотъ Альфонсъ, чахоточный, черноволосый и маленькій, въ своей кожаной шведской курточкѣ походилъ на жука. Онъ брелъ за телѣжкой разбитой походкой, широко разставляя кривыя ноги и поправляя сбитую на затылокъ жокейскую фуражку. Несмотря на томительный, настоящій степной зной, маленькому Альфонсу было холодно: въ это время его каждый день била лихорадка. Какъ это непріятно, когда руки похолодѣютъ и сдѣлаются влажными, а внутри все точно застынетъ, — и Альфонсъ сравнивалъ себя съ замороженной рыбой. Онъ умѣлъ даже шутить въ моменты, когда отъ страшной усталости у него темнѣло въ глазахъ и онъ готовъ былъ рухнуть въ дорожную пыль своимъ тщедушнымъ, маленькимъ тѣломъ.

— Эй, братику, держись за карету, а мнѣ все равно! — кричалъ Куку, налегая своей лошадиной грудью на перегородку оглоблей. — Можешь даже присѣсть… мнѣ все равно. Анджелика, ты его пусти, — мѣста будетъ двоимъ, а мнѣ все равно…

— Ты просто глупъ, Куку, со своимъ великодушіемъ, — ругался Альфонсъ, стараясь принять бодрый видъ. — Вотъ спроси Пикилло…

Бѣлый пудель Пикилло каждый разъ, когда произносили его имя, слабо взмахивалъ гладко остриженнымъ хвостомъ съ львиной кисточкой на самомъ концѣ и смотрѣлъ на хозяина усталыми, покраснѣвшими отъ пыли глазами. Альфонсъ его ласкалъ тѣмъ особеннымъ свистомъ, какой заставлялъ выпархивать придорожныхъ птичекъ, а самъ съ завистью смотрѣлъ на наклоненную спину Куку и его четырехугольный, красный затылокъ. Нѣтъ, бѣдняга Куку глупъ, но зато какое въ немъ дьявольское здоровье; скоро пятнадцать верстъ, какъ онъ везетъ телѣжку, и хоть бы что. Пикилло, и тотъ давно высунулъ языкъ, болтавшійся такъ смѣшно, точно конецъ платка изъ кармана: острый умъ Альфонса во всемъ умѣлъ отыскивать комичную струнку.

Эта оригинальная группа, медленно подвигавшаяся по пыльной проселочной дорогѣ, обращала на себя общее вниманіе встрѣчныхъ. Нѣкоторые останавливались, съ удивленіемъ провожали медленно катившуюся телѣжку и почесывали затылокъ. «Вотъ такъ штука!..» — бормотали голоса. — «Да, штука!..» И было чему удивляться.

Представьте себѣ телѣжку на двухъ тонкихъ и высокихъ колесахъ. На оси и частью на оглобляхъ помѣщался длинный ящикъ, аршина въ два, прикрытый сверху чѣмъ-то въ родѣ балдахина. Красныя занавѣски, съ мишурной золотой каймой, болтались на выточенныхъ столбикахъ, а верхъ замѣняла сложенная вчетверо японская ширмочка. На этой послѣдней были привязаны большіе и маленькіе обручи, обернутые цвѣтной бумагой, свернутые въ трубочку флаги и разная другая балаганная дрянь, назначеніе которой трудно опредѣлить; подъ осью раскачивалась на веревкѣ четырехпудовая гиря, заставлявшая Куку въ ныркахъ ворчать: «Ахъ, проклятая, какъ она мотается!..». Оглобли телѣжки такъ устроены, что для самого Куку оставалось небольшое мѣсто у самой перекладины: на спускахъ, когда приходилось сдерживать телѣжку, кузовомъ толкало его въ спину. Чтобы удобнѣе везти всю «музыку», у оглоблей была сдѣлана широкая кожаная лямка, которая и ложилась всей тяжестью на могучія плечи Куку. Скверно, когда центръ пятнадцатипудовой тяжести лежитъ у васъ на затылкѣ и каждый камешекъ, каждая ямка отдается прямо въ голову такимъ острымъ толчкомъ, точно невидимая рука била васъ по головѣ съ удивительной мѣткостью. Куку обвинялъ во всемъ мотавшуюся проклятую гирю: но что онъ значилъ безъ нея, безъ этой гири?.. Въ концѣ каждой станціи богатырь чувствовалъ, какъ у него отекали руки и ноги, особенно въ такой зной, какъ сегодня. Но мы должны сказать, что Куку былъ очень энергичный человѣкъ и, отдохнувъ съ часъ, чувствовалъ себя совсѣмъ свѣжимъ. Если бы не Альфонсъ, тащившійся, какъ опоенная лошадь, телѣжка ушла бы далеко впередъ; но нельзя же бросить товарища на дорогѣ, тѣмъ болѣе, что у нихъ было общее дѣло.

Встрѣчныхъ болѣе всего занимало то, что было спрятано за красными занавѣсками, а потомъ самъ Куку въ его необыкновенномъ костюмѣ: длинный жилетъ съ бронзовыми вызолоченными пуговицами, такая же шапочка, какъ у Альфонса, какіе-то необыкновенно бѣлые штаны въ обтяжку, надувшіеся на икрахъ чулки и тяжелые штиблеты, подкованные гвоздями. Туго выбритое, широкое лицо Куку улыбалось каждому встрѣчному такой добродушной улыбкой, а сѣрые добрые глаза смотрѣли такъ ласково, совсѣмъ по-дѣтски. Остриженные подъ гребенку волосы слипались отъ пота, какъ у Пикилло, а сквозь нихъ просвѣчивала бѣлая кожа. Когда встрѣчались женщины, Куку дѣлалъ необыкновенно смѣшное лицо, закрывалъ глаза и, вытянувъ губы, такъ забавно выкрикивалъ тонкимъ голосомъ всего одно слово:

— Ку-ку!..

Это слово было такъ смѣшно, что занавѣски между передними колонками распахивались, и между ними показывалось хорошенькое личико пятилѣтней дѣвочки и выкрикивало такимъ же тономъ:

— Ку-ку, папочка!..

— Ку-ку, цыпленокъ!..

— Скоро пріѣдемъ?..

— Лошадь скверная, цыпленокъ, да и Альфонсъ умираетъ…

— Бѣдняжка, онъ едва плетется, папочка!..

— А что мама?.. А?

— Лежитъ…

Этотъ дѣтскій голосокъ придавалъ Куку новыя силы. Но каждая улыбка маленькой дѣвочки давила его хуже четырехпудовой гири: о, она такъ хорошо улыбалась, эта красавица Сафо, и у Куку падало въ его лошадиной груди сердце, точно Сафо наступала на него своими крошечными ножками.

Конечно, телѣжка не легка, и гиря мотается, и плечи одеревянѣли, но всего тяжелѣе былъ смѣхъ маленькой Сафо.

— Мнѣ кажется, что эта проклятая степь приведетъ насъ прямо на дно пекла, — говорилъ Альфонсъ, когда солнце стояло уже надъ головой. — Куку, ты усталъ?

— Мнѣ все равно… А степь, дѣйствительно, проклятое мѣсто!.. Альфонсъ, посмотри, что тамъ впереди?

Телѣжка остановилась на верху поднимавшейся ребромъ зеленой возвышенности. Кругомъ ни деревца ни кустика. Придорожная трава покрыта слоемъ пыли, — дождя не было ровно двѣ недѣли. Съ той точки, гдѣ стояли наши путешественники, можно было разсмотрѣть развертывавшуюся пестрымъ ковромъ настоящую киргизскую степь верстъ на пятнадцать. Издали видъ былъ очень красивый, но вблизи всѣ краски блѣднѣли, точно онѣ расплывались, и глазъ напрасно искалъ хоть одной точки, гдѣ можно было бы отдохнуть. Альфонсъ, прищуривъ свои темные глазки, зорко смотрѣлъ впередъ по извилистой лиліи пылившей дороги. Первый холмъ отдѣлялся отъ слѣдующаго широкой лощиной, дно которой было занято высыхающими болотами. По очерку всей мѣстности можно было бы ожидать, что именно здѣсь и прокатится бойкая рѣчонка, но ничего похожаго не было и въ поминѣ. Зато дальше, за второй возвышенностью, какъ остановившаяся въ воздухѣ птица, мелькала какая-то бѣлая точка. Куку и Альфонсъ всматривались именно въ нее.

— Это церковь… — нерѣшительно замѣтилъ Альфонсъ, не довѣрявшій самому себѣ. — Вѣдь похоже на церковь, Куку?..

— Конечно, церковь… — подхватилъ весело Куку. — Это и есть Чумбаши, село, гдѣ у нихъ ярмарка. А тутъ и промысла и кочевники… Мы какъ разъ поспѣли во-время: завтра суббота, торговый день. Будетъ работа…

Куку досталъ коротенькую трубочку въ серебряной оправѣ, набилъ ее табакомъ и закурилъ съ особеннымъ удовольствіемъ, какъ человѣкъ, который заработалъ свой отдыхъ тяжелымъ трудомъ. Чумбаши близко, значитъ, проѣхали четыреста верстъ, а это что-нибудь значитъ… Отдохнувъ у канавки, Куку вытрясъ трубку, запряталъ ее въ жилетный карманъ и осторожно подошелъ къ телѣжкѣ. Раскрывъ драпировку, онъ просунулъ голову внутрь и застылъ: въ телѣжкѣ, свернувшись на походномъ коврѣ, какъ собачонка, спала Сафо, а рядомъ съ ней Анджелика, похудѣвшая и утомленная. На Куку посмотрѣли два темныхъ, большихъ глаза и указали на спавшаго ребенка.

— Не хочешь ли пить? — шопотомъ спрашивалъ Куку.

— Нѣтъ, спасибо… Не разбуди ее…

— Скоро конецъ, Анджелика…

Блѣдное, больное лицо улыбнулось печальной улыбкой. Бѣдняжка такъ мучилась и дѣлала видъ, что спитъ. Ей было такъ душно все время, а тутъ еще слышно каждый шагъ выбивавшагося изъ силъ Альфонса. Ахъ, скоро конецъ, — какъ это хорошо! Можно будетъ спрятаться куда-нибудь въ тѣнь — такъ, немножко въ тѣни, чтобы не задыхаться отъ зноя и пыли. Съ другой стороны телѣжки, между красными занавѣсками, просунулась тяжело дышавшая морда Пикилло, весело замотавшаго хвостомъ, когда къ нему на лобъ легла ласковая тонкая рука. «Скоро конецъ, Пикилло!».

II.

Киргизская степь лѣтомъ, когда начинаются іюньскія жары, представляетъ однообразную и печальную картину. Голубое степное небо по цѣлымъ днямъ безжалостно-чисто — ни одного облачка, а сверху такъ и льется степной зной. Горизонтъ застланъ тяжелой, фіолетово-желтой мглой, точно тамъ, за этимъ кругомъ, гдѣ сливается ковыльная степь съ небомъ, вѣчно дымится зарево невидимаго пожара. Весенняя свѣжесть травы и пестрыя краски первыхъ цвѣтовъ быстро смѣняются рыжеватыми тонами выжженной солнцемъ пустыни. Только развѣвается по вѣтру своими султанами одинъ ковыль, да въ небѣ неподвижными точками стоятъ ястреба. Раскаленный воздухъ томно не успѣваетъ остыть за ночь и съ ранняго утра наливается тяжелой истомой. Глазъ напрасно ищетъ тѣнистаго уголка, полоски воды, клочка настоящей сочной зелени — ровно все, гладко и мертво. Подъ этимъ жесткимъ ковылемъ лежитъ сухой песокъ или глина. Съ высокихъ холмистыхъ мѣстъ жизнь точно сбѣгаетъ въ низины, гдѣ еще сохраняется болотная влажность и зеленѣетъ осока. Кое-гдѣ, въ облакѣ пыли, пройдетъ измученное стадо (гуртъ) киргизскихъ барановъ, покажется рѣдкій всадникъ-киргизъ, и опять все мертво и пусто.

Полурусское сельцо-станица Чумбаши залегло на самой границѣ тѣхъ уралѣскихъ уваловъ, которые переходятъ уже въ настоящую равнину, гладкую и однообразную, какъ разостланный на полу коверъ. Оно спряталось на днѣ вымытаго горной рѣчонкой Сардвой широкаго оврага, и издали можно было разсмотрѣть только бѣлую церковь. Лѣтомъ Сардва совсѣмъ пересыхаетъ, превращаясь въ рядъ гнилыхъ лужъ, которыя время отъ времени наполняются только дождемъ. А между тѣмъ эта ничтожная рѣчонка тянется на сотни верстъ и почти непрерывно усажена разнымъ жильемъ: кошами, деревушками, станицами, промыслами. Открытыя здѣсь лѣтъ сорокъ тому назадъ золотоносныя розсыпи привлекли подвижную массу искателей легкой наживы и бродячій промысловый людъ. Съ послѣдняго пригорка у Чумбашей открывается далекій видъ на промысла: земля изрыта, дымятся высокія трубы, по дорогѣ катятся пріисковыя таратайки и т. д.

Наши путешественники «подъѣзжали» къ станицѣ уже подъ вечеръ, когда дневной зной началъ спадать. Это была небольшая деревушка, въ которой съ трудомъ можно насчитать дворовъ полтораста; но въ центрѣ, недалеко отъ церкви, были только-что выстроенные каменные дома и такіе же магазины. Послѣднія пять-шесть лѣтъ сардвинское золото пошло въ гору, и Чумбаши сдѣлались временной резиденціей мелкихъ золотопромышленниковъ, офеней и скупщиковъ краденаго золота.

— Я чувствую, что здѣсь будетъ пожива, — говорилъ Куку, съ удовольствіемъ разсматривая станицу. — Ты какъ думаешь, Альфонсъ?..

Альфонсъ ничего не думалъ. Бѣдняга завидовалъ Пикилло, который, по крайней мѣрѣ, могъ хоть высунуть языкъ отъ усталости, а человѣкъ лишенъ даже этого маленькаго преимущества. Эти проклятыя Чумбаши занимали Альфонса, какъ мѣсто, гдѣ можно будетъ наконецъ лечь и умереть спокойно. Какъ тяжело пройти пѣшкомъ цѣлыхъ четыреста верста, когда сердце въ груди треплется, какъ подстрѣленная птица, кости начинаютъ срастаться по всѣмъ суставамъ, — послѣднее Альфонсъ положительно чувствовалъ, особенно по утрамъ, когда Куку будилъ его, чтобы «ѣхать» дальше.

— Эй, старина, что ты молчишь? — не унимался Куку. — Я тебѣ русскимъ языкомъ говорю: будетъ пожива… Мнѣ все равно, а пожива будетъ.

— Отстань, дуракъ…

— Къ чему излишняя откровенность?

На Альфонса накатился неожиданный припадокъ бѣшенства: онъ схватилъ попавшійся подъ ноги камень и запустилъ имъ прямо въ голову Куку. Послѣдній благоразумно уклонился отъ удара и проговорилъ:

— Ты сбѣсился, Альфонсъ?.. Мнѣ все равно, но такъ можно голову проломить, чортъ меня возьми.

— Особенно такую пустую, какъ у тебя.

Изъ телѣжки показалось блѣдное лицо Анджелики, и Альфонсъ устыдился. Онъ опять сдѣлалъ глупость, какъ дѣлалъ глупости цѣлую жизнь… Въ видѣ извиненія онъ показалъ блѣдной женщинѣ длинный носъ и опять погрузился въ свою апатію. Э, не все ли равно издыхать хорошему человѣку или скотинѣ? Альфонсъ усталъ, Альфонсъ выбился изъ послѣднихъ силъ, Альфонсъ хочетъ умереть…

А Чумбаши ужъ совсѣмъ близко. Даже гдѣ-то блеснула лужица болотной воды и весело заржала лошадь.

— Это дьяволъ, а не человѣкъ! — ворчалъ Куку, осторожно спуская свою телѣжку подъ гору. — У меня пустая башка!.. Нужно еще посмотрѣть, у кого она пустая-то. Мнѣ все равно, а я когда-нибудь доберусь…

— Куку, перестань ворчать… — послышался голосъ Анджелики изъ телѣжки.

Куку только рванулъ телѣжку и ничего не отвѣтилъ.

— Этотъ дьяволъ прикидывается мертвымъ, а какъ швырнулъ камнемъ — дай Богъ здоровому такъ бросить… Мѣткая бестія этотъ Альфонсъ! Да, пустая голова, посмотримъ!

Станица начиналась жалкими лачужками, кое-какъ огороженными изъ березовыхъ жердей и залѣпленными глиной. Но нашимъ путешественникамъ незачѣмъ было ѣхать въ центръ. Они еще раньше рѣшили остановиться прямо въ полѣ. Можно и огонекъ развести, и лихо выспаться прямо на травѣ, и сдѣлать кое-какія необходимыя приготовленія къ завтрашнему дню. Куку издали замѣтилъ стоявшія въ сторонѣ отъ дороги пустыя телѣги съ поднятыми кверху оглоблями и прямо направился къ нимъ. Э, тутъ и вода недалеко, можно, значитъ, и чаю напиться на свѣжемъ воздухѣ. Красная телѣжка весело подкатила къ телѣгамъ, поднявъ на ноги цѣлую стаю сердитыхъ собакъ,

— Здарастуй, каспада… — ломанымъ языкомъ забормоталъ Куку, раскланиваясь съ двумя чинно сидѣвшими на землѣ халатами.

— Здарастуй, бачка… — отвѣтилъ одинъ халатъ и зорко взглянулъ на Куку своимъ единственнымъ глазомъ: другой, увы, вытекъ. — Куда поѣхала, бачка?..

Куку вылѣзъ изъ оглоблей, сдвинулъ ухарски свою фуражку на затылокъ и, сдѣлавъ глупое лицо, прокричалъ:

— Ку-ку!..

Халаты переглянулись отъ этой неожиданности и съ важностью замолчали. Изъ одной телѣги показалась женская голова, закутанная въ какое-то полотенце, изъ другой выглянулъ лысый старикъ-цыганъ.

— Онъ нѣмецъ и не знаетъ по-русски, — объяснялъ Альфонсъ, выступая въ качествѣ переводчика. — Можно остановиться?.. Да отгоните проклятыхъ собакъ, пока онѣ меня не съѣли…

Цыганская голова что-то пробормотала на своемъ непонятномъ языкѣ, а собаки отошли, скаля свои бѣлые зубы. Халаты еще разъ переглянулись и покачали головами, какъ двѣ фарфоровыхъ куклы.

— Айда, садись, бачка… — проговорилъ кривой киргизъ.

— Амамба… — прибавилъ второй. — Базаръ гулялъ?

— Ку-ку!..

Когда красная телѣжка расположилась окончательно, со стороны Чумбашей подошла цѣлая группа ребятишекъ-киргизятъ, двѣ цыганки съ мѣшками за плечами и молодая дѣвушка-киргизка. Куку въ это время успѣлъ высадить Анджелику, едва державшуюся на ногахъ, бережно усадилъ ее на разостланный по травѣ коверъ и вмѣстѣ съ Сафо побѣжалъ съ мѣднымъ чайникомъ за водой. Альфонсъ лежалъ неподвижно на травѣ, какъ раздавленный. Киргизята съ любопытствомъ глазѣли на телѣжку, на «дженьгише» (барыня) и улыбались. Все было такъ необыкновенно и произвело въ двухъ телѣгахъ противоположныя впечатлѣнія. Кривой киргизъ думалъ: «скупщики краденаго золота», лысый цыганъ боялся за своихъ лошадей. Подошла молодая киргизка легкой граціозной походкой; она прошла у самой головы Альфонса и съ сожалѣніемъ посмотрѣла на него.

— Шайтанъ, шайтанъ! — орали киргизята, когда появившійся Куку одной рукой высоко подметнулъ Сафо и, какъ куклу, поставилъ ее на ладонь другой.

Онъ поднесъ ее на ладони старикамъ-киргизамъ, какъ на блюдѣ, и прокричалъ свое «ку-ку». Эффектъ получился поразительный, и старики замотали головами.

— Джигитъ… о, джигитъ! — бормотала старуха-киргизка, стараясь еще сильнѣе закутать свою голову.

Одинъ Куку ничего не желалъ замѣчать и уже раскладывалъ огонь изъ сухихъ прутьевъ, захваченныхъ гдѣ-то по пути. Онъ сидѣлъ на корточкахъ и раздувалъ огонь до того, что все лицо побагровѣло отъ натуги. Сафо валялась на травѣ. Смятое короткое платьице не закрывало у ней голыхъ икръ, худенькихъ и жидкихъ, съ синеватыми жилками. Красивое личико улыбалось матери, которая никакъ не могла уложить подъ больной бокъ подушку.

Скоро чайникъ закипѣлъ, и вся компанія помѣстилась у огня пить чай. Альфонсъ настолько успѣлъ отдохнуть, что прокатился по травѣ колесомъ, повернулся на одной ногѣ, какъ волчокъ, и такъ смѣшно сѣлъ, раздвинувъ ноги циркулемъ.

— Фокусники… — шептались между собой двѣ цыганки, вытаскивая изъ глубины своихъ кошелей, вмѣстѣ съ кусками хлѣба, оравшихъ благимъ матомъ, совсѣмъ голыхъ грудныхъ ребятишекъ, — онѣ только-что пришли изъ станицы. — Вотъ проклятые люди, Господи, прости!..

Цыганокъ и киргизокъ больше всего интересовала «дженьгише», — такая блѣдная и худая, но еще сохранившая слѣды недавней молодой красоты. Длинное лицо, съ такимъ же красивымъ носомъ, какъ у Сафо, было окаймлено прекрасными темными волосами; темные большіе глаза едва смотрѣли изъ-подъ загнувшихся бархатныхъ рѣсницъ; но губы убыли блѣдныя и точно обтянулись около бѣлѣвшихъ плотныхъ зубовъ. Широкая фланелевая блуза съ красными атласными отворотами совсѣмъ скрывала ея маленькую, изящную фигуру, о которой можно было судить по красивымъ рукамъ и маленькимъ щегольскимъ ботинкамъ. На этомъ лицѣ и въ складѣ всей фигуры лежала такая тоска, точно Анджелика была только-что поднята изъ могилы. Она отрицательно покачала головой, когда Куку предложилъ ей ломтикъ колбасы, и доказала глазами на облизывавшую губы Сафо. Бѣдняжка такъ проголодалась дорогой…

По степному этикету, киргизы не приставали къ фокусникамъ, а только наблюдали ихъ издали, какъ барановъ съ пятью ногами, какихъ показываютъ въ ярмарочныхъ балаганахъ. Да и трудно было разговориться, когда въ обращеніи было всего десять ломаныхъ русскихъ словъ. Одна старуха-цыганка сдѣлала попытку поворожить и съ этой цѣлью подсѣла къ Анджеликѣ.

— Барыня, голубушка, а не хочешь ли, скажу я тебѣ всю правду истинную?.. — бормотала она, протягивая сухую, костлявую руку. — И еще скажу тебѣ, моя касаточка, какая въ тебѣ сидитъ злая болѣзнь… корешокъ есть, касаточка, маленькій корешокъ…

Анджелика болѣзненно сморщилась и только посмотрѣла на Альфонса, точно просила защиты. Этотъ послѣдній не заставилъ просить себя въ другой разъ и, схвативъ старуху-цыганку прямо за носъ, показалъ ей, сколько можетъ сидѣть въ цыганскомъ носу очень недурныхъ вещей. Изъ носа ворожеи посыпались мѣдные пятаки, чайная ложечка, коробка шведскихъ спичекъ, штопоръ и т. д.

— О, проклятой человѣкъ!.. Проклятой!.. — ругала старуха, отскакивая въ ужасѣ…

— Шайтанъ… — бормотали старики-киргизы, мотая головами. — Проклятый шайтанъ!..

Наступившая ночь успокоила всѣхъ. Анджелика глухо покашливала въ своей телѣжкѣ, прикрывая голыя ноги Сафо своей блузой. Альфонсъ спалъ подъ телѣжкой на коврикѣ; Куку растянулся прямо на травѣ. Гнилую степную рѣчонку затянуло туманомъ, и гдѣ-то долго скрипѣлъ неугомонный коростель. По дорогѣ къ Чумбаши двигались телѣги, и чѣмъ ближе было утро, тѣмъ больше было телѣгъ. А звѣздное небо такъ любовно и кротко свѣтилось своими миріадами звѣздъ, точно оно переливалось фосфорическимъ свѣтомъ. Пахло травой, собаки во снѣ начинали бредить.

— Будетъ работа… — снилось Куку, и онъ чувствовалъ, какъ четырехпудовая гиря свиститъ въ его могучихъ желѣзныхъ рукахъ.

III.

Небольшая площадь около церкви была залита народомъ. По широкой улицѣ, запруженной возами и телѣгами, не было проѣзда. Происходила бойкая, настоящая ярмарочная торговля. Вездѣ пестрѣли грошовыми товарами походныя лавчонки; приказчики въ большихъ каменныхъ лавкахъ не успѣвали разсчитываться съ покупателями, а на улицѣ, подъ открытымъ небомъ, шла торговля съ возовъ. Два кабака и портерная работали еще веселѣе. Изъ близкихъ и дальнихъ станицъ съѣхались оренбургскіе казаки въ своихъ студенческихъ фуражкахъ; тутъ же съ важностью разъѣзжали верхомъ киргизы въ войлочныхъ шляпахъ и всевозможныхъ мѣховыхъ малахаяхъ; цыгане-мѣнялы галдѣли около кабачковъ. Главное движеніе всей этой массѣ придавали пріисковые рабочіе, сносившіе сюда свой недѣльный заработокъ, — грязные, оборванные, пьяные, безпаспортные, какъ вездѣ. Эта рвань и голытьба составляла центръ всѣхъ операцій и всѣми путями давала чувствовать свою силу, особенно около кабаковъ, гдѣ съ ранняго утра стоялъ стономъ-стонъ.

Недалеко отъ церкви, на площадкѣ, въ воздухѣ весело полоскался пестрый флагъ, а подъ нимъ на особыхъ шестикахъ висѣли зеленыя, розовыя и желтыя афиши. Центръ составляла уже знакомая намъ красная телѣжка, превращенная въ палатку. Раздвинутая ширмочка закрывала въ нее ходъ, а передъ нимъ былъ разостланъ единственный коврикъ труппы, по которому сейчасъ расхаживалъ одѣтый въ трико «геркулесъ Куку», какъ значилось въ афишахъ, и время отъ времени обращался къ тѣснившейся со всѣхъ сторонъ толпѣ:

— Каспада… сичасъ будилъ начать!.. Рѣдкій преставлень… удивленіе и восторгъ!.. Каспада, слюшай…

Чтобы обратить еще большее вниманіе, Куку трубилъ въ мѣдный охотничій рогъ, издававшій пронзительныя ноты. Въ розовомъ трико, заштопанномъ на колѣнкахъ, въ мягкихъ бѣлыхъ башмакахъ и расшитой блестками короткой курточкѣ, ярмарочный геркулесъ приковывалъ къ себѣ всѣ взгляды, Его голыя до самыхъ плечъ могучія руки, выпуклыя желѣзныя икры, высокая грудь и открытая бычья шея приводили знатоковъ въ восторгъ.

— Ай да нѣмецъ!.. — слышались одобрительные возгласы въ толпѣ.

На афишахъ громадными буквами было напечатано: «Блистательное и единственное въ Европѣ представленіе „Дочь воздуха“ — Анджелика Перегрина. Одобрено многими коронованными особами. Неподражаемый иллюминаторъ-престидижитаторъ Альфонсъ или удивительное поглощеніе греческаго огня. Заслужилъ высокое вниманіе его величества персидскаго шаха. Онъ же — и необъяснимое явленіе природы: человѣкъ-змѣя или гуттаперчевый человѣкъ. Въ Вѣнѣ произвелъ величайшій фуроръ, а также и въ Константинополѣ. Наконецъ! Обратите вниманіе: маленькое чудо или купидонъ Сафо и геркулесъ Куку, онъ же членъ ордена Левъ и Солнце». На особой бумажной полоскѣ крупнымъ шрифтомъ странная надпись: «Получай на всѣ — сдачи не будетъ», или «вотъ такъ пилюля: что въ ротъ, то спасибо». Рядомъ съ афишами висѣли удивительныя картины. На одной летѣла на воздухѣ женщина съ вывихнутыми ногами и руками, на другой геркулесъ металъ четырехпудовыя гири и маленькую дѣвочку, на третьей кудрявый негръ глоталъ огонь и улыбался.

— Каспада, начинается!.. — ревѣлъ Куку, начиная колотить себя по надутымъ щекамъ, какъ но барабану.

Изъ-за ширмочки, какъ заяцъ, выскочилъ въ бѣломъ мѣткѣ и бѣлой, остроконечной шапкѣ Пьеро. Вмѣсто пуговицъ болтались красные мячики, лицо было набѣлено, а ротъ проведенъ краской до ушей. Публика встрѣтила артиста дружнымъ ревомъ. Представленіе началось обыкновенными штуками всѣхъ клоуновъ: били другъ друга по щекамъ, колотили по головѣ пузырями, падали на землю, кувыркались и т. д. У Пьеро черезъ густой слой бѣлилъ показались крупныя капли пота, но Куку не дохнулъ ни одного лишняго раза. Когда первое дѣйствіе кончилось, Куку опять затрубилъ въ свой рогъ.

— Вниманіе, каспада!.. Вниманіе… Сейчасъ греческій огонь будетъ.

Обступившая толпа улыбалась и галдѣла. Казачьи фуражки, пестрые бабьи платки и непокрытыя пріисковыя головы были рады даровому, невиданному зрѣлищу.

— Греческій огонь… вниманіе!..

Въ толпѣ тамъ и сямъ неподвижно стояли на лошадяхъ киргизы и смотрѣли косыми узкими глазами на ломавшихся людей, изрѣдка перекидываясь гортанными фразами и пожимая плечами. Степняки не могли понять, для чего кувыркаются эти странные люди. Опять загудѣлъ рогъ, и гдѣ-то глухо звякнулъ бубенъ, точно порвалась струна. Толпа затихла. Выскочилъ изъ-за ширмы тотъ же Пьеро и началъ торопливо глотать зажженную вату, а потомъ принялся выматывать изо рта красныя и голубыя ленты. Это всѣмъ понравилось. Посыпались одобрительные возгласы, а Пьеро раскланивался, прижимая руку къ сердцу. Изъ-за ширмочки неслись аплодисменты маленькой Сафо, которая все время смотрѣла на представленіе въ щелочку между половинками ширмъ.

— Мама, ты готова? — спрашивала она нетерпѣливо.

— Сейчасъ буду готова, — отвѣчалъ слабый голосъ.

— Слышишь, рогъ ужъ трубитъ!..

Куку опять трубилъ и съ такимъ стараніемъ, что его добрые сѣрые глаза готовы были выкатиться изъ орбитъ. Пьеро въ это время ловко поставилъ желѣзную распорку съ колескомъ и на нее принялся наматывать конецъ намѣленнаго каната, выползавшаго, какъ бѣлая змѣя, откуда-то изъ-подъ телѣжки.

— Каспада, сейчасъ будетъ дочь воздуха! — оралъ Куку, размахивая своей красной шапочкой съ пѣтушинымъ перомъ.

— Мама, слышишь: опять рогъ… — шептала Сафо, заглядывая въ палатку.

Анджелика Перегрина была уже одѣта въ трико, короткую юбочку и расшитый блестками корсажъ. Оставалось подготовить волосы и выпорхнуть изъ-за ширмъ улыбающейся бабочкой. Рогъ призывно гудѣлъ: пора… Но въ самый критическій моментъ дочерью воздуха овладѣлъ такой пароксизмъ слабости, что она упала прямо на землю.

— Мама, мама, выходи…

— Не могу… — съ отчаяніемъ въ голосѣ послышался слабый отвѣтъ.

Въ палатку заглянула голова Куку и скрылась. Нужно было занять чѣмъ-нибудь натянутый канатъ, а публика не любитъ ждать. Лежавшая на землѣ «дочь воздуха» тряслась отъ страха: ее ужасала мысль, что она не можетъ работать… Ахъ, какъ больно ее били прежде за это «не могу», когда она еще только начинала прыгать по канату! Куку, конечно, очень добръ и не будетъ ее бить, но это не мѣшало ей, Анджеликѣ, переживать весь ужасъ данной минуты. А охотничій рогъ выводилъ раздирающіе звуки, бубенъ въ рукахъ Альфонса выдѣлывалъ отчаянныя трели… Черезъ пять минутъ изъ-за ширмочки, какъ птичка, выпорхнула тоненькая Сафо, вся въ блесткахъ и въ короткой кисейной розовой юбочкѣ. Она посмотрѣла на отца взглядомъ дрессированной собаки, сдѣлала публикѣ реверансъ, съ улыбкой приложила обѣ тоненькія ручки къ груди и бойко засѣменила ножками по ковру. Куку одобрительно кивнулъ ей головой, подставилъ руку, и Сафо была на канатѣ, который едва согнулся подъ давленіемъ этого крошечнаго тѣльца. Альфонсъ сдѣлалъ смѣшную гримасу и, упавъ на одно колѣно, подалъ ей балансъ, перевитый цвѣтной бумагой.

— Madame, пожалуйста, не улетайте отъ меня, — выкрикивалъ онъ, повторяя на коврѣ каждый шагъ Сафо по канату.

Опять гудѣлъ бубенъ и пронзительно трубилъ рогъ, а Сафо балансировала на канатѣ съ дѣтской граціей, не переставая улыбаться заученной улыбкой. Она уже нѣсколько разъ перебѣжала весь каната, дѣлала легкіе прыжки, поднимала одну ногу и съ замирающимъ сердцемъ чувствовала на себѣ пристальный, упорный взглядъ Куку, пугавшій ее и придававшій ей силы. Оставалось послѣднее и самое трудное — сѣсть на канатъ со всего размаху и, когда его упругостью вскинетъ наверхъ, стать прямо на ноги. Анджелика дѣлала эту фигуру безподобно, улыбаясь и посылая публикѣ воздушные поцѣлуи, но на Сафо напала та мгновенная нерѣшимость, которая могла испортить все. Ребенокъ испуганными глазами взглянулъ на улыбавшееся доброе лицо Куку, на кулакъ, который показывалъ Альфонсъ, и съ отчаянной рѣшимостью сдѣлалъ то, что у него не выходило на домашнихъ репетиціяхъ.

— Ура!.. Браво!.. — ревѣли Куку и Альфонсъ, привѣтствуя маленькую канатную плясунью воздушными поцѣлуями.

Публика одобрительно гудѣла, и по этому гулу Анджелика съ радостью догадывалась въ своемъ ящикѣ, что Сафо дѣлаетъ успѣхи. Пикилло тоже былъ боленъ и лежалъ подъ телѣжкой, какъ вытащенная изъ воды сонная рыба. Дѣвочка обѣщаетъ много… Она уже теперь могла замѣнять ее. Сафо ворвалась въ палатку сіяющая и раскраснѣвшаяся, — ей нужно было сейчасъ переодѣваться въ мужской костюмъ для послѣдней фигуры, т.-е. юбочку и зеленый корсажъ замѣнить чернымъ трико, усыпаннымъ серебрянымъ блескомъ. Дѣвочка справилась съ этой задачей въ пять минутъ, выскочила изъ-за ширмочки клоунскимъ прыжкомъ и съ замѣчательною ловкостью перевернулась въ воздухѣ, какъ разогнувшаяся стальная пружинка. Альфонсъ былъ въ такомъ же костюмѣ. Куку размахивалъ четырехпудовой гирей, являвшейся «пятымъ и самымъ солиднымъ артистомъ» кочующей труппы.

— Каспада… вниманіе… — ревѣлъ Куку, дѣлая гирей круги надъ головой. — Послѣдній актъ…

Онъ, продолжая играть гирей, разставилъ широко ноги, и по нему, какъ обезьяна, прыгнулъ прямо на плечи Альфонсъ, а за нимъ маленькая Сафо, очутившаяся на плечахъ Альфонса.

— Куку! — запищалъ главный артистъ, шагая по ковру со своей двойной пошей и не оставляя летавшей въ воздухѣ страшной гири.

Публика выказывала знаки одобренія, слышались крики: «ай-да нѣмецъ, молодчина!». Сафо, уцѣпившись колѣнками за голову Альфонса, улыбалась и посылала воздушные поцѣлуи. Потомъ живая пирамида такъ же легко распалась на свои составныя части, какъ и сложилась, а Куку въ заключительный моментъ перекрестился своей гирей, что привело толпу въ настоящее неистовство.

Однимъ словомъ, все представленіе прошло самымъ блистательнымъ образомъ, а когда Куку пошелъ со своей шапочкой дѣлать сборъ въ пользу господъ артистовъ, на всѣхъ лицахъ изобразилось веселое недоумѣніе.

— Каспада… кто можетъ подѣлиться… — бормоталъ Куку, напрасно обходя кругъ зрителей со своей шапочкой.

— Ловокъ нѣмецъ!.. — послышалось въ толпѣ. — Это за что же ему деньги травить?..

Нѣкоторые простецы думали, что еще готовится какая-то ловкая штука, и смотрѣли Куку прямо въ лицо остолбенѣлыми глазами. Первыми незамѣтно уѣхали верховые киргизы, а за ними съ галдѣніемъ повалила и остальная толпа. Оставались одни ребятишки да человѣкъ пять совсѣмъ пьяныхъ прощелыгъ, отъ которыхъ нечего было ждать. Въ шапочкѣ Куку чистаго сбора оказалось семь мѣдныхъ копеекъ, которыми онъ и встряхнулъ подъ носомъ у Альфонса.

— Пожива недурна… — отвѣтилъ тотъ, потирая мозжившія колѣни.

Куку молчалъ: онъ былъ уничтоженъ… Вѣдь они работали самымъ добросовѣстнымъ образомъ, и такихъ артистовъ въ этихъ краяхъ еще не было, а сборъ семь копеекъ!.. Нѣтъ, это безсовѣстно, это нечестно, это подло!.. Куку возмущала именно несправедливость этихъ дикарей. Сунувъ въ свою шапочку нѣсколько серебряныхъ и мѣдныхъ пятаковъ, онъ вошелъ въ палатку и высыпалъ добычу въ колѣни лежавшей неподвижно Анджелики.

— На первый разъ немного, но здѣшняя публика, видимо, не умѣетъ еще цѣнить искусство… — виновато бормоталъ онъ, точно извиняясь за кого-то… — Мы работали, Анджелика…

Анджелика только посмотрѣла на него съ печальной улыбкой; она видѣла его продѣлку, которая повторялась при каждой неудачѣ.

— Ничего, Куку, какъ-нибудь, не умремъ съ голоду… — прошептала она ласково, какъ умѣютъ утѣшать въ неудачахъ однѣ женщины.

— Да, да… Мы еще будемъ работать, а Сафо удивила всѣхъ.

Пока Альфонсъ, при помощи Сафо, приводилъ въ порядокъ свою походную обстановку, Куку черезъ площадь отправился прямо къ кабаку. Его такъ и рвало за самое сердце этой неудачей: осталось въ кассѣ всего три рубля… Нужно было выпить, чтобы возстановить хотя приблизительно душевное равновѣсіе. Но въ кабакѣ ему не пришлось платить своихъ денегъ его окружила цѣлая ватага пьяницъ, желавшая видѣть, какъ нѣмецъ пьетъ.

— Мнѣ цѣлъ бютилкъ… — распорядился Куку.

— Нѣмецъ, пей!…

Когда телѣжка съ краснымъ балдахиномъ заняла свое старое мѣсто у киргизскихъ телѣгъ, Куку вернулся сильно навеселѣ и со слезами на глазахъ долго и молча цѣловалъ руки у Анджелики. Да, онъ выпилъ, но онъ будетъ работать… Альфонсъ лежалъ пластомъ на травѣ: у бѣднаго клоуна послѣ представленія ныла каждая косточка.

IV.

Ярмарочный день кончался. По всѣмъ направленіямъ отъ Чумбашей тянулись крестьянскія телѣги, таратайки, ѣхали верховые и шли пѣшіе. Киргизы, около которыхъ пріютилась красная телѣжка, тоже начали понемногу собираться въ путь: вечеромъ по холодку хорошо ѣхать. Мужчины сѣдлали лошадей. Женщины и дѣти ѣхали въ двухъ телѣгахъ. Все дѣлалось не торопясь, съ той особенной, степной, медленной важностью, отъ которой городского человѣка просто мутитъ. Клоуны слѣдили за этими приготовленіями и пробовали разговориться съ мужчинами; но изъ этихъ усилій ничего но вышло: они не понимали другъ друга. Изъ этого затрудненія вывела всѣхъ Сафо. Она все время вертѣлась около телѣги и по-дѣтски быстро сошлась съ «кысъ» (дочь) кривого киргиза. На какомъ языкѣ разговаривали — трудно сказать, но иго не мѣшало имъ понимать другъ друга. Сафо съ дѣтской откровенностью разсказывала, какъ мама больна, какъ они далеко ѣхали, чтобы лѣчить маму кумысомъ, и т. д.

— Кумиза? — спрашивала киргизская кысъ и что-то передавала матери.

— Да, на кумысъ послали доктора… и Альфонса тоже.

Эта «кысъ» была завидно-красивая дѣвушка крѣпкой степной красотой. Въ своей сѣрой мерлущатой шапкѣ, съ распущеннымъ краснымъ платкомъ на спинѣ, она заставляла всѣхъ проѣзжавшихъ мимо киргизовъ останавливаться и кланяться кривому Аблаю, который только потряхивалъ головой и прищуривалъ глазъ. Кысъ пряталась за телѣгу, краснѣла, и въ ея густо-карихъ глазахъ, опушенныхъ чернымъ бархатомъ рѣсницъ, такъ и загорались искорки дѣвичьей гордости. Что же, пусть смотрятъ, а она никого знать не хочетъ… Поверхъ кумачнаго платья у ней надѣтъ былъ полосатый шелковый бешметъ съ короткими рукавами, а на груди позванивала цѣлая сѣтка изъ крупной и мелкой серебряной монеты. Темные, какъ вороново крыло, волосы, заплетенные въ мелкія косы, выползали изъ-подъ шапки, какъ черныя змѣйки. Носъ былъ немного широкъ, но глаза большіе, чуть приподнятые въ углахъ, что имъ придавало такое милое, точно спрашивающее выраженіе. Смуглый цвѣтъ кожи и горячій степной румянецъ дополняли достоинство киргизской красавицы, которою старый Аблай недаромъ гордился.

— Мама, кысъ зовутъ Майей, — докладывала Сафо, перебѣгая отъ телѣгъ къ своей телѣжкѣ. — Она славная… А маму у ней, вотъ ту, которая въ бѣломъ полотенцѣ, зовутъ Сырну… да. У нихъ этого кумыса, мама.

Майя о чемъ-то поговорила съ матерью, а та съ Аблаемъ. Старикъ глубокомысленно раскачивалъ головой, жевалъ губами и, когда телѣги были готовы въ путь, подошелъ къ Куку.

— Гуляй къ наша… кумиза есть… — заговорилъ онъ, поправляя сѣдые, подстриженные щеткой усы. — Дженьгише кумиза давай… двадцать побила… коши.

— А далеко? — спрашивалъ Куку.

— Гуляй, видно будешь…

Сырну и Майя очень желали, чтобы красная телѣжка ѣхала къ нимъ, — ихъ одолѣвало чисто-степное любопытство. Аблай говорилъ такъ убѣдительно, что Куку оставалось только согласиться. Изъ словъ старика онъ понялъ, что гдѣ-то недалеко есть «большіе господа», у которыхъ много-много денегъ, значитъ, и кумысъ будетъ и работа. Альфонсъ и Анджелика были согласны на все.

— Гуляй… — закончилъ Аблай свои объясненія и махнулъ рукой на рѣку Сардву вверхъ по теченію.

Въ цыганской телѣгѣ оставался одинъ спавшій лысый цыганъ, да около забытаго огня ползали полуголые цыганята. Когда вернулись цыганки, сгибаясь подъ тяжестью своихъ мѣшковъ, онѣ долго провожали глазами удалявшійся маленькій караванъ. Впереди ѣхали киргизскія телѣги. За ними катилась красная телѣжка, и по бокамъ гарцовали верховые киргизы. Альфонсъ замыкалъ шествіе. Головка Сафо выставлялась изъ телѣги, которой правила Майя.

— О, проклятые люди… — шептала старая цыганка, щупая свой носъ, изъ котораго Альфонсъ выдавилъ вчера цѣлый магазинъ вещей.